Осмос

Наконец Клара решила сжалиться и произнесла судьбоносные для меня слова.

– Да, девочка, хотела бы я тебя успокоить, да нечем, – неплохое начало, чувствовала, как сердце вновь очутилось в прямой кишке. – Что это за «Райское местечко», я не знаю. Со мной таких ужасов, тьфу-тьфу-тьфу, не случалось. Но могу сказать одно: если ты день за днем проваливаешься туда – значит так нужно. Скорее всего, именно там необходима твоя помощь, есть дело, требующее твоего участия.

– Я – десятиклассница, живу с родителями и ничего особенного не умею. Вряд ли кому-то жизненно необходима именно моя помощь. Тем более тот человек ясно дал мне понять, что мне не рады.

– Вот с ним-то, любезная, тебе как раз и надо поговорить. Раз он узнал тебя, значит располагает и другой информацией. Встреться с ним еще раз.

Это был замечательнейший совет, на редкость полезный и удачный! «Громадный мужичина тебя в прошлый раз не добил? Пойди и предоставь ему второй шанс, детка!»

– Я очень напугана, а есть какая-то возможность, чтобы Вы пошли со мной? Я готова сделать все что угодно, только помогите мне! – на глазах выступили слезы, губы задрожали, но я сдержалась и не заплакала.

– Боюсь, солнце мое, я тут бессильна. Это твоя ноша. К несчастью, здесь ты можешь полагаться только на себя.

– Но хоть скажите, что этому месту может быть от меня нужно? Я, правда, ничего толком не умею.

– Ну, предположим, ты недооцениваешь свои возможности. Пройдя через все то, о чем ты рассказала, другая давно бы уже лежала дома под одеялом и тряслась от страха, но ты, мой свет, вполне стойко все переносишь. Уже это само по себе – редкий дар. Ах, увы, я не имею ни малейшего представления, что тебе там следует найти или сделать. Судя по всему, описанное тобой загадочное место умирает, – красавица сверкнула глазами. – Значит, это может быть, например, будущее. Тогда нужно просто переписать ход истории.

– Просто изменить ход истории?! – почти кричала я в исступлении.

– Тише, девочка.

– Но почему я?!

– Ну как же, наверное потому, что ты это можешь!

– Бред!

Зверски закружилась голова – как же меня это все достало! Как же я ненавидела этот мертвый мирок! Зачем эта мутотень свалилась на мои плечи?! Почему эта бабулька издевалась надо мной?! Больше не могла, хоть режьте, к такому повороту я была не готова!

Зная, что поступаю глупо, сорвалась с места и побежала прочь от чертовой скамьи. Просто потому, что не было сил слушать ее мелодичный, упоительный голос, говорящий такие страшные вещи. Захлебывалась яростью. Клара спокойно, но громко сказала: «Через три дня в семь вечера я буду ждать тебя у этого памятника».

Сбегая, я мысленно проклинала эту встречу, обзывала Клару белесой ведьмой, старой дурой и чертовой альбиноской. За что я так возненавидела свою предполагаемую спасительницу, даже мне было непонятно. Возможно, мне не хотелось работать Брюсом Уиллисом и спасать мир. А возможно, червь зависти к этому идеальному, невероятному созданию проник в мой разум. Ведь у нее-то все было замечательно, она промышляла счастьем, красотой и умиротворением, пока я ползала на коленях в месте, где и дышать-то толком было нельзя. Самое интересное, что она не обманула: ровно через три ужасных, мучительных дня я была там, где Клара назначила встречу. Но не буду торопить события. Сразу после того, как я позорно капитулировала, словно героиня Джулии Робертс, которая с каждой свадьбы делала ноги (правда одета госпожа Робертс была гораздо эффектнее), я поняла, какую роковую ошибку совершила. Завернув за угол, отдышалась, ритуально постучала по голове, назвала себя дюжиной нелестных словечек и решила вернуться с извинениями. Но, как ни странно, моей доброй феи или злой прорицательницы уже и след простыл. Кто бы сомневался, упорхнула пташка, словно в воздухе растворилась – и гадай теперь, была ли эта распрекрасная дамочка видением, миражом в моей личной пустыне «реальность» или доказанным фактом. Не все ли равно…

По дороге к дому я вдоволь намучилась угрызениями совести, самобичеванием и осознанием того, что непогрешимая Минди упустила шанс вытянуть из светлоликой бабуси как можно больше информации. Ох уж это воистину душераздирающее чувство, когда так долго стремишься к чему-то, идешь к цели (будь то важные переговоры, экзамен, собеседование, спортивное соревнование) – и вот наступает момент: птичка уже поймана за хвост (как говорится, разделяй и властвуй, один маленький шажок – и вот она победа), но ты… Ты берешь и безбожно все фейлишь! Именно это я и сделала. Послушавшись какого-то одномоментного внутреннего порыва, неведомого инстинкта, секундного помутнения. К счастью, она, вроде как, назначила мне рандеву. В следующий раз следовало подготовится лучше: обкапаться валерьянкой, примотать себя скотчем к скамье, залить полосатые кеды строительным раствором и выслушать все ее теории о моей мироспасительной миссии.

К слову, о свиданиях: как там поживал мой бедный принц, мой прекрасный возлюбленный? Все на свете отдала бы за только один вечер с ним, без страха выйти в туалет и очутиться в Никлеоне! Как мне хотелось именно сейчас, в эту самую минуту ощутить его нежный, смущенный взгляд… Не понимаю, как такому небесному, почти сказочному созданию родители могли дать такое обычное, земное имя – Александр? Ведь так зовут чуть ли не каждого первого в нашей стране! То ли дело мое имя – вот уж точно редкость! Самое смешное, что каждый раз мои предки придумывают новую историю о том, как они сделали такой выбор. Ну и бог с ними. Суть в том, что имя Алекс моему ангелу совсем не подходило, поэтому я очень редко его так называла. Для меня он был тот – кто мог растопить лед в сердце одной лишь улыбкой, тот – кто рядом, даже когда его нет, тот – чьи мысли знала без слов, тот – кто боялся лишний раз взглянуть в мои глаза и даже не помышлял о том, чтобы коснуться рукой моей руки, тот – кто вел детскую игру в тайные подарки не ради поцелуев под лестницей, но ради звуков моего смеха. Неужели мне досталось такое сокровище, а я не способна была им распорядиться?! Неужели возможно единственный в моей жизни настоящий Ромео так и не дождется меня на балконе и найдет себе другую Джульетту?

Ведь я могла быть невероятно счастливой девушкой, если бы не эта дурацкая эзотерика. В фильмах она давала всем силу, а в моей жизни отнимала ее. Ведьмы обретали счастье, любовь, большую грудь, наконец! Ну а я все теряла. Ложь, кругом была ложь. Мне всю жизнь лгали с экранов, с полос газет, со страниц блогов, книг и журналов! Знала – лишь оставаясь верной своим чувствам и выводам, что творится нечто из ряда вон выходящее, и я попадаю в совершенно иное измерение – а не в закоулки собственного, возможно, больного сознания – смогу продержаться на плаву. Необходимо было продолжать не терять рассудок – и тогда, в конце пути, наградой возможно будет возвращение к прежней жизни. Хотя, стряхивая сладостные иллюзии, точно знала, что «как раньше» уже не существовало. Я изменилась: прежняя наивная Минди умерла тогда на кушетке в медицинском кабинете и похоронена с почестями – с ней ушла ее былая привязанность к подругам, которые даже уже перестали звонить. Ушло смутное, немного сонное восприятие жизни, пассивное ожидание взрослости и независимости. Померкли старые интересы, желания, страхи. Завершилась пора детства, когда проблемы, так или иначе, разрешались сами собой. Где была опора на родительские руки, где тебе говорили – ты исполняла. Где формулы жизни были просты и всегда были читы в интернете.

Ничего, прорвемся, я всегда была достаточно независима, а уж сейчас подавно. Семья пребывала в неведении, малышка Ми оказалась чертовски хорошей драматической актрисой. Вдобавок ужасно изворотливой, даже брат не донимал меня расспросами. Дома все странности списывались на «переходный возраст». Мне того и надо было, хотя была уверена, что материнское да и отцовское сердца чуяли неладное: уж очень огромная пропасть разверзлась между нами. Иронично могла похвастать, что дела в школе я нехотя утрясала, словно машинально, с легкостью осуществляя то, что раньше составляло большую часть будней. Со стороны придраться было не к чему. Идеальное преступление.

Тем же вечером вновь унесена в небытие. Страшно сказать, но я полностью привыкла к путешествиям. Все чаще и чаще со мной творилась вся палитра местных ужасов. Рисковала поселиться там навсегда. Поначалу я предчувствовала падение в бездну кошмаров: меня тошнило, на сердце кошки скребли, появлялась головная боль и что-то вроде судорог, но со временем организм ко всему привык. Чуяла приближение мерзопакостной туши Никлеона лишь за несколько секунд до полного погружения, и возвращение было малоощутимо: легкое недомогание, мутило. Не то что в первый раз, когда после странствия слегла с лихорадкой. Однажды мне довелось застрять в лифте: еще в раннем детстве, когда только-только научилась дотягиваться до кнопки своего этажа и ездить самостоятельно. В тот день я была одна, поднималась домой после продленки. Двери лифта, заговорщицки кряхтя и скрипя, захлопнулись, а через секунду кабина неподвижно повисла между этажами, словно муха в паутине. Выключился свет, шум поднимающегося механизма стих, все вокруг замерло. Я оказалась в кромешной тьме – маленький, еще не успевший испугаться ребенок. Так ясно помню ощущение того, что стены раздвинулись – я перестала понимать, где нахожусь, словно стояла с завязанными глазами посреди бескрайней пустоты. Я не видела границ, и казалось, что их вовсе нет. Детское воображение тут же дорисовало картину… До сих пор уверена, что именно так выглядит одиночество. Сумеречное море из колосьев ржи, выплясывающих на ветру. Там со всех сторон одновременно дул ветер, теплый, но мурашки скакали по коже. Видела все каким-то иным зрением, как будто со стороны: даже себя, стоявшую в самом центре. Взгляд пробегал по колосьям на мили вокруг, и позади была только эта пашня, а впереди крутой обрыв. Скалистая строгая бездна. Там было тихо, действительно тихо, не было запахов, вкусов, ярких цветов. Серо-желтый отлив колосьев ржи и тяжелое синее небо. Без звезд и без солнца. Но самое главное – там не было ни души. Не было защитников, не было смысла кричать, никто не пришел бы. Не было смысла бежать, прятаться, даже существовать. Я обманом была похищена из собственного дома – и теперь стала заложницей одиночества. Оставлена до конца времен стоять посреди ржаного поля и быть уязвимой. Местный ветер был коварен, он мог в любую секунду принести опасность, а я была словно вкопана в землю, не пошевелиться. Бессилие. Сглотнула страх, нашла силы вытянуть руки и нащупать стены – только тогда виденье исчезло и я завопила как резаная.

– Мама, мама!

Никто меня не слышал; не знаю, сколько я там просидела – час, два, может больше – пока соседка не вышла на вопли, и уже на ее крик не сбежались все домашние. Меня вытащили очень оперативно. Папа прижал к себе и не отпускал целый день. Но даже в его родных объятьях я не смогла отделаться от страха быть одной во тьме. С тех пор я всегда поднимаюсь пешком.

Вот и сейчас, карабкаясь по ступенькам, ощутила, что лестница вероломно больше не вела в теплую обитель. И без того темная и грязная парадная превратилась в резиденцию мрака и хаоса. Вдыхала спертый, тяжелый воздух пристанища своих страхов. Стараясь не прикасаться к разодранным, будто изъеденным неизвестными каменными червями стенам и местами отсутствующим перилам. Развернулась на 180 градусов и принялась спешно спускаться вниз. Внутренний голос бодро читал ободряющие мантры. В помещении всегда хуже, чем на улице. Проверено неоднократно. Исключеним было только кафе, единственное найденное мной более-менее обитаемое в этом зловонном Никлеоне место. Идти, конечно, было сложно, почти вслепую прокладывала себе путь среди сгустков тяжелого холода. Ботинок, касаясь очередной ступеньки, словно ошпаривал ее, та в свою очередь начинала по-змеиному шевелиться. Похоже, поверхность отталкивала меня или, может быть, о чем-то угрожающе предупреждала. Иногда толчки были настолько сильные, что передавались от ног – пробегая по костям, как разряд тока – до самого черепа. Море физической боли изливалось на тело каждый миг.

В голову вдруг пришла навязчивая идея выяснить, что находилось на месте моей квартиры. Любопытство кошку сгубило. Остатки инстинкта самосохранения вежливо поинтересовались у сознания, подходящее ли время для безрассудной отваги и бабского любопытства? Неизвестно, сколько еще я смогла бы продержаться почти без воздуха в кромешной темноте. Не лучше ли было скорей убраться отсюда, пока сердце еще работало и легкие принимали ядовитый кислород? Шансы выбраться с каждой минутой стремились к нулю. Необходимо было принять решение. Заветная дверь была полутора этажами выше. Что там: освобождение или верная кончина? Ругая себе гнусными словами, сделала обратный разворот. Почувствовала, что мышцы вот-вот лопнут, во рту поселился металлический привкус. Вслепую направилась вверх. Шаг-удар, шаг-удар, здешняя атмосфера била меня по всему телу сразу: почки, печень, селезенка. Витало ощущение, что вес воздуха утроился. Давление росло и росло – полная иллюзия пребывания на глубине метров двадцати под толщей воды.

Силы находились на исходе. Все отчетливей слышны были призрачные голоса обманчивой тишины. Они гнали прочь. Были ли это гипоксические галлюцинации, а может здесь и вправду заговорили стены? Мир отвергал меня, как, впрочем, и я его. Так что ж за черти снова и снова сталкивали нас вместе? Что не давало мне убрать отсюда свои кости? Чертова загадка. За ключ к ней я расшибала лоб о бетонный воздух, пробираясь дальше и дальше по жестокому лабиринту лестничной клетки. Упала на четвереньки, вытянув рукава, чтобы не прикасаться пальцами к полу. Тошнота не давала сглотнуть слюну, знакомые с детства очертания расплывались в окутавшей глаза пелене. Ползла по памяти, стараясь как можно реже вдыхать гадкий газ. Желудок выворачивало наизнанку, а ноги задеревенели, почти совсем парализовало. Закованная во внутренние кандалы, я больше не могла сдвинуться с места ни на миллиметр. А до заветной цели оставалось еще дюжины полторы ступеней. В изнеможении упала. Моя туша улеглась посреди лестничного прохода в самом опасном месте Вселенной. С расслаблением мышц пришло облегчение. Вибрация от здания стала похожа на удары тупым ножом. Плоть больше не принадлежала мне, валялась, как мешок с гвоздями, и я уже закрыла глаза. Будь что будет. Словно ответ, послышался сильный скрежет, гул, эхом разносящийся по всему зданию. Звук шел сверху, сердце мое билось как ошалелое. Стали раздаваться прерывистые удары. Громче и громче. В этом доме были постояльцы, и один из них шел прямо ко мне, брошенной без сил на ледяной поверхности. В этот миг для меня ничего не существовало. Только я и тот второй, кто в здании. Ужас, отвращение, холод, боль, тошнота, судорога, горечь – все это испарилось. Было всего одно дело – спасти свою жизнь, любой ценой. И все, что я могла – это добраться до своей квартиры первой. Как бешеная вгрызлась в эту мысль. Не чуя ничего, ползла ступень за ступенью. Все мое существо было подчинено единому устремлению. Одежда цеплялась за неровности в камне, прилипала и оставалась там лоскутами. Ноги без движения волочились сзади, кровь прилила к голове, глаза вылезли из орбит, я безрезультатно пучилась в темноте. Оказалась почти у самой двери. Она должна была быть совсем иной, но уже не важно. Шаги были слышны в нескольких метрах. Потянулась к почерневшей ручке, навалилась изо всех сил. Конечно. Было заперто.

Какая-то мышца внутри меня оборвалась.

Мой труп покоился на месте неоправданных надежд. Каждая клеточка съежилась в пять раз, мечтая стать незаметной. Я вся превратилась в уши, фиксирующие ровные шаги незваного гостя на безжалостно малом расстоянии. Замерла. Не дышала вообще. Вся теперь была отдана на милость этой твари. Пусть ест меня, убивает или еще что-нибудь похуже: ничем не могла помочь себе, нигде было не найти убежища. Звук прекратился, шорох и тишина. Он остановился прямо надо мной. Презрительный взгляд создания проходил сквозь одежду, до самой кожи, обжигая ее. С полминуты стоял, смотрел, предвкушал, смаковал момент. Протянул костяные лапы, прижал меня к мерзопакостному своему тлеющему телу. В нос било нестерпимое зловоние, не сопротивлялась. Его правая ладонь проскользнула под куртку, обвив мой голый живот. Никогда ни до, ни после ничего отвратительнее и страшнее со мной не случалось. Он потащил меня на широком своем плече, и последнее, что я запомнила, это трение грубого сукна о мою щеку. Отключилась.

С трудом открыв глаза, влажные от слез, нашла себя несколькими этажами ниже, валяющейся на полу в прокуренном подъезде. Конечности, вывихнутые, даже не болели – жалобно скулили. Чувствовала, что кожа вся разодрана в лохмотья. Спина натерта на мелкой терке. Этот мирок как никогда был близок к завершению своего намерения – моей полной и необратимой ликвидации, но все же передумал. Волк ушел, раздумав сдувать соломенный домик поросенка. Могло ли быть, что Никлеон послал своего мертвеца спасти остатки меня? Что если Клара была права – я нужна ему? Я нужна. Эта фраза, как свежайшее пирожное, таяла на языке. Я нужна.

И в тот день я разревелась так, как никогда не рыдала. Слезы тщетно пытались очистить меня от въевшейся гнили. Теперь я сама пропиталась тленом. Переродилась в издыхающую падаль. Ни мылом, ни кислотой было не вывести смрад, который обосновался внутри, составлял часть моего естества. Я была всего лишь диким зверьком в лапах хищника. Чувствовала смерть. Она была уже не рядом, она была во мне. Мелкие острые осколки стекла плавали в желудке. Яд разъедал все кишки. До каждой складочки, до самого дальнего уголка органов доходила пульсация боли и омерзения. Скрутившись под душем, я вымывала пыль Никлеона из каждой ранки, выковыривала из-под кожи. Меня просто выжгли из нормального движения жизни. Оборвали естественный ход вещей и ткнули носом в пакость, в противное природе и людям загробное чистилище. Зачем? Чья это была забава? Как могло такое место существовать вопреки красоте, гармонии, жизни, наконец? Эта зараза, эта болезнь, разъедавшая кожу, – она была во мне, я знала, я чувствовала. Мне было противно, до тошноты омерзительно собственное тело. Моя кровь была теперь другая, не как у всех людей. Как бы я хотела промыть себя изнутри: каждую мышцу, косточку, клеточку! Как бы я хотела перестать быть частью мерзости под названием Никлеон! Это было хуже СПИДа, гангрены и чумы. Все тело было противно природе. Я и была та самая мерзость, пакость, от которой всем следовало шарахаться и стыдливо отворачиваться.

Капля пятая, долгожданная

В шесть пятьдесят вечера, я сидела на скамье в сквере. Руки были скрещены на коленях, взгляд пустой, тяжелое прерывистое дыханье. Негодяй-ветер терся о мое лицо, как приставучий котенок. Трепетала перед назначенной аудиенцией. Весеннее дуновение переродилось в маленький карманный смерч. Он преподнес нежный аромат диковинных трав. Атмосфера пропиталась свежестью утреннего леса, благоуханием альпийских цветов. Сакраментальность, какая только была в природе, окутала меня благовонной шелковой шалью. Кто-то там наверху, видя мое скверное настроение, решил побаловать маленьким чудом. Нас с Софией Августой Фредерикой фон Ангальт-Цербстской-Дорнбург сегодня ожидала необычная встреча. Обе: и она – бронзовая, и я – потрясенная, наблюдали, как рядом на скамейке медленно обретала форму кокетливая Клара. Вот визитерша уже приобрела четкость и свое фирменное сияние лоска. Ведь и не стыдно человеку материализовываться из воздуха в самом центре города! Наконец свершилось в моей жизни безобидное и доброе волшебство! Думала – не доживу.

– День добрый.

– Ну здравствуй, моя девочка, – Клара совершенно не стеснялась своего эффектного появления. Но вот я была не настолько ханжа, принялась озираться по сторонам, боясь увидеть вылезающие на лоб глаза прохожих. Как ни странно, петербуржцы выглядели совершенно невозмутимо, как лондонские бифитеры, мастерски игнорируя нас с безумной фокусницей, что бы та ни вытворяла. Подобная близорукость очевидцев ставила меня в тупик.

– Вижу, совсем плохи твои дела, не стоит вымучивать улыбку. Не серчай, душенька, но вид такой, словно тебя переехал каток, потом дал задний ход и еще раз проехался для верности, – посмеялась она. Роль доброй бабушки ей явно была не по плечу. Но обаяние ее было всемогуще, и легче было съесть кило лимонов, чем обидеться.

Она взяла мою бледную ладонь, всю исцарапанную, обмотанную пластырями, погладила своими длинными, аристократичными пальцами. Про себя я подумала: «Ага! Судьбу по линиям сейчас прочитает! И все-то мне расскажет: где, когда, что и чем запивать!» Предвкушала поток истинного знания, обещающего на меня обрушиться. Зажмурилась от приятного нетерпения…

И тут… боль! Пронзительная, как удар кинжала. Какой же у меня противный голос! Я вскрикнула так, что добрая половина города услышала и перекрестилась. По всему выходило – карма моя такая. Везде боль. Туда пойдешь – больно, сюда пойдешь – очень больно, на скамеечку присядешь – вообще руку отхватят.

Злодейка сидела, невинно улыбаясь. Вертела в руке здоровенное веретено, которым только что меня уколола. Я молчала, просто в шоке. Ко многому в жизни была готова, но что это еще была за ролевуха по мотивам Спящей красавицы?! «Лишь исполнится шестнадцать лет, принцесса уколет палец о веретено – и умрет». Короткие нынче стали сказки. Вот так – без прелюдий. Пришел, увидел, заколол. И мне пятнадцать было еще – вот что обидно!

– Что за…?! – злобно закричала я, брызжа слюной. Кажется, переговоры опять не задались.

– Неприятно, конечно, но зачем так орать, милое дитя?! Это лекарство, через пару минут как заново родишься! Уж поверь, любезная, сколько раз она меня выручала – не сосчитать! Ирана – лучшее средство от хандры всех времен и народов! Помогает забыть печаль. Также абсолютно незаменима при муках неразделенной любви и ревматизме. При правильном применении действует успокаивающе.

– Можно было и предупредить! – огрызнулась я, и тут же накатила волна головокружения, легкий озноб, тело передернулось в судороге, и вдруг стало так хорошо…

Зуб даю, она вколола мне что-то незаконное! Но какая разница, если такой эффект. Я прям почувствовала, как довольная улыбка мартовского кота расползлась по лицу. Полное ощущение блаженства. Сразу стало на все плевать с высокой колокольни. Укол гормона пофигизма, не иначе! Дайте два!

Хитрая бестия видела эффект, победоносно ухмылялась. Веретено все еще было у нее в руке. Занятная вещь: длинная светлая игла, плавно переходившая в колбу с блестящей голубоватой жидкостью, сверху колба была окутана толстыми переплетавшимися золотыми и серебряными нитями. Противоположный игле кончик венчала серебряная фигурка раскидистого дерева. Смотрелся предмет роскошно и изящно, по-другому у Клары быть не могло. Одна беда – болезненно, как рапирой пронзили. Машинально перенесла взгляд на подвергнувшийся вандализму мизинчик. Он уже и забыл обо всех невзгодах. Более того, являл очередное чудо. Кожа на руках – как новая! Где были мои ссадины? Где кровоподтеки? Обе десницы стали белыми, бархатными. Отклеила пластыри с трофейных ран из Никлеона – под ними не осталось ни следа от порезов. Фантастика.

Ворожея спрятала веретено во внутренний карман роскошного белого плаща. Я смотрела на нее влюбленно и преданно. Еще при первой встрече подметила, что ее голливудское лицо, кажущееся на первый взгляд от силы тридцатилетним, любило играть в загадки. Иногда, как бы дурачась, оно отражало лучи солнца, точно зеркало водной глади. Нет-нет, да и проскользнет игривый блик. Совершенно неземная – моя новая знакомая. У меня к ней была тысяча вопросов. И первый из них: найдется ли у доброй самаритянки тысяча ответов?

– Прежде всего, хочу извиниться за прошлый раз…

– Не бери в голову, лапонька, и не такое бывает с людьми в твоем положении. Совсем еще девочка, а такие испытания! Ну ничего, ничего. Все наладится, – она с кошачьей грацией погладила меня по плечу, скорчила преувеличенно сочувственную рожицу и продолжила. – Ты отлично держишься и на удивление разумно себя ведешь!

– Спасибо на добром слове. Я очень надеюсь, что Вы дадите мне совет, научите, как избавиться от всей этой напасти.

– Знаешь, малыш, я искренне хочу помочь тебе. Однако помни: мои отгадки к твоим ребусам могут не подойти. Прелесть в том, что с тобой происходит твоя история, со мной моя. Среди нас нет командных игроков, каждый собирает мячи в свою корзину. Важно сразу это понять. Ягодка моя, не сочти меня жадиной, но совет я тебе тоже не дам. Ты бы знала, что это за глупое слово «совет»! Я могу торжественно вручить тебе «совет» о том, как правильнее подвязывать огурчики в парнике, или посоветовать прочитать любовный роман «Грозовой перевал». Тем не менее наставлять, как поступить в твоей жизненной ситуации, – уволь. Учат жить и советуют только те, кто со своей собственной судьбой управиться не могут, золотце. Вот они обожают и советы, и наставления, и нравоучения, даже просить не надо. Боюсь, я, все же, выше этого.