Осмос

Дарья Комиссарова

Осмос

Нынешней весной Нева освободила свои мистические воды из ледяных объятий необычайно рано. Но, как и сотни лет до и после, она обречена течь в том же направлении. Гордая и могучая река не выбирает русло. Ибо, изменив путь от истока до дельты, она потеряет саму себя. Подобно человеку, не нашедшему своего места.

Я стою в старом деревенском доме на мосту, соединяющем жилые помещения и хлев для скота. Сюда ведут четыре двери. Горница и изба заперты на увесистые замки, засов не пускает в хлев. Двери накрепко стянуты ржавыми железяками. В дальнем конце виднеется оконце, охваченное инеем. Мороз расписал стекло острыми иглами, словно предупреждая о чем-то. Это дом моей бабушки. Она умерла. Изба давно заброшена и прогнила. Что я здесь делаю? Низкие своды, темные неровные бревна – все как в детстве, в тот единственный раз, когда я гостила здесь. Мне было три года, и вот память перенесла сюда сквозь зыбкое время и пространство сна. Массивная деревянная дверца за спиной отворяется, из сеней внезапно врывается волна черной воды. Секунды не проходит, как меня затягивает в водоворот. Прямо в доме я начинаю барахтаться в темно-зеленых речных водах. Ноги оторвались от пола – поток вздымается, как ретивый конь, подбрасывая меня к самому потолку. Все заполняется звуками всплесков, журчанием, холодными брызгами. Кудрявые светлые волосы намокли и, как сети, опутывают лицо и руки. Тяжелое бордовое платье обвивает босые пятки, лишая возможности держаться на плаву. Топь, душа ледяными силками, крутит меня в своей черной воронке. Прибывая и прибывая, поток не останавливается, но вода намеренно не заполняет все пространство доверху, оставляя возможность дышать. И хотя я не вижу, но знаю, что внизу подо мной уже не половицы, а совершенная бездна. Вместе с течением в узкий дверной проем заплывают бледно-желтые бревна. Они тоже кружатся в общем водовороте, и вот уже совсем близко. И я вижу, что это не доски, а маленькие, голые тушки детей. Они безжизненно и безвольно вращаются вокруг, сталкиваясь друг с другом. С трудом стараюсь разглядеть их личики. Глазницы закрыты, словно детки мирно заснули. Худощавые, разного возраста: и совсем крохи, и почти подростки, мальчики и девочки. Лица их ничего не выражают: расслабленные, будто кукольные. Разноцветные волосы треплет вода, делая их похожими на причудливые водоросли. Много маленьких утопленников движутся, подпрыгивая на волнах, в безумном мертвом круге. Грязная водная гладь переливается враждебным блеском; цвет кожи, бледный и малокровный, создает страшащий контраст с жидкой темнотой. Вот одна девчушка лет десяти выбилась из ровного ряда кружащихся. Она потихоньку задвигала тонкими ручонками. Не открывая глаз, дитя начинает барахтаться по направлению ко мне, расталкивая другие тела, взбивая пену. Ее движения отрывистые, стремительные, но лишенные координации. Уже всем своим весом бьет по воде, настойчиво и остервенело подбираясь к середине водоворота, где все еще верчусь я. Ее холодные бескровные ручки обнимают меня за плечи. Макушка с мокрыми взъерошенными волосами напротив моего лица. Крошечный череп, припухшие закрытые веки, детские длинные реснички – все выражает страдание и мольбу о помощи. Бледные губки приоткрыты, вода заливается внутрь, но тут же сочится обратно. Все это хладное безнадежное дитя льнет ко мне, хватается, пытаясь крепче зацепиться. Я тоже обнимаю ее. Не знаю, почему мне безумно жалко это несчастное мертвое создание. Где-то сбоку слышится пронзительный треск. Стекло раскололось, через окно поток вырывается наружу – тела скапливаются у вновь открывшегося прохода, в котором виднеется лишь северное серое небо. Ни один трупик не выплывает из помещения. Путь на свободу им закрыт. Нас же, обивая о чужие бледные руки, ноги, спины, поток стремительно несет наружу. Девочка разжимает одеревенелые пальчики и выпускает меня. Ее безжизненное лицо неизменно, но я ощущаю, что она не хочет оставаться в доме, в супе из этих мертвых тел. Провожаю глазами пятно ее темных волос. Но по какому-то местному закону сновидения лишь я могу следовать дальше, а они остаются; и верхом на водопаде через проем окна врываюсь в серый свет морозного весеннего утра.

Когда глаза привыкают, вижу, что нахожусь в диком поле. Мороз отступает, твердая северная земля воскресает после зимнего сна. Оборачиваюсь и очень далеко, у самой линии горизонта вижу тот самый ветхий дом прародителей. Еще чернея вдали, изба медленно погружается в объятья тумана и прячется от взора. Под ногами почва мокрая: те воды, что принесли меня сюда, просочились в грунт. Полной грудью ровно дыша прохладным, ни с чем не сравнимым воздухом, пропитанным спокойствием, свежестью и негой, смело ступаю по полю вперед. Предрассветная дымка вежливо расступается передо мной, указывая путь. Очень скоро под ногами появляются светлые камешки: один, второй, все чаще и чаще. Затем поле меняется, и вот оно уже все усыпано косточками. Белые, отполированные ветрами и дождями, шаг за шагом они лежат все гуще. Черепа, позвонки, фаланги рук, длинные кости конечностей, дуги ребер… Дальше кости становятся новее. Они уже не такие красивые и ровные, а с клочьями гнилой плоти. Черно-красно-желтые, тронутые тлением, омерзительные и в то же время спокойные; они сгущаются по мере того, как я по-хозяйски бреду по неизвестным владениям. Место битвы ли это? Ни оружия, ни снаряжения, ни одежды нет. Сплошь одинокие косточки, сырая земля, безбрежный небосвод. Туман выводит меня к забору. Колья стоят в ряд, все как на подбор: красивые, серые, древние. Я у ворот цитадели. С внутренней стороны укрепления подошла к границе местных владений. Где же я гостила? Крепостная твердыня отделяет меня от того неизвестного, что снаружи. Пред дубовыми вратами с золотыми петлями и диковинной ковкой нависают две смотровые вышки. Кажется, они пустуют. Мне здесь очень нравится. Это место такое родное, оно ласкает каждую струнку души. Вот я чую, что не одна уже. Кто-то меряет взглядом. В углу у вышки замечаю мужскую фигуру – статную и безмятежную. Без сомнения, вот он, хозяин здешней земли. Как он прост и как величественен. Славянские черты лица, обласканные и состаренные ветрами и далеким солнцем, бездонные серо-синие очи. Складочки и морщины обрамляют лик мудростью и миром. Одет он просто: в свободный шерстяной наряд. И что-то такое есть в его лице, что знакомо мне до боли. Знакомо лучше, чем лица отца и брата. Знакомо дольше. Но кто он?

Низко кланяюсь и подхожу к нему, он тоже неспешно выступает навстречу. Ах, какая родная улыбка прячется в уголках его неподвижных губ – одновременно суровых, но по-отечески нежных. Серьезный, но радушный, он обнимает меня взглядом, невидимо похлопывает по плечу, как доброго друга, возвратившегося домой. И не как равный, а как старший и гостеприимный хозяин приветствует меня по имени, не произнеся ни слова вслух. Крепкой рукой с длинными пальцами передает деревянную табличку. И я понимаю – хотя он и не объясняет – что он знал заблаговременно: я приду для того, чтобы он вручил мне это послание. Послание от сил настолько могучих, что страшно осознать – от истинного покровителя. И тот, незримый, кто поручил подать письмо, отныне благословляет меня как никогда прежде. И хотя невидимый наставник всегда был со мной рядом, но теперь он дарует нечто сакральное. От этого подарка я не могу отказаться. Прикасаясь рукой к почерневшему от времени дереву, чувствую его тяжесть и взглядом проношусь по резному тексту, но не могу ничего прочесть. На поверхности вырезаны символы, состоящие из прямоугольников, крестов, квадратов и волнистых линий, сплетенных между собой в сложный геометрический рисунок. Линии: и прямые, и короткие, и округлые – все повторяют друг друга снова и снова. И пока я смотрю на них, не понимая значения, они вдруг вспыхивают огнем, но не настоящим пламенем, а золотым сиянием. И обращается грамота в золотое письмо. И вот уже рисунок светится ярче солнца. И я меняюсь сама. Поворачиваю голову и гляжу на свое плечо. Оттуда по руке, без единой раны, начинает бежать кровь. И по второй тоже, и от шеи до пят мое тело кровоточит, но боли никакой нет. Кровь красна и бежит быстрыми ручьями, но на землю не капает, а возвращается к моей макушке облаками мерцающего пара. Волосы от нее становятся влажными и превращаются в серебряные невесомые нити. Владыка забирает табличку из моих источающих кровь ладоней, нагибается и целует в лоб. И это кажется таким невероятным. Берет меня под руку, выводит в большие ворота, и я оказываюсь на Площади. И это самая огромная Площадь, какую можно было бы только представить. Самое пустынное место в мире. Ни на ней, ни в ней ничего нет. Материя этого места другая, не похожая на земную. Она умеет быть и не быть одновременно – не видит никаких законов: ни света не знает, ни звука, ни твердости, ни прочности, ни объема, ни пространства. Знает только собственную волю. И вот я уже одна. Мой добрый хозяин исчез. Ступаю всего один шаг – предо мной вырастают иные резные врата, сами мне отворяются. Вхожу туда и сразу понимаю, что видела сон и у меня есть всего мгновенье перед тем, как его забуду. Проснусь вот прямо сейчас, вот через секунду. И не буду помнить об откровении этом, о тайнах, которые узнала. И так больно на душе, обидно. Но пробуждение неотвратимо. Вот уже не помню провидения, а помню только, что я – Минди, десятиклассница из Петербурга, живу с семьей в хорошей квартире на 8-й Рождественской. И все что мне нужно для абсолютного счастья – поваляться в кровати еще полчасика.

Капля первая, дождевая

… – О нет, чертов будильник! Чертово утро! Чертовы тапочки! Опять все сначала, снова надо тащиться в школу! Ну почему выходные так быстро кончаются? Разве это справедливо?! Шесть дней в неделю тухнешь в классе и только один отдыхаешь! Уже десять долгих лет такова моя печальная реальность. И перспектива не сулит изменений.

– Давай просыпайся скорей, а то опоздаешь! – раздался сонный голос мамы. – Что тебе приготовить на завтрак?

Это в нашей семье вопрос риторический, так как на завтрак всегда каша, выбор заключается лишь в том, какая каша. Вежливо поинтересоваться моими желаниями – всего лишь обязательная дань этикету.

– Дай-ка подумать… может, цирковое представление? – решила сострить я.

– Ха-ха, – усмехнулась мама, – сварю манку, а ты живо иди в ванную!

– Слушаюсь и повинуюсь, – промямлила я и апатично отправилась умываться.

После душа, чистки зубов и прочих утренних процедур я манерно принесла себя на кухню, где разворачивалась обыденная картина: мама, дозирующая нам ненавистную манку, папа, намазывающий масло на хлеб и заодно на рукав, и брат, нервно тыкающий по дисплею, пытаясь пропустить рекламу в видео. По выражению его лица было ясно, что делает он это давно и безуспешно.

– Доброе утро, Минди! – поприветствовал меня отец. Лично я бы ни за что не назвала это утро понедельника добрым, но спорить с папой было контрпродуктивно (хорошее слово, почему оно не приходит мне на ум в школе?).

– Привет всем! – ответила я, сделав ударение на слове «всем». На что брат криво и злорадно улыбнулся – вот редиска. Вообще-то у нас с ним хорошие отношения. Эта высоченная гора интеллекта и обаяния помогал мне с домашними заданиями, иногда брал на концерты, давал дельные советы. На правах старшего пытался воспитывать и просвещать, в своей банальной бунтарской манере считая, что он лучше всех знал как жить. Ссоры у нас бывали короткие, но в испанском стиле. Все как в обычной русской семье, воплощавшей американскую мечту. Вчера мы повздорили из-за гигантского медведя, нашпигованного микрочипами, умеющего поворачивать голову в сторону собеседника и отвечать на вопросы. Из-за своего китайского происхождения вожделенный робо-медведь сильно смахивал не то на собаку, не то на корову. Маме в честь юбилея вручили его на работе, и каждый из нас присмотрел в своей спальне подходящее местечко для этой забавной игрушки. Так и не придя к компромиссу, мы разошлись по углам, ненавидя друг друга. Я думала, что утром он, как обычно, все забудет, но раз Влад не поздоровался со мной, значит все еще дулся. Родители растили двух отъявленных эгоистов. Может, стоило подсунуть им книгу о методах воспитания детей XXI века, пока еще было не совсем поздно?

Я деликатно уселась за круглый обеденный стол, визуально растворяющийся в приглушенно-желтых тонах кухонной мебели, и принялась завтракать. Дорогие предки, как обычно, завели разговор о работе, о том, что пора бы уже обновить интерьер в гостиной и прочих житейских делах. Манка наполняла мой рот и склизкой, безвкусной жижей стекала по пищеводу в желудок. Этой пытки ей показалось мало, и подлая каша, виртуозно сбегая из ложки, принялась пафосно растекаться по новенькой пижаме. Почему-то всем, кроме меня, это показалось смешным. Люди в принципе обожают подколоть меня за невнимательность и легкий налет аристократического комизма в каждом движении. Завистливые гиены! Я совершенство! Богиня! Безупречная Афродита во плоти! Дожевав отваренную слизь, я наскоро оделась, схватила сумку и побежала в школу. Затем вернулась, сняла домашние тапочки, надела сапожки и снова поскакала грызть гранит науки.

В класс вошла уже после звонка. Учительница окинула меня хищным взглядом, пробурчала что-то себе под нос и продолжила пытать бедного Пашку, стоявшего у доски и изо всех сил старавшегося вспомнить хоть что-то из параграфа, заданного по биологии на дом. Это сделать было бы проще, если бы он его вчера прочитал.

Урок тянулся долго и нудно, напрасно вдалбливала Маргарита Николаевна научные термины в головы сонных детей. Было очевидно, что с вечера она тщательно подготовилась и отобрала наиболее унылый материал и наиболее заковыристый путь его изложения. Ведь иначе мы все поймем, а этого допускать нельзя! Еще в классе эдак третьем ко мне пришла мысль о тайном пакте, который подписывают учителя, поступая на работу в школу, нечто вроде: «Торжественно клянусь ничему полезному не учить, объективных оценок не ставить, задавать на дом много, и чтобы никто не понял, как делать, а главное, обязуюсь ненавидеть свою жизнь и работу, а зло вымещать на детях. И будь мне пусто, коль я нарушу данное слово! Аминь!» Встречалась мне пара-тройка педагогов, которые, видимо, прогуляли первый рабочий день и о пакте не знали, оттого вели себя по-человечески. Но, к несчастью, большинство преподавателей – народ обязательный и дьявольски исполнительный.

Вот наконец прозвенел спасительный звонок; услышав его, я ощутила себя нырнувшей в освежающее озеро после прогулки на солнцепеке. И вожделенный холодок разлился по всему телу. Впрочем, звонок не такой уж спасительный, ведь впереди еще пять не менее скучных уроков!

– Привет, Минди! – раздался где-то за спиной голос Динки. Мы с ней дружим уже давно, и я считаю ее лучшей подругой. Она хорошенькая эгоцентричная желтоватая блондинка в духе попсовых голливудских комедий.

– Ты опять опоздала! Я с полчаса ждала тебя у парадной! – пропищала подружка, сделав пухлые губки бантиком.

– Прости.

– Ладно. Надеюсь, ты не забыла, что сегодня после уроков мы идем к Машке?

– Конечно нет! – пришлось соврать мне. На самом деле это совершенно вылетело у меня из головы, но скажи я правду – на голову тотчас обрушился бы целый град упреков из серии «вечно ты…»

– Замечательно! Да, кстати, я сяду с тобой на алгебре, – сообщила десятиклассница и убежала. Вообще-то она всегда сидит со мной на алгебре, литературе, физике и многих других предметах, поэтому трудно даже предположить причину, заставившую ее напомнить сей прискорбный факт. Суровый трагизм сегодняшнего дня состояла в том, что это были мои обычные будни: скупые на события, нудные, хлопотливые, штампованные. Словно я вечность напролет по чьему-то приказу вычерпывала воду из колодца. Все это ради некой священной цели, нежно называемой «перспективное будущее».

Когда уроки, смешавшиеся в моей голове с бреднями соседки по парте, взахлеб рассказывавшей мне о модной блогерше, успешно завершились, единственным желанием было смыться домой. Увы, Дина и Машка решительно подхватили меня под руки – и светским трио мы отправились к Мане смотреть некий новый фильм, являвшийся феерической творческой отрыжкой безумно известного режиссера.

Как и ожидалось, картина оказалась полной мутью: модной, развратной и наигранно-психоделичной. Это вконец испортило день. Утешил меня только изумительный яблочный пирог, который испекла Манина мама – хозяйка дома. Не знаю, как у других, но чревоугодие – мой любимый грех. Тем более что хрупкая фигура каким-то чудом не менялась ни от кексов с кремом, ни от гамбургеров, и даже ночные бутерброды ей нипочем. Пока нипочем.

Следующие два часа мы потратили на уроки. Машыч сделала химию, я скрупулезно добила алгебру и черчение, а Динке достались русский и физика. Впрочем, жутковатое созерцание того, как кое-кто, делая физику, наивно полагал, что в формуле I=UR, R – это радиус Земли, сменилось гораздо более душераздирающим процессом выспрашивания у нас правописания каждого слова: «А как пишется слово «авиация», нет, через «и» или «е»? А ты уверена? Точно знаешь? На сто процентов? А Гугл говорит: и так и так верно!» Дина слишком красива, чтобы быть умной. И не настолько глупа, чтобы этого не знать, – perfect balance, baby.

Затем мы усердно скопировали в свои тетради совместно сделанные уроки и прочитали параграф по истории. Только тогда я наконец-то получила амнистию – разрешение пойти домой. К счастью, моя «лучшая подруга» решила еще погостить, тем самым избавив меня от своей бессмысленной болтовни по пути. Нет, я, конечно, люблю поговорить с Динкой – она всегда такая веселая, жизнерадостная – но иногда именно ее вечное веселье меня и раздражает до трясучки в поджилках. Вдобавок сегодня с утра у меня было дурное предчувствие…

На часах было около половины седьмого, когда я вышла из Машкиной парадной. Настроение было просто отвратительное. На ранее живописной улице в старой части города было как-то неестественно темно и холодно. Пакостная аура, поднимаясь с мостовой, закручивалась вихрем. Ветер был такой сильный, что казался ураганом. Мне стало не по себе, мурашки поцеловали шею, пробежала легкая дрожь. Мысленно я прокляла все на свете, кутаясь в не по сезону легкую курточку. Тихонько, словно боясь провалиться в зыбучий асфальт, я зашагала в сторону дома, что и говорить – идеальное завершение идеального дня. Питер ранней весной не любит радовать нас теплом и солнышком, но это было уже слишком. Взглянула на небо – оно было все покрыто суровыми тучами, увесистыми и низкими, как грязная простыня. Гигантской ладонью они прихлопнули город. Блеклые стены домов, казалось, сдвинулись, и просторная игривая улица, где я проходила днем, обратилась в узкий темный коридор; и по мере моего продвижения он становился все уже и уже. Голова налилась тяжестью и помутнела, словно пирог хозяйский был с белладонной. Взглянув на строгие фасады домов, я инстинктивно отшатнулась: ни в одном окне не было света. Безжизненно и гнетуще выглядело все, на что мог упасть взгляд. Озноб колючими шипами путешествовал по всему телу, холод проник в каждую клетку кожи и словно разрывал меня изнутри. Я прислушалась: грузная тишина, только монотонно гудит ветер. На улице ни одного прохожего, ни одной машины. Словно попала в склеп: так же безмолвно и жутко. Не похоже все это на мегаполис почти в час пик. Я, наверное, ошиблась реальностью: слишком резко меня закинуло в непонятную, злобную картину из сырости и оттенков серого. Одиночество кажется осязаемым, когда стоишь, будто распятая, совершенно одна на сумрачной узкой улочке. Надо было подождать и идти с Диной: хочется сжимать чью-то теплую ладошку, когда страшно. Сиротливо и жалостливо заскребли на душе кошки. В горле пересохло, хотя в воздухе повеяло смрадной северной сыростью и сточными водами. Неумолимо становилось все холоднее и холоднее. Кончики пальцев одеревенели, и зыбкий пар срывался с губ. Пыльный тротуар уходил из-под ног. Тьма сгущалась, заполняя пространство. Поток тревоги нарастал где-то внутри. Ветер усиливался, заморосил колючий дождь. Шаги отзывались глухо и неохотно. Ошеломленная и потерянная, я брела, словно по болоту, меряя ногами асфальт. Казалось более естественным погрязнуть в трясине, чем почувствовать твердую опору под подошвой сапога. Я давным-давно должна была добраться до поворота в Эртелев переулок, но не наблюдалось даже намека на перекресток. Город напоминал черно-белую фотографию военного времени. В панике стала шарить глазами в поисках таблички на доме, но ее, как назло, нигде не было. Наконец в угрожающем полумраке мне удалось разглядеть надпись: «дом №21».

– Это невозможно! – истошно воскликнула я. У Машки дом 1, а я иду уже не меньше получаса. Внутри что-то ударилось о легкие. Создалось ощущение захлопнувшейся ловушки. Стены стали давить нещадно. Перед глазами муравьями замаячили черные пятна. Руки зашуршали по карманам, пытаясь найти что-нибудь острое для защиты. Но от кого? От монстров, живущих в подкрадывающейся со всех сторон темноте? Сознание приходилось практически держать руками, чтобы оно не покинуло меня. В голове начали мелькать ужасные мысли, от страха я чуть не шлепнулась в беспамятство; и вдруг, как луч солнца разрезав плоть оцепенения, пришло единственно верное решение – бежать.

Я неслась по улице сломя голову, ветер дул прямо в лицо, пытаясь поймать в свои тиски, спотыкалась, падала, поднималась и снова бежала, отбивая каблуками быстрый стук сердца. Меня подгонял некий глубинный ужас, от которого было невозможно отделаться. Сумка билась о левую ногу, как раненная птица машущая крыльями в попытках взлететь. Гробовая тишина сменилась еще более пугающим обилием звуков. Почудилось, что кто-то дышит в спину, и я понеслась еще остервенелее, вслепую кромсая ледяной воздух. Болели уши, словно в них пихали холодные иглы. Внутри все сжалось в одну пульсирующую точку. Как мираж, впереди возник тусклый свет. Рассеянный и ненадежный, он то и дело ускользал от моих глаз. Сплюснув веки, оставив лишь узкую полоску, я разглядела вывеску: «Райский уголок Никлеона». Дважды в день на протяжении десятка лет проходя здесь, я не встречала этой надписи: корявой, ветхой, неразборчивой. Но уж лучше зайти в незнакомую забегаловку, чем остаться снаружи, в этой остывшей преисподней. С трудом оттянув тяжелую облупившуюся дверь на себя и впихнув окоченелое тело внутрь, ровно через четыре вдоха я пожалела о своем решении.

В зале было немноголюдно. За полупустыми столиками сидело пять или шесть темных человеческих фигур, причем все, заговорщически отвернувшись к стене, что-то пили из объемных металлических кружек. Не было видно ни одного лица. Вонь намекала на то, что кого-то здесь недавно вырвало. Украдкой подойдя к стойке, я позвала бармена. Сутулый человек в грязно-сером пальто, натянутом на растянутый шерстяной свитер, и замотанный, как мумия, в темно-зеленый шарф, похромал ко мне из-за ветхой багровой занавески в левом углу заведения. Тень шла впереди него, скрывая все от моего измученного взгляда.

– У вас есть горячий чай с лимоном? – дрожащим голосом спросила я, как только он подковылял достаточно близко.

Не говоря ни слова, угловато и медлительно, точно контуженный, он из старомодного кувшина плеснул коричневого кипятка в пол-литровую чашу, напоминающую шматок почерневшей коры, кинул туда неровный куб сахара и корку от лимона. Руки его покрывали кожаные перчатки. Это был бармен, работающий в темно-каштановых кожаных перчатках. Бармен в перчатках!

Мой мозг в ритме стука колес скоростного поезда отбивал по черепной коробке слово: «Тревога. Тревога. Тревога. Тревога». Нелепо, как и все происходящее. Я лишь сухо прошептала: «Сколько с меня?»

Вместо ответа повисла тишина. Даже дыхания не было слышно. Не теряясь, я быстро, почти одним движением достала свой красный кошелек из сумки и открыла его. Правая рука мгновенно телепортировала одиноко лежавшую там пятисотрублевую купюру на стойку и схватила чашу с кипятком. Страха уже не было, ему на смену пришло ощущение безысходности. Все мои попытки начать мыслить здраво не увенчались успехом. Уже не стесняясь показаться странной, прыжком пантеры я приземлилась за ближайший к выходу столик неразличимого цвета и материала. Спинка моего стула надежно упиралась в стену, а на расстоянии трех метров не было ни одного человека. Вернее даже не человека, а ни одной из этих черных, сгорбленных над своим пойлом ворон. Наконец вдалеке моего сознания забрезжил легкий, как утренний бриз, намек на чувство безопасности. Скользя глазами по стенам, я видела лишь засаленные темные поверхности, размытые фигуры, тусклый свет лампы, судорожно пляшущий как от свечи, прямоугольные массивные столы и стойку, уже опустевшую.