Осмос

Сперва я попыталась заплакать, но слезы не собирались помочь моим бедным, безумно чешущимся от растекшейся туши глазам. Как глупо все это. Маленькая девочка Минди испугалась ходить по улице одна! Бу-бу-бу. Малышку за каждым углом подстерегает страшный монстр. Смените ей подштанники. Такие мысли душили мое самолюбие. Почему-то мне стало стыдно, очень-очень стыдно и неловко. Это чувство вытеснило все остальные и в итоге выжало из левого глаза немного соленой жидкости. Больше ничего. Словно сработал какой-то механизм в голове и запускал попеременно то панический страх, то абсолютный ступор и конфуз. Еще недавно жизнь казалась такой очевидной и понятной. Неожиданностью мог стать только рваный носок. А сейчас меня просто вырезали из привычного мира, запихнув в это немыслимое, непонятное пространство, где и дышать-то тяжело, не то что думать. Гротескно, бредово и чертовски реально. Так прошло несколько минут. Наконец меня осенило. Нужно позвонить с мобильника папе, пусть он приедет за мной!

Деревянными руками я достала телефон, нашла нужный номер, но на дисплее ничего не высветилось, даже спасительных цифр «112». Чуть не швырнула новенький, еще совсем недавно такой вожделенный гаджет в стенку, но меня парализовал чей-то пристальный взгляд. Сначала лишь краем глаза, затем резко, с хрустом шеи обернувшись, я увидела надвигавшуюся на меня фигуру, закутанную в драное войлочное пальто. Некто неспешно сел за мой столик и уставился на меня, отражая свет черными, как угли, зрачками. Его лицо было предусмотрительно скрыто плотным вязаным шарфом цвета асфальта, а на руках – модные здесь перчатки, макушка прикрыта капюшоном. Кадр из Властелина колец пробежал перед глазами. Персонаж ночных кошмаров, не иначе, он пришел за мной. Если бы я не смотрела столько фильмов, я бы пришла в ужас. Но мой мозг переключился в режим созерцания, как в кино. Похоже, он нашел выход в том, что посчитал происходящее во внешнем мире очередным пятничным хоррором. Тем не менее, несмотря на все защитные механизмы, мое сердце снова оборвалось и пот крупными каплями выступил на лбу. Не знаю, что пугало больше: его внешний вид или обстоятельства нашей встречи, но я еле сдерживала крик. Отчетливо почувствовала, как от прилившей крови щеки начали гореть и раскраснелись. Видимо, незнакомец заметил это и отвернулся, но потом резко крутанул головой и заново уставился на меня прожигающим насквозь взглядом. Мы долго, почти бесконечно сидели молча и смотрели друг другу в глаза. Наконец чудовище нарушило тишину.

– Что ты здесь делаешь? – прохрипело оно. Такого голоса я никогда раньше не слышала: сиплый бас, больше похожий на машинный гул, чем на членораздельную речь.

– Не знаю, – выдавила я, чуть не плача. – Мне нужно домой.

– А где твой дом?

– 8-я Рождественская, 18, – конечно я знаю, что говорить свой адрес незнакомым нельзя, но, боюсь, фраза вроде «Мама запрещает мне говорить с чужими дядями» была бы сейчас неуместна.

– Лжешь. Такие, как ты, здесь не живут, – резко возразило странное создание. Больше всего в его реплике меня напугало «не живут».

– Какие такие?

– Здоровые… – отрезал он.

– Здоровые от чего? – почти шепотом, переходящим в хрип, спросила я и пришибленно оглянулась по сторонам. Я заметила, что все посетители кафе были одеты в гадкие лохмотья и смотрели на меня таким же испепеляющим взглядом. Они походили на попрошаек – я попала в криминальный притон? Меня смущал их наряд: не по весенней погоде теплая, закрывающая все тело одежда. Старомодная, ветхая, она излучала пыль, иначе не скажешь. Воздух ударял в нос: зловонный, сырой, как в худших подвалах. По углам этого заведения сдохло, по меньшей мере, с десяток крыс. Смрад грязных тел и мертвечины пропитывал мои бронхи и легкие. Вдыхать было трудно, как при астме. Свет задребезжал еще сильнее. Он неровно ложился на все помещение: поганые, в масле и саже столы и стулья, фигуры людей, барную стойку, мутно-горчичные стены. Этот свет тщательно выбирал, что мне открыть: гнилую бочку в углу или остатки желтых обоев на дальней стене. Лишь мой собеседник, этот огромный истукан, груда нелепой одежды, был виден четко, словно обласканный жидкими лучами.

– От этого, – спокойно сказал незнакомец и тихонько стянул капюшон и шарф…

Ну зачем я спросила?! Это действительно было чудовище. Вместо кожи его лицо было покрыто тонкой матовой пленкой, а в некоторых местах и она отсутствовала. На голове практически не было волос – только седоватый пушок. Было видно мясо и вены. Губы тоже отсутствовали, поэтому рот не закрывался. В общем, это был человек, с которого живьем сняли кожу. Человек с изнанки: мясо и жилы. Желтые, крупные, налившиеся яблоки глаз, различимые капилляры и вены. Зубы и корни зубов. Мясо. Жилы. Мясо. Мясо.

Увиденное повергло меня в суеверный трепет. Я завопила так, точно кожу содрали с меня. Смутно осознавая, что происходит, вскочила, опрокинув пудовый стол и все стулья вокруг, и протаранила себе путь на улицу. Мысль: «Вон отсюда! Бежать!» – и больше ничего. Яростная пустота. Страх в своей высшей точке закипел и взорвался внутри моей головы. В теле образовалось столько силы, что я могла бы пробить бетонную стену. Существовало только одно направление – вперед. Напролом. Законы гравитации отменены. Надо было сбежать, выбраться из этой западни, крушить каждый атом, преграждающий путь к свободе.

Дальше все было как в тумане. Асфальт под ногами превращался в магнитофонную ленту, крутящуюся со скоростью света. Город исчез, дома растворились, глаза не видели даже расплывчатых очертаний. Не помню, как добежала до дома, не помню, как открыла дверь в парадную; единственное, что смутно всплывает в памяти, – в квартиру меня впустил растрепанный и сонный брат.

Всю ночь мне снились непереводимые ни на один человеческий язык кошмары. Жилистые руки сдавливали, выкручивали меня, а лезвия пилили тело от макушки до пят. Мой бедный мозг то разлагался на маленькие бурлящие частички, то вновь слипался в единое целое. Легкие помнили, как тяжело было вдыхать в аду, на груди повис тяжелый камень, не дававший диафрагме пошевелиться. Вываренная в компоте мучений, натертая на невидимой терке, утром я очнулась в холодном поту, с невидимым грузом, душащим в области подреберья. Точно нашпигованные мелкими осколками стекла, глаза резало и сушило. Нос был заложен, все тело ныло. Рядом с кроватью стояли родители, в их взгляде читались беспокойство и горячая, обжигающая любовь. Я попыталась что-то сказать, но издала лишь непонятный стон.

– Бедняга, где же ты умудрилась так простудиться? На улице плюсовая температура, – изумился отец. – Ладусь, принеси, пожалуйста, мои инструменты, – обратился он к маме.

Мамочка послушно удалилась, а папа сел на мою постель. Он работал врачом в частной клинике и поэтому всегда сам ставил нам с братом диагнозы и назначал лекарства. Чаще всего его экспертное мнение звучало так: «Само через пару дней пройдет». Вскоре мама вернулась. Батя измерил мне температуру, послушал, проверил горло.

– Дай ей порошок, чтобы снять симптомы, и иммуностимулятор, а я поеду на работу, может, еще успею принять пару клиентов, – проинструктировал он покладистую жену. Затем нежно, как хрустальную, чмокнул меня в щеку и сказал:

– Не волнуйся, у тебя обыкновенная простуда. Прими лекарства, выпей чаю с каштановым медом – и завтра будешь как новенькая.

С этими словами отец ретировался, удовлетворенно улыбаясь и надменно исчезнув из моего поля зрения. Я по-прежнему лежала пластом, не более подвижная, чем тряпичная кукла. Будильник мягко сообщал, что было уже три часа дня. Пустая информация, когда все что в тебе живо – это веки. Из меня словно вытряхнули все внутренности – и размякшая, без сил и мыслей, я валялась, как пустая консервная банка посреди поля.

Целый день маменька, более тревожная, чем главный семейный доктор, пичкала меня таблетками, микстурами, леденцами, закапывала в нос капли, заставляла полоскать рот и каждые пять минут измеряла температуру (к счастью, не ректально). Надо сказать, что папа не обманул – и на следующий день жар спал, насморк почти прошел, вот только горло еще побаливало. Сознание, наконец, смогло по кусочкам вернуться ко мне, как мозаика. Одно-единственное всепоглощающее чувство счастья заполнило пустой сосуд внутри, и жизнь, в конце концов, украдкой пробралась обратно.

– Как самочувствие? – справилась вошедшая в комнату кормилица.

– Не настолько хорошо, чтобы идти завтракать на кухню, – мой голос звучал даже жалобнее, чем я рассчитывала.

– Так и быть, принесу завтрак сюда. Кстати, твой телефон разрядился, вчера вечером Дина звонила тебе по городскому, – промурлыкала добровольная сиделка, грациозно скрываясь из виду за белой дверью моей спальни.

Зря она заикнулась о Диане. Моментально в запретных кладовых памяти воскресли картины злополучного понедельника. Руки и ноги сами собой затряслись, и где-то в области затылка проснулась режущая боль. Все пронеслось в голове единым вихрем. Голодной кровожадной тигрицей яркие образы выскочили из засады. Кем же был этот человек? Что это за болезнь такая? Почему на улице было так темно? И так страшно? Зачем… И тут все вопросы отпали: четко и ясно я увидела внутренним зрением линию. Эта линия была жирно прочерчена во мне самой, разделяя прошлое и настоящее: то, как было, и то, как больше никогда не будет. В тот момент – такой далекий, когда еще толком ничего со мной не произошло, а только готовилось случиться – я уже увидела ее, Линию Невозврата, разделяющую жизнь на «до» и «после». У каждого есть свое «до» и свое «после». Возможно, именно так, сидя на кровати, прикусив губу и усмиряя тремор рук, я и осознала, что повзрослела.

Размышления развеяла вошедшая в комнату родная сверхзаботливая медсестра. В руках она держала поднос со всякой всячиной: ватрушкой, яблоками, бутербродами, чаем, йогуртом и даже шоколадкой.

– Прошу, – она сделала что-то отдаленно напоминающее реверанс.

– Покорнейше благодарю, – поддержала я галантную тему скорее на автомате, чем задумываясь о своих словах и намерениях.

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Тогда я отлучусь ненадолго, мне нужно съездить к пациентам.

– Да, конечно, не беспокойся – буду вести себя хорошо.

– Очень на это надеюсь. Не забывай принимать лекарства.

Типичная питерская семья: налет богемы и высокого стиля не смыть даже повседневностью. Сэнт Пи отравляет обходительностью. Ласково погладив мою кудрявую копну немытых белых волос, мама вышла прочь. Я же почувствовала колючий ком в горле, он отверг всякую перспективу приема пищи. На кресле у окна покоилась моя одежда. Синяя куртка, купленная неделю назад, бледно-голубая водолазка, темные джинсы. Рядом валялись изувеченные остатки правого сапога, трехсантиметровый каблук был стерт почти наполовину. Я с трудом встала, подошла к креслу, взяла во влажные ладони джинсы. Они оказались невероятно грязными. Так испачкать их можно было, лишь усердно катаясь неделю в навозной куче.

Действительность есть очень субъективное понятие, в нашем распоряжении всегда имеется стандартный пакет чувств: осязание, вкус, обоняние и т.д. Всю информацию, добытую с помощью этого набора, обработанную и воспринятую, мы называем «реальность». Но есть еще бонус – шестое чувство, интуиция. Не совсем понятно, за каким органом тела оно закреплено, некоторые граждане полагают что – извиняюсь – за пятой точкой, даже выражение придумали: «копчиком чую». Интересная, глубоко научная теория, несомненно, имеющая богатую эмпирическую базу. Так вот, как же назвать то, что нельзя учуять носом, потрогать, увидеть? Я не знаю. Мой минусовый IQ способен выдумать лишь одно определение – «противоестественно». И сейчас это «противоестественно» творилось с моей амуницией. Случалось видеть предметы, выделяющиеся из окружающей реальности, словно сотканные из другой материи? Если да, то вы явно знаете, о чем я говорю. Это была не моя одежда, это вообще была не одежда больше. Яркое сравнение пришло в мой воспаленный пятнадцатилетний мозг девушки, выросшей на поп-культуре черного ящика и паучьей сети: я и весь мой мир – нарисованные мультяшки из анимационного фильма Pixar. Все вокруг красочное, преувеличенно живое, пышет оттенками, контрастно и насыщенно. Моя же бывшая одежда – предметы, принадлежавшие блеклому, невыразительному миру. Я так тонко и четко прочувствовала этот образ, что он накрепко въелся в сознание. Новенькие брендовые тряпки выцвели, будто были годами заношены и застираны. С лицевой стороны и с изнанки ткань постарела лет на десять, словно совершив путешествие во времени.

Вот так всегда. Наверно, это и был «The Circle of Life», Великий Круговорот Жизни. Еще три дня назад все было хорошо, а сегодня уже плохо. Все совсем не так. Странно, непонятно и тошнотворно пугающе. Чувствовала, что я – героиня романа, а писатель, явно в плену армянского коньяка, перепутал главы и вставил в мою жизнь выдержку из Стивена Кинга. Бывает, меряешь платье, сумку или туфли и видишь – не подходят. Так вот мне не подходило мое позавчера.

Люди попадаются разные: черные, белые, красные. А еще они делятся на тех, кто верит в мистическую ерунду про троллей, лепреконов и Белоснежку, и нормальных, здравомыслящих человекообразных вроде меня. Как убежденный дарвинист я признавала только одну ветвь развития одаренных речью двуногих животных. И возможно, я не была сильна в биологии, но нечто о пользе кожи для человеческого организма слышала. Соответственно, всем людям стоило ее надеть, прежде чем отправиться в заведение общественного питания. Поэтому смрадный мистический запах, витавший над всей этой историей, вгонял меня в нервную чесотку.

Любой самопровозглашенный скептик, к коим я себя гордо приписывала, плюнул бы и растер на все эти странности, стечение глупых, неуместных событий и фактов. Как с детской игрушкой: сколько бы малыш ни пыжился, квадрат никак не может влезть в отверстие для круга. Но нет! Я решила разобраться, что происходит с моим сознанием, и я пошла к единственному человеку, которому могла довериться: своему драгоценному брату. Всем нутром чуяла, что это архиважно. Нужно было дышать, есть, пить и расставить все точки над «и» в истории этой вечерней прогулки домой.

Благодарю и буду восхвалять вечно потрясающее свойство моей головы: не переживать лишний раз о том, что можно отпустить – и баста. В этом смысле я блондинистая копия Скарлетт О’Хара с ее «Я подумаю об этом завтра». Наметив план и умяв все дары природы и цивилизации за обе щеки, я полностью успокоилась. И валерьянка была не нужна. Просто я сказала себе: «Здесь и сейчас – мне хорошо. Было ужасно, но это было. Может быть ужасно, но это только будет. А сейчас мне хорошо». И правда стало легко. Дурные мысли и страхи отступили сами собой. Есть даже особая фраза, помогающая мне, личная мантра: «Завтрашний дождь смоет сегодняшнюю пыль». И всего два слова «завтрашний дождь», сказанные самой себе в нужный момент, зачеркивают все обиды и ужасы прошлого, помогая стряхнуть уныние в настоящем.

В нирване под мягким одеялом дожидалась прихода братца-кролика. Тот бережно погладил меня по макушке, пожурил за то, что я, видите ли, его позавчера напугала, примчалась с налитыми кровью глазами, вся грязная и взъерошенная. На вопрос «что случилось?» – ответила пронзительным взглядом голодной кобры, у которой на глазах сожрали ее ужин. Владик решил, что у сестры был плохой день и лучше ее не трогать, а мне, видимо, того и надо было – через десять минут я уже мирно покоилась в своей теплой кроватке, обхватив подушку, словно дичь.

Выслушав его версию событий, открыла было рот, чтобы поведать всю свою эпопею от начала до конца, томно разрыдаться и получить совет, но… точно на меня обрушилось давление в три атмосферы – молниеносно и гулко заложило уши. Ощущение было, что кто-то невидимый подошел сзади и огрел меня поленом по макушке. Все звуки внешнего мира, включая работающий где-то в другой комнате телевизор, топот соседей сверху, дыханье брата, лай собаки во дворе, – усилились. Виски щемило, затылок отзывался тупой ноющей болью. Ворвавшись в голову, отголоски всего, что происходило вокруг, бандитски напали на серые клеточки мозга, перемешались в какофонию, разрезая пульсирующий шипящий шум приливающей крови. Звуковые волны настоящим цунами ударялись в моей голове друг о друга, физически дробя любую мысль. За секунду мое сознание превратилось в кипящее варево. «Я», дрожа и корчась, улетучилось, позорно забилось в самую далекую щель и стало наблюдать, робко подглядывать из своего убежища, как губы, мои собственные губы принялись плести что-то несусветное про ссору с подругами, дурацкий фильм и машину, обрызгавшую одежду грязью. Эта отборная ложь лилась из моих уст, как горный поток. За четверть часа, что длился монолог, я ни на секунду не владела своим ртом. Несчастной мне лишь оставалось, подобно зрителю мыльной оперы, ругать про себя героя, понимая, что ты уж точно не сможешь изменить сюжет так, чтобы Хуан Антонио не вошел в момент страстного поцелуя Клаудио и Марии.

Самое печальное, что браток проглотил мою болтовню и даже по окончании попытался посмеяться над тем, что я приняла это так близко к сердцу.

– А я уж думал, за тобой банда гангстеров гонится или свора породистых собак. А когда ты на меня посмотрела, то даже мысль промелькнула, что это чужая девчушка, а не моя сестренка: уж очень глаза были дикие, словно ты меня собралась убить, расчленить и в саду закопать, да так, чтобы никто не нашел! – засмеялся изверг. – А ты, оказывается, просто вся такая на мир обижена была, и на меня в частности как на его типичного представителя. Хе-хе.

Сидела, ничего не могла сказать, почему-то смеялась над его дурацкими шутками, наверно по привычке, и думала, что Влад был совсем не прав, что я его тогда убить, закопать и все такое хотела, – а вот сейчас эти нехитрые действия могли бы доставить мне неописуемое блаженство! Проводила его взглядом, понимая, что сегодня я первый раз в жизни солгала родному человеку. Гордыня с детства не позволяла мне врать по серьезным вопросам. Что же это были за игры подсознания? Или же я взаправду была околдована? Что-то управляло мной, не давая поделиться увиденным в понедельник. В голове такое уложить было непросто. Все поменялось, ставя мир вверх тормашками: то ли с Ящика Пандоры, то ли с моей головы слетела крышка…

Капля вторая, затхлая

Вот брела теперь ранним утром по весенней улочке и возносила хвалу Всевышнему за то, что создал он школу! Да-да, все правильно, я не сбрендила, просто школа такая специальная уловка для граждан от семи до семнадцати, чтобы у них не оставалось времени на всякую роскошь вроде личной жизни. Окунаясь с головой в формулы, определения и никому не нужные, но почему-то так усердно вдалбливаемые нам химические реакции, забываешь о времени и пространстве. О, как же это прекрасно! Живешь от контрольной до контрольной, от звонка до звонка, тупо исполняешь записанные в дневнике указания: №18, 22(5,9), 23 (7), 51, §1, §9, §19 и т.д. и т.п. Устаешь страшно, спишь меньше меньшего, а редкие посиделки и прогулки с подругами приносят лишь минутное облегчение. Но это просто, это по плану, это такое родное и естественное для нас состояние. Это когда в день не генерируешь ни одной уникальной мысли, жизненно важных вопросов не решаешь, прячешься от работы в музыке и картинках социальных сетей. Ты маленькая тряпичная кукла, поглощающая летящие на тебя извне задачи: ловишь их, перекладываешь и выдаешь обратно. Твое время куплено и перепродано. Твои мысли и интересы, внимание и эмоции уже кем-то оцифрованы. Вся без остатка ты принадлежишь маркетингу, всем и никому. Меньше всего себе. И это красиво. Это комфортно. Это клетка для мозга, но золотая, с вай-фаем, сериалами и печеньками.

Такой правильной стала моя жизнь на ближайшие несколько недель после выздоровления. Хотя я изменилась, притихла, немного обособилась от остальных. Впала в состояние, когда душа чует подвох, ждет ответа и воспринимает текущую рутину как временный компромисс. Утрачена та наивная легкость, придававшая мне особый шарм и притягательность. По правде говоря, эта перемена мне абсолютно не нравилась. Меня, старую добрую Минди вполне устраивало ее прошлое «я» со всеми его крошечными взлетами, падениями и тараканами.

Один из таких внешних тараканов носил гордое имя Лиза. Эта девчонка открывала рот редко, но если что-то говорила, то это непременно была гадость. Весь наш класс был для нее полем для социальных и лингвистических экспериментов. Парадокс был в том, что никто на нее не обижался. Возможное объяснение этого феномена: большая часть того, что она заявляла была емкая и горькая правда. Вот вчера она изрекла, что я стала «блаженной». Нелепо и глупо звучит, но, кажется, многие с этим согласились. Действительно, я стала заторможенна как зомби, проваливалась в пучину тягучих мыслей в самый неподходящий момент. Дошла до того, что отвечала на вопросы невпопад и почти потеряла контроль над событиями вокруг. Как-то неинтересно стало все. И до того не слишком отчетливый вкус к жизни напрочь покинул меня.

Опасалась, как бы не стать в классе белой вороной. «Странных» никто не любит. И без того, сколько себя помню, люди укоризненно удивлялись моему стилю существования. Динка обожала едко вставить: «Бесит, что ты ведешь себя как пофигистка». Самопровозглашенной королеве школы было не понять, почему я при наличии вполне качественных данных не светила попой в мини-юбке, не обжиралась пирожными за счет поклонников, не спускала родительские капиталы на самую дорогую французскую штукатурку, как это делала она. И вправду, не могла пожаловаться на природу. Средний (может чуть ниже) рост, женственная фигура, хотя без излишеств в области бюста, обычное, правильное, миловидное лицо. Глаза в ясный день были ярко-синие, в тени скорее серые. Шапка пепельно-белых мелко вьющихся волос ниже плеч. Часто девчонки с такой фактурой ярко красились, становились роковыми красавицами и вертихвостками. Что ж, рада за них. Но мою наружность отлично дополнял характер, совершенно лишенный амбиций. Я никогда не стремилась быть первой, что моя жизнь наглядно доказывала. Когда-то та же десятиклассница Лиза предрекла: «Ты уж чересчур нормальная». Это могло бы служить эпиграфом к моей жизни. Я со всех сторон была «нормальная». Ценила себя такой, какая есть, и не видела причин доказывать превосходство над кем-либо. Никогда не относилась к тем, кто желал выделиться, выпендриться и стать пупом земли.

Среднестатистическая, по мнению многих, только редкий цвет волос: привет через поколения от финно-угорских предков. В остальном я была эталон нормы, какую мерку ни снимай. Находились те, кто считал меня пресной, серой, безликой в общении. Понимаю, на публике я была не слишком разговорчива, но в компаниях мне всегда были рады. Ибо, когда надо, я вполне могла повеселиться. Мудрое спокойствие – вот за что, по ее словам, меня ценила Ди (хочется верить, что это была не грубая лесть перед контрольной). Никто ведь не отменял «маски», про которые трубили все доморощенные психологи. У моей личности была вторая сторона. Внутри я была вовсе не тихая и гладкая. Подобно реке, скованной льдом, – под безликой коркой текучая живая сердцевина. Эта сердцевина находила иронию в любой ситуации, любила выделять мелочи и твердо стояла ногами на земле. Думаю, что как раз искусство отличать, где мои настоящие желания, а где порывы и страсти очередной «маски», – помогали мне быть цельной и уверенной в себе.

В жизни вообще не так много радостей. Я была не такой уж романтик. Обычная семья, обычная учеба, где я звезд с неба не хватала, но стабильно тянулась на четыре-пять. Любила своих друзей, может не очень страстно, но достаточно, чтобы терпеть все их многочисленные недостатки. Любила кино и музыку, и даже хорошие книги. Души не чаяла в своем брате, хотя он был тот еще мерзавчик. Ах да, чуть не забыла: любила свой родной город! Что касается его – тут моя обычно скованная фантазия улетала далеко ввысь. Я знаю, многие люди ценят архитектуру, историю, белые ночи, бла-бла-бла – все это прекрасно. Но я любила его настроение, его разность. Это удивительное место, где выйти на улицу вчера и завтра не одно и то же. Гулять в одиночестве была моя маленькая женская слабость. Каждый раз я чувствовала его настроение, его силу. Питер, как калейдоскоп, с легкостью являл новый образ.

Осенний Санкт-Петербург наряжен, как девица на первом свидании. Яркий, пестрый, согрет последними лучами желтого солнца. Из каждой щели зияет торжественное настроение этого грозного красавца. Дух царских балов проносится по улицам и переулкам, все дышит славным восемнадцатым веком, расцветом великой империи. Желтые, красные, зеленые листья кружат и вьются в воздухе. Все парки, скверы, сады утопают в бесконечном красочном море. Здесь душа Петра, такого важного и деятельного, игривое настроение благородного властного мужа. Кажется, что дома выкрашены в яркие цвета. Из них струится жизнь. Эта бешеная, странная архитектура захлестывает воображение. Самая прекрасная классическая музыка звучит неведомо откуда. Все вокруг живет в ритме вальса. Он и есть сама жизнь, заменяет собой кислород. Город, как разодетый молодой вельможа в рюшках и дорогом камзоле, напомаженный и накрахмаленный. Выставляет вперед широкую грудь, кичится каждой деталью, каждой фреской, узором решетки, кусочком мозаики. Этакий франт, сердцеед, любитель пышных пиров и веселых танцев. Аромат его французских духов витает в воздухе. Задира, забияка и хвастун. Когда он такой – ничего плохого не случается, словно все зло забывается и остается лишь абсолютная красота. Она в каждом доме, переулке, канале. Она смотрит из окна, прячется под скамейкой, отражается в золотых куполах соборов. Блеск невской воды манит и гипнотизирует. В такой Петербург влюбляются, им грезят и дышат.