Мы – Души

Аккуратно раскладываю документы по местам, испытывая странное удовлетворение от этой находки. Картинка сложилась, но теперь требовалось время – чтобы переварить, осмыслить, дать мыслям осесть.

Глава 8

– Расскажи… Каково это – быть в человеческой оболочке?

Вопрос, кажется, застал его врасплох. Йоран на мгновение замер, и по лицу пробежала тень защитной реакции – быстрой, как вспышка, – прежде чем смениться задумчивой паузой. Он будто искал слова там, в глубине себя, за стенами вечности.

– Сегодня какой-то особый день?

Я машинально накручиваю на палец прядь белых как лунный свет волос, глядя сквозь переплетение ветвей в вышине. Они похожи на древние руны, что писали судьбы до нас, и будут писать после. Я уже знала, что Йоран улыбнется – той ослепительной, самодовольной улыбкой, что светится знанием чего-то, недоступного мне.

– Первая заговорила. Первая спросила, – произнес он наконец, не дожидаясь ответа и лениво подбивая обнаженной стопой мелкий камень. Тот отскакивает со звонким стуком, слишком громким для этой тишины. – Интересно.

Слышу его сдержанный, почти театральный вздох. Он знает: простыми уловками меня не пронять.

– Ощущения… необычные, – начинает Йоран, и его голос теряет привычную насмешливую ноту. Взгляд устремляется куда-то далеко, вглубь веков. В его глазах – отблеск чего-то древнего, уставшего. – Порой кажется, что быть человеком – это сродни безумию. Но именно в этой… этой буре чувств, в этой хаотичной живости – и скрывается суть. Не так ли?

С этим не поспоришь. Листья над нами шепчут что-то свое, вечное.

– Но стоит ли оно того? – спрашиваю тише. – Стоит ли чувствовать, если знаешь, что все это – лишь временная оболочка? Что однажды все снова станет тишиной? И каждый раз, возвращаясь, ты забываешь немного больше. Стираешь себя.

Йоран пожимает плечами. В этом движении – вся тяжесть его лет. Искры в его глазах разгораются в целые галактики.

– Думаю, никто не знает ответа. Возможно, в этом и есть главная загадка. Та, что снова и снова манит нас назад – к боли, к радости, к этой… шумной, неправильной, прекрасной жизни. Мы познаем свою силу через уязвимость. Через несовершенство, которое заставляет расти.

Шамбала… Она – не конец. Она – тихая гавань, где души наконец замирают, чтобы перевести дыхание. А что дальше? Тайна, что гуще ночи. Но каждый, кто сюда пришел, уже носит в себе это знание. Как отпечаток на самой душе.

Вот только почему именно нам выпало быть теми, кто балансирует на краю? Избранными. Элитой, что ходит по лезвию между мирами.

– Ну и? – я поворачиваюсь к нему, и белая прядь снова падает на лицо. – Успел хоть что-то понять?

– Не пойму, – прищуривается Йоран, откидываясь на руки, – ты иронизируешь или действительно интересуешься? – Его плечо касается моего, и от этого простого движения по коже бегут мурашки. – В отличие от тебя, я, находясь здесь, помню о своей земной жизни лишь обрывками. Словно смотрю сквозь туманное стекло.

– Даже не знаю, за что мне такое наказание, – вырывается у меня.

– Ты хотела сказать «честь»? – поправляет он, и в его голосе нет ни капли обиды. Только тихая, неизменная уверенность. И в этот миг я с поразительной ясностью понимаю: да, я завидую. Завидую его азарту, его ненасытной жажде двигаться вперед, пока я сама застреваю в прошлом.

– Может, тогда поделишься сама? – переводит Йоран стрелку. Его взгляд становится тяжелым, внимательным.

– Это… сводит с ума, – слова вырываются сами, против моей воли.

– Что именно?

– Воспоминания. И понимание, что ты там – всего лишь временный гость. Вечный соблазн забить себе голову любой ерундой, лишь бы не задаваться вопросом, зачем ты вообще явился, если все равно потом исчезнешь. Так что не знаю, кто из нас здесь больше везунчик.

Йоран тихо хмыкает, и в этом звуке – целая вселенная.

– И что же дальше?

Мне приходится собраться, чтобы связать воедино ускользающие нити памяти. Они рвутся, как паутина.

– Если я не путаю… я работаю психологом. В спортивном пансионе. А раньше я была… фигуристкой. Довольно известной, – говорю я, чувствуя, как его взгляд скользит по моему лицу. Рукав его белой рубашки касается моего локтя, и это простое прикосновение кажется невыносимо громким. – А еще меня будто вернули в тот самый момент, когда я только устроилась на эту работу.

– И? – в его голосе звучит неподдельный интерес. – Удалось понять, за что тебя вернули именно туда? В чем был… смысл?

Я лишь молча качаю головой. Даже здесь, в этом мире за гранью, меня не отпускает тягостное чувство: я не просто стою на месте. Я откатываюсь назад.

Повисает короткая, звенящая пауза. В эти мгновения я остро чувствую пустоту вокруг: ни солнца, чей свет мог бы растопить эту тяжесть на душе, ни птиц, чьи трели обычно разрывают тишину. Лишь призрачный свет и тихий шепот листьев над головой. Этот мир – не просто иной. Он – бледная копия, эхо того мира, что я когда-то знала, лишенная его красок и тепла.

– А знаешь, кое-что я все-таки вспомнил, – голос Йорана нарушает тишину, медленный и глубокий, будто доносящийся со дна. Он устремляет взгляд куда-то вперед, в пустоту между деревьями, и я сама не замечаю, как жадно вглядываюсь в его профиль, ловя каждое слово. – Помню, что до самого конца винил себя. За то, что случилось по моей вине. – Он делает паузу, и воздух становится гуще. – За то, что не уберег ту, чьего лица… чьего имени не могу вспомнить даже здесь.

***

– Все ясно! Они оба попали в сети, по самое не хочу! В сети по имени «Алексис Флорин», – вердиктным тоном провозглашает Криста, поднимая указательный палец, будто дирижируя невидимым оркестром собственных мыслей.

Ее слова едва не заставляют меня подавиться игристым, которым я впервые за долгое время решила скрасить этот томный воскресный вечер. Даже здесь, в уюте чужой гостиной, во мне говорит спортивное прошлое: тело помнит строгие проверки перед соревнованиями, ту сдавленную тревогу, когда каждая капля алкоголя могла стоить победы. Я инстинктивно выпрямляюсь, будто вот-вот прозвучит вердикт.

– Издеваешься? – Это все, что я могу выдавить. Левая бровь изгибается едва заметной ироничной дугой – единственная эмоция на моем каменном лице.

Криста смотрит на меня так, словно я только что призналась в чем-то кощунственном. Возмущение сдавливает ее горло – и дело совсем не в вине. Она трезва, кристально чиста и ясна, как этот вечер за окном.

– Ты что, не видишь?! – восклицает она, переходя на менторский тон и начиная мерно шагать по комнате. Ее тень, удлиненная мягким светом настольной лампы, ложится на светлый паркет, превращая ее в строгую учительницу из какого-то старого сна. – Мужчины любят по-разному. Особенно юноши!

Я молча притягиваю к себе плюшевого мишку, вжимаюсь в диван и закидываю голову назад, уставившись в идеально ровный потолок. Притворяюсь, что разглядываю там невидимые звезды, следы давно угасших планет. Потолок Кристы – как лист белой бумаги: ни пылинки, ни намека на паутину. Даже ее хаос безупречно организован.

Смена обстановки и вправду пошла мне на пользу, хоть и с оговорками. Уютная квартирка в строгом скандинавском стиле – светлый деревянный пол, мягкий плед, геометрический узор на ковре – усыпляла тревогу и ласкала взгляд. До тех пор, пока хозяйке этого безупречного царства порядка не приходило в голову очередное «гениальное» умозаключение, способное взорвать атмосферу умиротворения.

На самом деле, мой визит преследовал и другие, неочевидные цели. Криста, спортивный комментатор до кончиков пальцев, жила и дышала своей работой. Ее цепкий, натренированный ум впитывал малейшие детали, слухи, закулисные истории – особенно о фигуристах. Кто лучше нее мог знать то, что никогда не попадало в новости? Параллельно я вглядывалась в детали интерьера, надеясь поймать за хвост неуловимое чувство дежавю, найти какую-то ниточку, ведущую в мое забытое прошлое. Но порог я переступила без намека на узнавание – и сейчас, среди этих идеально расставленных вещей, моя память оставалась глухой стеной.

– Может, пора бы уже расширить кругозор и перестать выбирать мужчин с такими сомнительными подкатами? – мой голос звучал сухо, но в нем явственно сочилась ирония.

Как и я, Криста пока не обзавелась серьезными отношениями, но относилась к их поиску с азартом охотника. Ходила на свидания регулярно, с энтузиазмом, граничащим с одержимостью, искренне веря, что ее «того самого» нужно просто найти – методом проб и ошибок. Мои попытки докопаться до сути, проанализировать мотивы она обычно пресекала – по ее мнению, это убивало всю магию и спонтанность жизни.

– Да ну тебя! – Криста с размаху плюхнулась на диван и швырнула в меня мягкой подушкой. – Мечтать нельзя вообще?

– О чем, например? О романе со студентом или о том типе, которого я когда-то была готова прикончить? – я тут же вернула ей «снаряд», едва сдерживая ухмылку при виде ее надутых губ. Порой я совершенно переставала понимать, где в ее речах кончается шутка и начинается чистая, неприукрашенная правда. – Меня с ними связывают только рабочие моменты, и я не намерена это менять.

– Ну представь: любовь сквозь тернии! – Криста проигнорировала мои слова, ее глаза блестели от разыгравшейся фантазии. Она подхватила подушку, прижала к груди и блаженно выдохнула. – Какая завораживающая драма могла бы разыграться!

– Терний у меня и без того хватает. Предложи что-нибудь повеселее.

– Ладно, тогда скажи, – она мгновенно переключилась, и в ее взгляде запрыгали любопытные искорки. Криста всегда поражала меня умением менять тему с скоростью звука. – Каков твой дальнейший план? Если я правильно поняла, ты всерьез намерена разобраться, что там у твоего студента творится. – И в этих словах, как мне показалось, прятался немой вопрос: а почему тебя это так цепляет, а?

– Пока не знаю, – ответила я честно, отводя взгляд к окну, за которым темнело небо. – Постараюсь докопаться до истинной причины его неприязни. Меня интересует это исключительно как психолога. Моя задача – помочь Швеции растить новых чемпионов, а не копаться в чужой личной жизни.

– Ириан Ридингер, значит… – Криста замерла на мгновение, ее взгляд стал острым, профессиональным. – Талантливый. Красивый. А еще, – она понизила голос до шепота, будто делясь государственной тайной, – абсолютно свободен. Это я тебе как эксперт по спортивным кругам говорю.

И снова ее заносит. Я едва заметно закатываю глаза, но голос сохраняю ровным, почти холодным:

– Его личная жизнь станет моей проблемой ровно в тот момент, когда начнет влиять на результаты. Не раньше.

– А я о том же! Чтобы понять спортсмена, нужно видеть всю картину целиком!

– Ты в курсе о его последней травме? – резко обрываю ее, не давая увести разговор в сторону. Криста кивает, и я продолжаю: – Как комментатор, ты наверняка заметила изменения в его поведении до и после происшествия.

– Насчет поведения… – Криста задумчиво прикусывает нижнюю губу. – Ириан – темная лошадка, Лекс. И это не образ, это его суть. Фанаты сходят с ума от его загадочности. Он никогда не говорит лишнего – только сухие факты, только спорт. И еще… Он ненавидит, когда его сравнивают с отцом.

– И правильно делает. Можно восхищаться чужими победами, но создавать кумиров – опасно. Думаю, Ириан и сам это понимает, с его интересом к психологии. Не могу не признать – его хладнокровие и преданность делу впечатляют.

– Хотя один кумир у него все же был.

Ее слова прозвучали так неожиданно, что я на мгновение застыла. Почему-то это «хотя» резануло глубже, чем должно было.

Я устремляю на нее внимательный взгляд, интуитивно чувствуя, что ответ мне не понравится.

– Он не называл имен, – Криста говорила теперь медленнее, внимательно следя за моей реакцией. – Говорил только, что это был кто-то из Швеции. И что именно страсть этого человека когда-то заставила его самого продолжать кататься.

Эти слова не отпускали меня всю дорогу домой. Улицы были пустынны, после дождя асфальт блестел под тусклыми фонарями, отражая размытые световые полосы. Воздух пах мокрым камнем и свежестью.

Мысли путались, цеплялись одна за другую, но не это было главным. Главным было странное, почти забытое чувство – азарт. Осколки прошлого вдруг складывались в новый узор, и в нем было место чему-то большему, чем просто работа.

Ирония судьбы. Когда-то я мечтала избавиться от эмоций, стать бесчувственной – чтобы выжить. Чтобы не чувствовать боли, страха, потерь. А теперь… Теперь я ловила себя на том, что меня заводит эта игра. Эта тайна.

Перед глазами внезапно встали другие лица – Йоран, те, кто по ту сторону. Те, кто готов был на все ради шанса снова почувствовать себя живыми. Мы все были несчастны по-своему: одни – от пустоты, другие – от переизбытка чувств, что разрывает изнутри. В чем же тогда смысл?

Я остановилась на краю тротуара, наблюдая, как по мокрой дороге проносятся машины. Их фары оставляли на асфальте длинные световые шрамы.

Может быть, смысл в том, чтобы всегда было к чему стремиться?

Глава 9

Сегодняшний день резким движением швырнул меня на несколько лет назад – туда, где невозможное было просто очередным поворотом судьбы.

Гул трибун все еще гулял в височных костях, низкий и навязчивый, а лезвия коньков, скользящие по льду, сплетались в гипнотическую, почти невыносимую мелодию. Воздух на арене был холодным, колючим, пропитанным запахом льда, пота и железа. Я стояла неподвижно, точно снежная статуя, и чувствовала, как по коже бегут ледяные мурашки – не от холода, а от того, что происходило на моих глазах.

Я ощущала волнение – острое, почти физическое. Но уже не за себя.

Региональные отборочные для юниоров по одиночному фигурному катанию, где я работала спортивным психологом, подошли к концу. Теперь можно было наконец выдохнуть и вдохнуть полной грудью – морозный, обжигающий воздух, напоенный чужими победами и поражениями.

Моя задача накануне была четкой: проверить готовность юных спортсменов и помочь им справиться с тем самым вечным спутником – волнением, что сжимает горло и холодит пальцы перед каждым прыжком. О себе я думала в последнюю очередь. В нашу школу проходили немногие. Избранные. Слово, от которого меня до сих пор слегка мутит, – но оно подходило идеально.

Учителям устроиться было проще. А вот новоиспеченных психологов здесь подвергали жесточайшим проверкам, прежде чем допустить к будущим звездам. И, чего уж скрывать, к детям вообще – скандинавское законодательство возвело их едва ли не в ранг неприкосновенных божеств, карая любое посягательство на физическое или ментальное благополучие.

В короткой программе наш пансион ожидаемо вышел в лидеры. Но расслабляться было рано: завтра – произвольная, и именно после нее лучших отберут в сборную Швеции. Опасения вызывали разве что спортсмены из клубов «Альменна», «Кристалл» и «Гетеборг». Но в талантах наших ребят из «Гидры» я не сомневалась ни на миг.

– Знакомые лица, – бросили мне в спину, едва я переступила порог холла «Авичи-Арены».

Я замедлила шаг, заставила себя выдохнуть тихо и обернулась. Голос был знакомым – низким, с легкой хрипотцой. Проскользнуть мимо карауливших меня репортеров было непросто, но этот человек знал мои маршруты наперед.

– Если ты хотел поговорить, Ларс, то здесь не лучшее место, – сказала я ровно.

Лишь тогда я заметила его пиджак с эмблемой спортивного клуба «Альменна» – перекрещенные синие револьверы на белом фоне и аббревиатура «SAK». Если бы не болтливая Криста, я бы из чистого упрямства не стала узнавать о его новом месте работы. Его выбор не удивлял: Ларс, в отличие от меня, не смог бы уйти из спорта навсегда.

Покладистость собеседника снова застала меня врасплох. Ларс мягко, но настойчиво взял меня за запястье и отвел в небольшую нишу в коридоре, скрытую от посторонних глаз тенью аварийного выхода.

– Рад, что возвращение «Гидры»-матери наконец состоялось, – произнес он.

– Заговариваешь мне зубы, чтобы усыпить бдительность? – Я скрестила руки на груди, инстинктивно отступая глубже в полумрак. Стена была холодной даже сквозь ткань пиджака.

Ларс рассмеялся – тихо, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули.

– Если это все, то вынуждена откланяться: рабочий день еще не окончен. Мне нужно в «Гидру» – на тренировку другой возрастной группы.

Я сделала шаг в сторону, но пальцы Ларса снова сомкнулись вокруг моего запястья. Тепло его кожи обожгло холодный воздух арены. Гнев уже готов был вырваться наружу, но следующая фраза Ларса остановила его на самом краю:

– Прости.

– Что? – Я бы солгала, сказав, что не удивилась. Поступки этого человека и сейчас оставались для меня книгой, написанной на забытом языке.

– Прости за то, что лишил тебя спортивного будущего. – Значит, не послышалось. Слова повисли между нами, тяжелые и необратимые.

Я смотрела на него, чувствуя, как что-то внутри все замирает и обрушивается. Разум цеплялся за практичность – нужно уйти, нужно сохранить лицо, – но его взгляд, прямой и безоружный, разбивал все защиты. Психологические инстинкты кричали о ловушке, но в голосе Ларса не было ни фальши, ни расчета. Только тихая, выстраданная правда.

– Почему ты снова завел эту тему? – Голос прозвучал хрипло, будто чужой.

– Потому что хотел сделать это давно. Но ты никогда не давала мне ни единого шанса. – Он говорил тише, но каждое слово падало точно в цель. Его глаза не отрывались от моего лица, выискивая малейшие трещины в броне. Я чувствовала, как они появляются – тонкие, почти невидимые.

– Возможно, ты до сих пор ненавидишь меня. И имеешь на это право. – Ларс не ждал ответа, лишь слегка сжал мою руку. – Но мне было важно сказать это. Я не снимаю с себя вины. И все же… я не хочу, чтобы мы оставались врагами.

Он замолчал, дав мне возможность перевести дыхание. И к собственному удивлению, я не чувствовала ни гнева, ни боли – лишь странное, глубокое понимание, которое стирало границы между прошлым и настоящим.

– И ведь точно, усыпляешь мою бдительность, – попыталась я осознанно разрядить натянутую тишину между нами, но шутка прозвучала вымученно. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, лишь подтвердил: игра в легкость не сработала. – Если серьезно… с того момента утекло много воды. Нет смысла застревать в прошлом – никто не найдет за тебя новый смысл.

Произнеси я эти слова всего пять минут назад – сама бы себе не поверила. Но теперь они сорвались с губ сами, легко и неожиданно искренне, будто какая-то задвижка внутри наконец поддалась. Что-то сломалось – тот самый внутренний замок, годами хранивший затхлый воздух обид. Он занимал слишком много места… давил, как тонна льда.

– Значит, ты больше не злишься? – Ларс произнес это осторожно, почти не дыша. Сколько еще граней его характера всплывет сегодня?

– Это значит, что у тебя появился новый соперник на ледовом поприще, – я хитро подмигнула, замечая, как тает лед между нами. Злости и правда не осталось. Но чтобы он не обольщался – никакой дружбы.

– Хотел бы я сказать, что узнаю прежнюю Лекс, но…

– Мы никогда не были так близки, чтобы ты мог судить, – парировала я мгновенно.

– Что ни говори, а характер у тебя все тот же – невыносимый, – Ларс покачал головой, но в уголках его губ заплясала улыбка. Вдруг мы стали похожи на двух подростков, фехтующих словами без желания ранить.

Холл позади нас ожил – зашумели голоса, зазвучали шаги. И сквозь этот гул пробился знакомый зов – тренер Андерссон искал меня.

– Тебя ждут, кажется, – Ларс наконец сократил дистанцию, оказавшись так близко, что я почувствовала легкий запах его одеколона – холодный, с нотой мяты. – Раз конфликт исчерпан… как насчет ужина?

Вот он, знакомый поворот. Я его ждала. Страха не было – но и восторга тоже. Вместо этого внутри поднялась густая, вязкая волна недовольства.

Второй шанс мне дали не просто так. Я обязана была что-то понять. Бегство породило бы новые вопросы. Ведь себя мы узнаем только в столкновении с другими.

Что, если Ларс – часть этой мозаики? Возможно, именно у него я найду ключ к собственным вопросам.

Пора бы последовать совету Кристы и начать выходить в люди…

– Посмотрим на твое поведение, – ответила я, а он в ответ одарил меня своей голливудской улыбкой – той самой, что когда-то сводила с ума полшколы. С лукавым прищуром и легкой дерзостью. Такой Ларс мне нравился куда больше.

И почему-то в этот момент он напомнил мне Йорана…

– Алексис!

Голос тренера нарастал, приближаясь. Я лишь успела кинуть Ларсу короткий кивок и развернуться, чувствуя на затылке его пристальный взгляд. Этот подонок даже не пытался скрыть своего торжества.

Но сейчас было не до него.

Отныне предстояло прочувствовать на себе весь вес слова «надо».

***

Не успела я и глазом моргнуть, как автобус спортивного клуба уже замер у ворот пансиона. Дорога заняла не больше получаса, но я все это время провела, уставившись в окно на унылый осенний пейзаж, пытаясь перезагрузить сознание до прибытия.

Погода сегодня окончательно утонула в депрессии, и доза серотонина явно не светила. Едва войдя в кабинет, я первым делом заварила кофе – хитрый трюк для уставшего организма. Скоро стартует серия Гран-при для взрослых, и мне приходилось переключаться между задачами в бешеном ритме.

Сжимая ладонями теплую кружку с терпким напитком, я подошла к окну. В скандинавской осени есть что-то завораживающе-мрачное. Прямо сейчас так бы и закутаться в объемный плед, устроиться у камина с книгой, предварительно накупив тех самых булочек с корицей, о которых раньше можно было только мечтать. Уход из спорта определенно имел свои плюсы.

Задумчиво перемещаясь в другой угол кабинета, откуда открывался панорамный вид на ледовую арену, я сразу заметила знакомую фигуру – ту самую, которую в прошлый раз не позволили как следует разглядеть строгие рамки приличия.

Ириан Ридингер выглядел дьявольски притягательно. Его движения завораживали – и дело было не только в безупречной технике. От него исходила какая-то пульсирующая энергетика, словно танец пламени по хрупкому льду, сплавляя несовместимое воедино. Прочувствовать это можно было только здесь, в вихре фигурного катания. В обычной жизни он, напротив, казался холодной и неподвижной скалой. Я все еще гадала: мелькнет ли эта огненная грань в разговоре со мной, или же он предпочтет остаться за своей привычной броней.

Я наблюдала, как Ириан на ходу разворачивает корпус в сторону, противоположную направлению прыжка. Как и ожидалось, следует мощное, почти яростное отталкивание ото льда. «Лутц» – элемент, который идеально воплощал его характер. Да еще и тройной. Но следующее решение Ириана заставило меня забыть о кофе, и я едва не выронила кружку, застыв в немом изумлении.

Лутц предполагал приземление на правую ногу, однако Ириан рискнул – и приземлился на противоположную, мгновенно добавляя туда же не менее сложный элемент – «флип». И все это – без единой связующей дорожки между прыжками…

Прыжки категории «Ультра-си» были редкостью даже среди самых опытных фигуристов. Их избегали – слишком велик риск при мизерной надбавке к баллам. Невыгодно. Зато – навсегда врезается в память. Такая комбинация могла стать твоей визитной карточкой, тем, с чем тебя будут ассоциировать годы спустя.

Неуловимое движение, срыв на приземлении… Ириан не докрутил второй элемент, и все же я не могла поверить своим глазам – и дело было не в его почти сверхъестественных способностях. С самого начала во мне шевелилось навязчивое, глубинное ощущение, будто я смотрю на собственное отражение из прошлого.

Я не была прирожденной фигуристкой. Многие завидовали моей конституции – мне не приходилось изнурять себя диетами, чтобы удерживать вес, в то время как другие тратили на это невероятные усилия. Зато гибкость давалась мне ценой крови и слез. Каждая растжка была маленькой битвой, которую остальные в группе выигрывали легко и непринужденно.

Со временем я превратила этот недостаток в свою силу. Я научилась удивлять выносливостью и прыгучестью, железной волей, компенсирующей природную «деревянность». В своих последних программах я делала ставку на вторую половину, выкладывая самые сложные элементы на фоне накопленной усталости. Помню, как однажды ослушалась тренера и прямо по ходу выступления ринулась в самоубийственную авантюру – вписала ту самую безумную комбинацию, которую только что исполнил Ириан. На свой страх и риск.

Тот прорыв еще долго обсуждали в спортивных сводках. Чистое исполнение сложнейшей связки принесло мне золото на Чемпионате Европы. Правда, тренер Андерссон потом устроил мне такой разнос, что стены содрогались. Но результат говорил сам за себя – и в конечном счете удовлетворил всех.

Возможно, это было просто игрой воображения. Может, комбинация Ириана навеяна чьим-то другим выступлением… но в голове не укладывалось: как между нами могло быть столько общего? Даже в манере вести себя на льду – этот вызов, брошенный самому себе.