Осмос

Петербург белых ночей – вальяжный, как высокородный старец. Чопорный, сдержанный. Серо-зеленый, он многого себе не позволяет. Заставляет каждого горожанина подчиняться его правилам. Он формален, организован, все в нем на своем месте и нет ни тени улыбки на строгом лице. Этот старец видел многое, наблюдал дни расцвета и заката. Холод гранита проникает в душу. Он столица, хоть и бывшая. Он центр науки и культуры, он хранитель богатой истории, но никогда не откроет свои кладовые. Он не хвастается золотом и всегда неукоснительно блюдет субординацию. Его стражи, грозные львы, всегда начеку. Сейчас они застыли, но чуть только почуют своеволие – накинутся и растерзают каждого, кто осмелится противиться настроению города. Мудрый, он заставил даже время подчиняться своим правилам. Солнце мягко светит всю ночь до нового рассвета. Даже оно преклоняется перед силой и могуществом питерских титанов. Геометрия везде, геометрия во всем. Это город тихого созерцателя, ценителя и эстета. Восхищайся мной, но безмолвно – говорит Санкт-Петербург. Я устал, но стоять здесь буду еще долго. Никто, кроме меня, не справится, я знаю это. Величие на века поселилось в его каменном сердце.

Город-замок. Это Питер в туманный или дождливый день. Загадочно-серый, как из книги о вампирах и оборотнях. Он угрожающ и надменен. Он похож на паутину, куда попадаешь и не можешь выбраться, он холоден и строг, приоткрывает свои болотные корни. Дикая, необузданная земля – могучая стихия, так долго томившаяся под тяжестью ледника, обиженная, суровая, угрюмая и властная, как древняя богиня – дает о себе знать. Ее характер непредсказуем, воля мстительна и коварна; и миллионы костей, оставшиеся покоиться в ней в годы основания города, выходят на прогулку. Все поверья и легенды оживают, страхи возвращаются, суеверный ужас охватывает каждого жителя. В воздухе столько влаги, словно ты под водой, в пучине мирового океана. Черные невские воды бушуют и в смертельной схватке бьются с ветром и налетают на гранит набережных. Ничего хорошего нельзя ждать от города, самим своим рождением погубившего толпы народу. В такой день вся его кровавая история, жертвы и смертоносное предназначение выползают наружу из каждого просвета. Я вижу в нем сходство с острым клинком, хоть и начищенным до блеска, но с вновь проступившей кровью. Он напряжен и готов к атаке. Он видел немало схваток, он орудие смерти, шедевр военного искусства: прекрасен, но по сути своей кровожаден и создан лишь для того, чтобы крушить все вокруг. Хищная натура, страж северных границ. Притаившийся дикий зверь или может быть ящер, и только глаза горят во тьме. В таком своем состоянии Питер любит шутить, доводя до сумасшествия и даже самоубийств несчастных обывателей. Так много народу лишились рассудка под его пасмурными сводами северного неба и грозовыми тучами! Город как живое напоминание мощи природы: сколько ее ни втискивай в каменные силки, она вырвется и обратит всю силу против обидчиков. Плотоядная, свирепая, неукротимая, жаждущая отмщения. Таким я его боюсь и пред ним преклоняюсь.

Три самых главных его лица: грозная ведьма-кормилица, юный франт и задумчивый старец, но есть еще утренний Петербург – прекрасный, насыщенный яркими красками и золотым блеском солнечных лучей, освещающих его таинственные фасады. Он игрив, как ребенок, и прост, как тот же младенец. Ни капли надменности не остается в это время. Просто открытый всему новому, молодой и мечтательный город, чуть тронутый зимним морозом. Есть вечерний Петербург, он красно-коричневый. Нарисован светом фонарей, загадочен и пуст. Идеальное место действия детектива. Так и кажется, что кто-то идет за тобой по одиноким улицам. Город выглядит точь-в-точь, как чистое полотно, куда можно вписать что угодно. И еще много масок он носит, но я люблю их все, без остатка, кроме той, что увидела мартовским вечером две недели назад. Это лицо ужаса и мертвечины я хочу поскорее забыть.

Однажды я пыталась поведать Дине о своих дивных впечатлениях от прогулок по городу, но, видимо, это была не самая лучшая почва для задушевных разговоров. Я вполне отдавала себе отчет в том, что все это только мои ощущения, образы и больше ничего. Но все равно так хотелось поделиться своими мыслями с кем-нибудь «способным понять». Увы, прожженная материалистка и чикуля Ди не считала что-либо прекрасным, пока об этом не написали в Cosmo.

Немного дружбы, щепотка романтики, семья и любимый город составляли мое существование до того, как я прогулялась до «Райского уголка Никлеона» и обратно. Повседневность отравляла только клоака, именуемая школой, и небо над головой было лазурным и ярким. Но этот март внес серьезные коррективы в мои планы жить долго и счастливо.

Не думайте, что я просто утонула в море рутины, и не было с моей стороны попыток найти злополучное кафе, разобраться с этой чертовщиной. Я исколесила весь район в поисках старомодной вывески и тяжелой деревянной двери с облупившейся горчичной краской, но ничего даже отдаленно напоминающего искомое заведение не обнаружила. Да простит меня агент Малдер, уж он бы нашел штук десять, да еще и тарелку, причем летающую, в качестве премии. Минди же осталась ни с чем и заставила сознание принять как факт, что захиревшее чудовище и все остальное просто пригрезившийся мне при температуре кошмар. Проще верить, что событие, не укладывающееся в голове – выдумка. Хотя мое сердце было убеждено: все, что я видела и что чувствовала в тот самый вечер, произошло в действительности. Но кроме воспоминаний у меня не было ни малейшей улики, ни единой ниточки, ведущей к правде. Мама выбросила всю одежду, бывшую на мне в тот вечер, а сумку постирала. Теперь замшевая котомка выглядела почти как новенькая, только цветом бледнее. Последние вещественные доказательства реальности «Райского уголка Никлеона» канули в Лету. Меж тем версия галлюцинации, сна, эфемерного видения, напротив, подкреплялась с каждым днем. Бунт гормонов, непосильные школьные нагрузки, весенний авитаминоз. Нелегко было быть дочерью врача и медсестры – это сформировало специфическое мировоззрение.

Сегодня за окном была великолепная погода: апрель вступил в свои права, а глобальное потепление сделало его на редкость теплым. Северяне вроде нас, петербуржцев, в душе искренне радуются смене климата. Глядишь, и курортным городом станем. Давненько небесная канцелярия нас так не радовала: нынче она разошлась на полную, организовав почти летний денек. Но вот вашей покорной слуге почему-то было грустно. Может от того, что я сидела в душном классе и прекрасный пейзаж могла лицезреть только через призму пятнисто-грязного оконного стекла. Как птичка в клетке, рвалась на свободу, а злые педагоги не желали отпирать засов.

Внезапно мысли накатили на меня, как соленая морская волна. Бывает во время повседневной суеты – ты словно просыпаешься, начинаешь чувствовать Жизнь всей кожей, каждой молекулой тела. Я подумала о том, что ежедневно, как в темнице, жду конца учебы, а на следующий день снова возвращаюсь обратно и жду окончания срока, чтобы на следующий день вернуться сюда, сесть за парту и начать ждать. Мне не нравились скучные уроки, мне не нравилось то, что говорят учителя, мне не нравился унылый декор педагогического учреждения, мне не нравились белые лампы в решетках и окна, находившиеся всегда слева. Шесть часов своей жизни я тратила на то, что не любила. А потом шла домой и спускала еще несколько. В пересчете на проценты выходило явно кругленькое число, но сейчас был не урок математики, и сказать какое, я, пожалуй, не смогла бы. Знала, что школа необходима: для успешной карьеры, развития моей личности и становления общественной роли (сколько умных слов, хи). Но тем не менее было жалко каждой секунды, каждой ее сотой доли. Трудно поверить, что с таким отношением к программе я довольно хорошо училась, но усидчивость и привитое семьей чувство долга не оставляли мне выбора. Тратила много сил на монотонную, подчас никому не нужную работу вроде контурных карт, корпела над зубрежкой параграфов и получала свои пятерки в обмен на ускользающие песчинки в часах моей жизни. Причем понимала, что все пустое, никому мои оценки счастья и кошачьего благополучия не принесут, тем более мне. Но страх огорчить родителей, которых я так любила и уважала, был сильнее здравого смысла. Эх, все очень хитро и ловко было устроено в этой рабской системе мозгового насилия. Я вспоминала названия еще не открытых книг с такими соблазнительными аннотациями, которые я могла бы прочитать за проведенное здесь время. Ах, сколько я могла бы гулять в парке под сенью дубов и кленов! Ветер ласкал бы мои волосы, а солнце играло в прятки, то скрываясь, то выходя из-за облаков. А можно было бы вести глупые девичьи разговоры с подругами, обнимать маму, папу или мечтать о любимом. Впрочем, уроки мне в последнем никогда не мешают.

Нормально и закономерно, ординарно и естественно, что в моей донельзя подростковой жизни существовала отрада. Бывало, сижу за партой и чувствую на своей спине тяжелый и вместе с тем опьяняющий взгляд. Это смотрит мальчик, который давно, и не сказать, что безответно, в меня влюблен. Под этим ласковым и восхищенным взглядом я таяла, превращалась в счастливое, воздушное существо без проблем, забот и суеты. Эти редкие минуты абсолютного блаженства, осознания собственного могущества дурманили не хуже спиртного, но самый смак – когда я оборачивалась и наши глаза встречались всего на мгновенье. В эту секунду мы читали души друг друга, как хироманты, проникали в прошлое и будущее, а в настоящем обнаруживали, что нет ничего, кроме моря наших зрачков. Дальше наступал момент ужасного смущения – один из нас обязательно отводил взгляд, конфузясь и нервно улыбаясь. Кому нужны были поцелуи и тому подобное, когда существовала такая сверхтелесная, оптико-волоконная связь первой любви.

Тем временем духота класса решила совсем уморить меня. Что-то нехорошо себя почувствовала: в глазах потемнело, тяжелый булыжник оттянул желудок и все прилегающие внутренние органы, да еще и тошнота накатила. Тщетно пыталась бороться с нахлынувшими ощущениями. Не получилось. Так я до конца урока не выдержала бы, грохнулась бы у всех на виду в затяжной обморок. Попросилась выйти, получила согласие, выползла из класса, окутанная любопытными взорами одноклассников. Несколько мгновений боролась с дверью, та мне в отместку захлопнулась за спиной с оглушительным грохотом, словно сделана была не из ДСП, а из железа и весила тонны три. Внезапно я попала вовсе не в школьный коридор, а в место совсем незнакомое. Дышать здесь было тяжело, почти невозможно, воздух был просто свинцовый и приобрел затхлый, ни с чем не сравнимый запах гнили, помоев, застоявшейся воды и еще чего-то неуловимо мерзкого. Удушье наступало стремительно. В панике дернула ту самую мстительную дверь, но она не поддалась. Сильней и сильней, вкладывала всю себя в это действо. Но нет, это было бессмысленно, как пробивать кирпичную кладку голыми руками. В момент я осознала, где нахожусь, и что это было повторение того самого незабываемого вечера. Затравленно озиралась по сторонам: это был совсем не мой старый знакомый третий этаж – может и он, но если только после ядерной войны. По спине бежали прыткие мурашки, тело оцепенело и кидало электрические сигналы куда попало: то рука дернется, то вена на шее. Я совершенно утратила контроль. Вдали, в другом конце этой ужасной коробки из бетона виднелся серый страшивший меня свет. Холод завладел органами, рвал и метал внутри. Моя печень, желудок, селезенка были словно в стиральной машине. Все в чреве крутилось и вертелось, подталкивая к гортани непереваренные куски завтрака. Коснулась стены, она была такая ледяная и враждебная, словно вонзала острое лезвие ножа мне в пальцы. Почувствовала боль от прикосновения к окрашенной поверхности, но руку убрать не смогла: стена меня держала, как будто я мгновенно примерзла. Вокруг было опасно тихо, как в военном бункере, но я почему-то все отчетливее слышала эту тишину – она была живая и ненавидела меня, желала, чтобы я немедленно исчезла, умерла – и я знала, что сердце мое сейчас разорвется. Боже, как было страшно! Невыносимо. Мне бы закричать, но холод сковал все, губы и ноздри. И тут я, к несчастью, осознала, что это за запах – это было зловоние смерти! Так пахнет тело, которое начали поедать бактерии. Когда в детстве я, на беду, первой нашла тельце сдохшей бродячей собаки, душок был тот же. Не было сил стоять, опустилась на колени, коснулась ледяного пола – он был ничем не лучше стены, тащил меня в свои крепкие объятья. От привкуса желудочной желчи мня мутило. Впереди, сзади, снизу, вверху – везде была тьма, нет не черная, умиротворяющая тьма ночи, а чужая, злая, сине-серо-зеленая, прозрачно-холодная тьма отчуждения. Она была реальна, реальней, чем я, ее можно было потрогать. Ощущала ее всем телом: она проникла и уничтожала изнутри, а снаружи душила, давила, отрывала от меня куски. Больше не могла дышать. Совершенно не могла. Не сделать было даже попытки вдохнуть.

Крутилась мысль, последняя и еле слышная: «Нет, я не поддамся, я убегу, как тогда, от страшного врага, убегу, и даже острое лезвие ветра меня не догонит». И вот я уже летела сквозь сужающуюся трубу коридора, глотая кисель из мертвого кислорода, к источнику чужого света. Там была лестница, там был выход, там была моя надежда. А холод и тишина вонзали в тело копья. Кусала губу до крови. Бежала, но темнота набрасывала сети, она сжимала силки, каждый шаг – невыносимая физическая боль, каждый вдох – кол в сердце; и лишь теплая, родная струйка крови, ползущая по подбородку, была моя союзница, не давала остановиться. Говорила: ты жива, еще жива, беги. Но я не бежала, а пробиралась сквозь желе агрессивной материи – без слез, без мыслей, без себя. Тело мне только мешало, бросить бы его здесь и двигаться дальше свободной. Но так было нельзя. Надо было тащить этот неуклюжий кусок мяса через густую воздушную пакость. Вот уже стояла на лестнице, запинаясь о собственные ноги, ступень за ступенью приближалась к своей цели: черной, ледяной двери, ведущей в моей реальности в медкабинет. Навалилась на нее всем телом и даже душой, и она поддалась – мы с ней обе упали в желтый, электрический свет; я совершенно потеряла голову от глотка чистого летучего воздуха и, опускаясь на паркет, увидела ошалевшие глаза медсестер.

Капля третья, мутная

Они все около меня столпились, привязались, спрашивали, советовались, ругались; мама и отец тоже были здесь, присоединились к общему гаму, щупали меня, таблетки пихали; а я лежала в теплой комнате на кушетке, и мне ничего не надо было – кроме как дышать, поглощать живительную субстанцию и выпускать ее обратно, удивительно, прекрасно. Настоящее счастье, и больше ни о чем не просила… засыпала… пробуждалась… рассудок то и дело оставлял меня, думать было тяжело, мысли разбегались в разные стороны, и никак их было не собрать воедино. Как комочки ртути, они беспорядочно катались внутри пустой головы. Уши закладывало. Родители аккуратно затолкали меня в машину, повезли домой, уложили мою размякшую тушку на мягкие кипенно-белые простыни и примостились рядышком, молча глядя на меня. Мама плакала, отец ее обнимал, успокаивал, а у самого тоже глаза были на мокром месте. Что они так расстроились? Я же не умерла? Да нет, не может быть! Я все еще принадлежала этому миру, я все видела, слышала, дышала. Минди жива, слышите?! Не надо меня оплакивать!

– Миннннди жива, не нннадоооо, – услышала я свой слабый голосок, а потом мамин всхлип, и ощутила, как папа нежно положил горячую руку мне на лоб. От этого прикосновения стало спокойно, и я заснула: тихо, безмятежно, только бы не навсегда.

Так странно было осознавать себя мертвой. Словно в детстве слушать ссору родителей, понимая, что сделать ничего не можешь, а очень хочется: ощущение полного бессилия. Признаться, на какое-то время я и вправду решила, что умерла. Обычно говорят: «Я чувствовала близость конца». Но не в моем случае. Конец был не близок, он просто стал отправной точкой моего существования. О чем думать, когда галлюцинации становятся реальны, ощутимы, осязаемы? Непомерную тяжесть в груди – вот что чувствует мышь за мгновенье до того, как мышеловка захлопнется. Ее чувствует лань в лапах львицы, висельник в момент, когда веревка сожмется на шее. К счастью для меня, та секунда была и концом, и началом. Но началом чего – я не знаю.

Нашпигованная таблетками, как запеченная хрюшка яблоками, через неделю сидела за своим письменным столом, вертелась на стуле с колесиками в такт негромкой музыке от дорогой сердцу французской певицы. Наконец меня оставили в покое, а то родители, брат и еще тетя, приехавшая к нам по случаю несчастья «оказать посильную помощь», поочередно несли вахту у моей постели. По официальной версии у меня случился обморок от переутомления и возможны рецидивы. Без сопровождения меня отпускали только в туалет, хотя тетя Ира и на свидание с белым другом порывалась меня сопроводить, но, к счастью, благомыслящие предки ей запретили, по этическим причинам, как вы понимаете, а то пришлось бы делать свое черное дело под пристальным надзором услужливой родственницы. Я, без сомнения, ее люблю – и в обычной ситуации мы очень дружны, мало сказать, души друг в дружке не чаем, – но, в связи с текущим моим положением, ее пребывание в доме стало в тягость.

Излишнее внимание к трудностям человека чаще всего мешает, чем способствует разрешению проблемы. Как ни странно, искренне надеялась, что сошла с ума, подцепила мозгового паразита, сбрендила, помутилась рассудком и страдала бредовым расстройством. Иначе – если все это было настоящее и этот холодный дом тьмы существовал на самом деле – шансов не было. Я пропала. Следующий раз станет финальным. Фатально-финальным. Финально-фатальным. Смерть представилась мне в понедельник, в прошлую среду мы закрепили знакомство, теперь она знает меня в лицо. Кажется, она даже пожала мне руку со словами: «Сейчас много работы, прости, не до тебя, как только будет свободная минутка, я зайду. Не переживай, не забуду. Я женщина серьезная». И тут же воображала себя в развевающемся белом платье, привязанной к отвесной скале, где-то на маленьком тропическом острове посреди Тихого океана. Ветер теребит кудряшки, солнце ласкает складки платья, море лижет берег; я жду, когда прилетят огромные хищные птицы и склюют мое тело. Ожидание мучительнее, чем сам процесс. Самые жестокие воины-мясники не убивали своих врагов сразу. Именно томительное ощущение неотвратимости смерти в глазах пленника доводило их до экстаза. Я жрица Великого Круговорота Жизни, его рабыня и наложница. Господин привязал меня к скале, на съедение птицам, чтобы начался новый виток: родилась следующая светловолосая, синеглазая девчонка, ее назвали Минди, она любила, страдала, черпала жизнь ложками и ведрами – и со временем, как и я, уступила место следующей. Все мы должны умирать, чтобы он один длился вечно, наш господин Великий Круговорот Жизни.

Интересно, а мои подруги задумывались о смерти? Дина, Машка, другие ровесницы? Представляли ли они, что в один прекрасный день кончатся, как паста в тюбике? Что их маленькие сердца остановятся, все мышцы расслабятся – и кишечник в этот момент опорожнится? Затем, по жуткой традиции, закопают их тела, такие знакомые, рождавшие улыбки, слезы, слова и мысли. Тела, с которыми я каждый день ссорилась, мирилась, смеялась и плакала; ту самую Динку или Машку закопают в землю, чтобы их сгрызли черви. Кто придумал этот кошмар: отдавать человека червям? Кто? Кто был тот первый, что сказал: «А давайте закапывать?!»

Конечно, они не задумывались о смерти. Ведь и я до этой проклятой весны была занята только размышлениями о жизни, пыталась понять, как стать взрослой и не облажаться в этом ответственном деле. Старшие с умным видом декламировали: «В пятнадцать все дороги перед тобой», и почему-то я должна была быть от этого поросячьи-счастлива. Но вот подлянка, с этой точки обзора никак было не разобрать: какая дорожка приведет к успеху, а какая к целлюлиту и наркозависимости. Где проселочная колея, а где роскошная мостовая из белого камня?

Умозаключения прервала телефонная трель; сняла взывающую ко вниманию трубку, крикнула «алло», а там, в бесконечности, на другом конце телефонного кабеля было знакомое молчание. Могла поставить все денежки Али-Бабы, что спрашивать: «Вам кого?» было бесполезно. Такие звонки были не редкость, если меня не было в школе или на людях я взгрустнула. Можно предположить тысячу и один вариант того, кто был мой собеседник и почему он не отвечал. Мне нравилось единственное объяснение: самое что ни на есть лирическое, и в нем главная роль принадлежала моему кареглазому возлюбленному. Приятно было думать, что короткий, искаженный многокилометровым проводом звук твоего голоса делал чью-то жизнь более счастливой. И хотя, по закону всемирной подлости, ни одно блаженство не могло длиться вечно: совсем скоро приглушенное дыханье превратилось в отрывистые гудки – и пришлось вновь проснуться от сладкой дремы, вынырнуть в реальность. Но словно выпавший из гнезда птенчик я буду помнить пленительный миг свободного падения, когда в груди все замирает, дыханье останавливается и по телу разливается теплое вино счастья. Он меня любил, он беспокоился, он хотел быть рядом. Хотела и я. Но как было признаться? Как было сломать лед и сделать первый шаг навстречу? Страшно.

Тем временем обстоятельства грубо и бескомпромиссно заставляли поднапрячься и хорошо подумать о произошедшем ужасе, хоть и противное это было дело – вытягивать из синего ящика памяти весь кошмар заново, но так было надо. Попробовала сосредоточиться, систематизировать свои наблюдения. Жизненно необходимо было раз и навсегда докопаться до истины, составить свою точку зрения на черную метку моей судьбы: иначе сомнения и подозрения свели бы меня в могилу или в психушку раньше времени. Любовь и уважение к себе, к своей точке зрения, непоколебимая вера в то, что у меня своя дорога – нередко выручали. Знала многих, кому недоставало именно этих качеств, причем не только в пятнадцать, но и в сорок лет. А еще я предпочитала полагаться на свои силы. По сути, каждый человек может все то же самое, что и другие. Изобрести, добежать, доплыть, стать звездой, великим художником или поэтом. Важный вопрос: хочешь ли ты этого настолько непоколебимо, чтобы положить все силы ради успеха дела? Все силы – значит все, без остатка. И точка. У всего есть цена, просто ее готовы платить единицы. Итак, я знала, верила, что смогу справиться со всеми проблемами.

Мой фирменный рецепт по приготовлению разрешения трудной ситуации под соусом из безвыходного положения – забыть, что готовишь блюдо для себя и, представив некого несчастного со схожими апокалипсическими трудностями, варить полезные советы для него. Уж поверьте старушке Ми, этот простой, проверенный веками и мной рецепт работал. Блюдо выходило пикантнее и наваристей, чем та лапша, что обычно варишь для себя. В общем, дилемма была такова: либо мой мозг шалил, либо Никлеон был реален. Если утверждение один верно – мне надо было к врачу. Конец, дальше процесс контролировать не смогла бы. Добрые руки в белых перчатках, вооружившись кляксами Роршаха, все сделали бы сами. Плюс этого пути – я могла ступить на него в любой момент, поздно никогда не будет. Всегда можно было вернуться и начать с этой точки, следовательно, целесообразно было сначала испробовать путь два и поверить, что с внешним миром творится некая катавасия. Приняла за правило: действовать, держа в уме, что со мной творилось нечто сверхъестественное. План был таков: пункт «Альфа» – успокоить родителей. «Бета»: даже не пытаться говорить с близкими на тему перемещений в пространстве, а то сочтут, что я еще и свихнулась, тогда точно в туалет без тетки Иры не пустят. «Гамма» – дальше книжки почитать, загрузиться инфой о метафизике (может моя проблема в готической или эльфо-трольской среде, была делом обыденным, как утренний душ). Самый неприятный пункт был «Дельта»: из обычной жизни не выпадать, школу не забрасывать, всем улыбаться и махать, как мультяшный пингвин.

Планы – это искусно придуманная уловка, чтобы не воплощать идеи. Например, мой зарок двухлетней давности освоить гитару и научиться танцевать чечетку до сих пор был на стадии «прогуглить, как правильно держать инструмент». Но это оказался не тот случай. Кто-то умный сказал мне еще в детстве, что достаточно во что бы то ни стало не отклоняться от намеченного, не идти на компромиссы – и тогда все будет хорошо. Значит, пан или пропал. All in!

Интернет в ответ на мои запросы «Никлеон», «тьма за дверью» и прочее порадовал полумиллионом бесполезных ссылок и совершенно бредовых текстов. Я почувствовала себя в одном ряду с женщиной, которая на полном серьезе интересовалась на форуме, кто при помощи сглаза заставил уменьшиться ее левую грудь: масонка-начальница или потомственная ведьма-однокурсница? В библиотеке позор принял еще более планетарные масштабы. Думала, умру со стыда, когда спрашивала у бабульки-интеллигентки книги про паранормальные явления. Та как-то презрительно мотнула головой, но повела в нужную секцию. Я бы сама кого угодно засмеяла, услышав такой вопрос. Все ж в двадцать первом веке живем, квантовую физику изучаем… Борясь с отвращением, пролистала добрую сотню пестрых книг и убедилась, что там нет ничего о случаях попадания в холодные темные места и несуществующие кафетерии. Если я не видела улыбающихся зеленых человечков, никто не гремел цепями над ухом и не пытался вонзить в меня коренных зубов – значит сверхъестественное со мной на контакт не выходило. Таков был вердикт духов библиотеки. Зато я точно знала, где мой случай описан четко: в медицинском справочнике, раздел «Ш», шизофрения.