Мы – Души

Слово «смерть» она произносит с леденящей душу легкостью, будто щелкает замок. Оно вонзается в тишину, и я инстинктивно вздрагиваю.

– Однако… – Она внезапно парит вперед, не шагая, а просто сокращая пространство. Воздух вокруг нее мерцает. – Ты можешь все исправить. Здесь, на Границе, пространство и время живут не по нашим законам. Прошлое, настоящее и будущее сплетаются в единый клубок. Его можно распутать. Или перерезать.

– Почему ты говоришь это именно мне? – Воздух становится густым и тяжелым, как в склепе. Мозг, отчаянно цепляющийся за логику, метается в клетке из страха и неверия. Это долгий, дурной сон, и я вот-вот проснусь. Должна проснуться.

– Потому что я слишком долго была одинока в этом знании, – на миг в уголках ее глаз и губ появляется тень чего-то древнего и уставшего, но тут же растворяется, смытая безразличием. – Ты можешь все исправить, Микки. Но для этого придется сделать выбор. – Она повторяет это громче, и слово обретает вес, становится физическим.

Выбор. Проклятое слово. Эхо от него бьется о стены моей души, призрачной и израненной. Все мое существование здесь – это бесконечная череда слепых выборов, шагов в темноте, где я раз за разом спотыкаюсь о новые ловушки, заново переживая боль. И лишь потом приходит горькое понимание: настоящего выбора у меня не было. Никогда.

– Говори.

На бесстрастном лице незнакомки, будто на поверхности мертвого озера, расцветает слабая, безрадостная улыбка.

– Прямо сейчас твой прекрасный друг переживает то же самое. Он бродит по лабиринтам собственного прошлого, спотыкаясь о призраков. Но правила этой игры просты и жестоки: выживает только один. Лишь один из вас сможет выбраться.

Те самые слова. Те, чего я боялась услышать больше всего.

– Почему именно ты… Почему тебе дано вершить наши судьбы? – Злость вспыхивает во мне внезапно и яростно, обжигая изнутри. Она слишком живая для призрака, обреченного влачить полу-существование. Отголоски недавних бурь, не иначе. Я делаю шаг навстречу, пытаясь вглядеться в ее глаза – бездонные, серые, пустые. Увидеть в них хоть что-то, кроме холодного отражения моего собственного отчаяния.

– Такова моя роль. И цена за вечное пребывание между Мирами. Только я могу показывать душам фрагменты их прошлого… своеобразные подсказки на пути к цели.

Значит, мы знаем далеко не все. Что, если Высшим вовсе не нужно, чтобы мы несли свет? Что, если весь этот путь – лишь чужая игра?

– Тогда какова наша роль? Быть пешками? – Я удивилась собственному спокойствию, пока внутри все закипало от тихого бешенства.

– Этого мне знать не дано.

Что же делать? Ответ не придет ко мне сам. Избавиться от Йорана?..

Внезапно перед глазами всплывает его лицо – с ухмылкой, лукавым прищуром и искоркой во взгляде. Первая душа, что не отвернулась от меня с брезгливостью. Тот, кто изо всех сил старался удержать меня в этом Мире – не дать исчезнуть навсегда.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собрать разбегающиеся мысли воедино.

– Давай просто будем друг для друга символом чего-то настоящего в этой бесконечной иллюзии.

Слова, связавшие нас невидимой нитью. Но мы оба знали: этот момент настанет.

В Шамбалу может попасть лишь один.

Почему же осознание этого жжет душу такой щемящей горечью?

Оборачиваюсь к застывшему над моим телом Ириану – вижу его сквозь мутное стекло, сквозь пелену тумана. А если моя истинная цель – совсем иная? Почему видения раз за разом возвращают меня к нему – к тому, кто презирает меня больше всех? Неужели они хотят, чтобы я выбрала его сторону… и предала того, кто с самого начала был рядом?

Как поступил бы на моем месте Йоран?

Пальцы сами нащупали в кармане артефакт-незабудку, сжали его так, что края впились в кожу – будто якорь спасения в бушующем море. Разум и сердце вели яростный спор, мешаясь в кровавом хаосе, где не было места тишине. Где не могло родиться верное решение.

Эта девушка выполняла свое условие. Значит, каждому из нас была уготована своя участь. Но какая? Я сгребала разбегающиеся мысли в охапку, пытаясь сосредоточиться, пока незнакомка с холодной точностью доставала песочные часы. Ее жесты не требовали объяснений – они были древним языком ритуала.

Отсчет начался. Раньше я видела такое лишь в фильмах – затаив дыхание, следила, как герой корчится в агонии выбора. Теперь это была моя реальность. Моя.

Условие…

Мое отличие от здешних душ – в воспоминаниях. Они приходили обрывками, острыми, как осколки стекла, оставляя порезы на сознании. И в легкости, с какой психика переходила Грань. Но этот вывод никуда не вел. Условие было связано с нашей ролью в этом мире. Касалось всех душ.

Мы – палачи. Каждый в своем обличье. И именно это дарило нам лишние мгновения за гранью отведенного срока.

Рука вновь сжала артефакт, пока я бросала взгляд на песчинки – их осталось меньше половины.

Думай, Микаэла, думай! Вспомни этот проклятый мир! Все, что творилось вокруг, с другими душами подле тебя…

– Кто-то из вас все равно канет в Лету, так чего ты ждешь? – в голосе незнакомки мелькнуло лезвие раздражения. – Без выбора вы оба превратитесь в Сгинувших.

Если я еще держалась… значит, и Йоран колебался?

– Что случится, если я выберу себя? – ужасные слова сорвались с губ, эхом раскатившись в тяжелой тишине.

– Твой спутник просто исчезнет. В лучшем случае – переродится в новой оболочке. А ты сотрешь все из памяти, как ночной кошмар, если шагнешь в Шамбалу.

И тут я призналась себе в том, чего боялась больше всего: я отчаянно хотела увидеть Ириана. Желание иррациональное, безумное, пожирающее изнутри. И я была бессильна против него.

Секунды таяли, а впереди ждал лишь жестокий выбор. Хуже исчезновения было только одно – вечное скитание в облике Сгинувшего, бесцельное блуждание в тенях этого проклятого места.

– Кажется, я знаю свое условие, – выдыхаю я, сама не веря своим словам. Не веря вообще ничему. Но, уловив в глазах незнакомки напряженное ожидание, почти голодное любопытство, продолжаю: – Если я исчезну… вы все потеряете способность сохранять и воскрешать воспоминания рядом со мной.

Это был единственный вывод, что мелькнул в голове в последний миг – ослепительная, жгучая вспышка. В мыслях пронеслись наши с Йораном разговоры, сложившись в четкий, неумолимый узор: он вспоминал земную жизнь только подле меня. Только в моем присутствии.

Я вижу мгновенное замешательство на лице рыжеволосой и злобно, с горьким привкусом на языке, выплевываю:

– Я выбираю…

Слова тонут в оглушительном свистящем вихре, сквозь который мелькают лишь ошеломленные, широко распахнутые серые глаза. Пространство взрывается, вспыхивает ослепительным, режущим светом, разрываемым надрывным, чужим криком.

Я глубоко, с хрипом, втягиваю воздух ртом – старая, бесполезная привычка, ведь душам кислород ни к чему. Лежу на холодной, неровной земле, остро осознавая каждой частицей себя: теперь мой путь одинок.

Произошедшее разливается по телу ядом замедленного действия Я боюсь повернуть голову: что шокирует сильнее – полное отсутствие Йорана или его изувеченные, бездыханные останки? Все равно это будет лишь подтверждением одного: его больше нет.

Но мне придется принять последствия выбора. Придется подняться.

– Ну и долго ты еще будешь там валяться? – знакомый, сдавленный голос заставляет глаза распахнуться так широко, что веки болезненно натягиваются.

Я резко, почти судорожно, приподнимаюсь и сажусь, неверяще поворачивая голову на звук.

Йоран сидит, прислонившись спиной к могучему темному стволу, и смотрит на меня из-под тяжелых опущенных бровей. Вид у него вымученный – наверняка и я выгляжу не лучше.

– Как… нам удалось выбраться? – взволнованно облизываю пересохшие губы, чувствуя себя выжатой досуха, без единой капли сил.

– Не думаю, что сейчас это имеет значение, – Йоран коротко и резко кидает в ответ и тут же отводит взгляд. Он молча, почти незаметно, указывает подбородком на что-то рядом со мной на земле. – Взгляни.

Я медленно опускаю взгляд. Кожа на руках покрывается мурашками от странной, звенящей прохлады.

– Это же… – выдыхаю я, замирая в полной неподвижности. Только бы оно не развеялось. Не оказалось очередной жестокой иллюзией, миражом, рожденным этим проклятым местом.

– Артефакт, – глухо подхватывает Йоран, с усилием поднимаясь на ноги. Его голос, обычно такой уверенный, теперь казался выцветшим и потрескавшимся, будто старая фотография. – Еще одна незабудка.

Она лежала на моей ладони, искрясь голубоватым сиянием, трепеща изнутри живой, едва сдерживаемой энергией. Словно пойманная звезда.

– Она твоя, – опережает Йоран мою немую догадку.

В его лице я не вижу ни тени зависти или горечи – лишь странное, леденящее спокойствие, от которого по спине бегут холодные мурашки. Я лишь молча киваю, проглатывая комок в горле. Неужели мне вручили ее как награду? Награду за предательство? Какая чудовищная нелепость!

Я собираюсь задать следующий вопрос, но взгляд цепляется за краешек его рукава, за лоскуты кожи, ставшие вдруг призрачно-прозрачными. Я застываю, и сердце начинает колотиться в груди с фантомной, животной паникой.

– Что это? – шепот срывается сам собой, потому что это явление когда-то коснулось и меня. А значит… – Ты исчезаешь…

Голос предательски дрожит, сдавленный лавиной нахлынувших эмоций.

– Наверное, – Йоран безразлично пожимает плечами, и внутри у меня все сжимается в тугой, болезненный узел. Неужели он смирился? Смирился с собственной судьбой?

Я ошибался, думая, что нет ничего страшнее, чем стоять перед выбором. Вот истинный ужас – это смирение.

Йоран делает шаг вперед, но замирает, почувствовав, что я не сдвинулась с места. Он возвращается, наклоняется ко мне, заглядывая в глаза с необычной для него серьезностью.

– Ну, что еще? – сдается он, и голос его странно смягчается, становится почти отеческим, каким говорят с упрямым ребенком, исчерпав все доводы. – Пока у нас еще есть время, чтобы продолжить путь.

– Тебе ведь тоже показали прошлое? – нетерпеливо сминаю пальцами подол платья, пытаясь собрать разбегающиеся мысли воедино. – Что ты видел в той иллюзии? Каково твое условие?

В его глазах мелькает быстрое удивление, смешанное с озадаченностью, но оно тут же тонет в привычном хитром прищуре – том самом, что никогда не сулил ничего хорошего.

– Вижу, ты раскопала для себя кое-что новенькое, – Йоран по-хозяйски кладет ладонь мне на макушку и игриво треплет белоснежные пряди. Выглядит это неестественно, натянуто. – Выкладывай уже.

– Тебе ведь тоже дали выбор? – раздраженно сбиваю его руку и отстраняюсь. Его уклончивость подозрительна – совсем не в его пылком, прямолинейном характере. Все еще можно списать на шок, но интуиция яростно шепчет: Йоран хитрит. Намеренно. – Я же вижу, ты что-то скрываешь!

– Не понимаю, о чем ты, – он вновь резко становится серьезным. – Я не просто так спрашиваю, Микки. Твое перевозбуждение и веселит, и пугает одновременно.

Йоран произносит это, заглянув прямиком в мою душу, и я с ужасом осознаю – лобовая атака не сработает. Кажется, я и правда становлюсь параноиком.

– Давай поговорим обо всем после, – предлагает он, и в его тоне снова звучит эта неестественная, вымученная легкость. – Я же вижу, как ты рвешься туда, за Грань. К кому-то по-настоящему важному.

Йоран снова бьет в самую точку, словно меткий стрелок, и его слова заставляют меня внутренне содрогнуться. Они будят старую, давнюю тревогу, что годами точила разум из-за невозможности шагнуть сквозь завесу.

Может, он просто тянет время, откладывая серьезный разговор. Но здесь, в этом призрачном мире, мое исчезновение останется незамеченным, как тень в предрассветном тумане. Йоран даже не поймет, что я исчезала. Как бы то ни было, этот хаос научил меня одному: хватать шанс, пока он не растворился. Второго может не представиться никогда.

Я угрюмо киваю, делая вид, что принимаю его условия и что наш разговор лишь отложен. Пряча за этой маской жгучую, всепоглощающую вину за тот роковой выбор, что перевернул все с ног на голову.

Глава 11

«К кому-то по-настоящему важному»…

Слова Йорана вновь впиваются в самое сердце, разжигая бурю противоречий. Воспоминания мелькают перед глазами назойливыми призраками, и я готова биться головой о стену, лишь бы на мгновение обрести блаженную пустоту. Стать обычным человеком. А ведь в детстве, наевшись антинаучных передач, я серьезно мечтала узнать, какой опыт переживала моя душа прежде… Что за чушь! Не время сейчас думать об этом!

Утром меня захлестнула истерика от осознания произошедшего. От мысли, что по моей вине Йоран мог исчезнуть. Но почему этого не случилось? Выбрал ли он сам, тайно повлияв на события? Или меня просто наградили за безупречное исполнение роли?

Ледяной душ немного успокоил, и теперь мои шаги эхом отдаются в пустом мрачном коридоре, где в конце тускло горит свет. Дождливая погода за окном лишь усиливает мистическую атмосферу. Впереди доносится тихая музыка, и по мере приближения к ледовой арене «Гидр» мелодия обретает четкие ноты и слова.

Это ранее утро выдалось особенным – сегодня мой дебют в серии Гран-при в роли спортивного психолога. Мысль об этом леденит кровь после всего, что пришлось пережить в тех воспоминаниях.

Вскоре мне предстоит встреча с источником смятения моей души. Вероятно, с самим «Близнецовым Пламенем», если правильно толковать этот безумный порыв – броситься за ним в огонь, вырвать его душу из стальной хватки самой судьбы. Только сейчас до меня доходит, что я так и не выяснила детали обретения связи истинности. Но сейчас не время размышлять – мое земное тело ждут важные дела.

Фигуристы юниорского класса улетают сегодня во Францию на открытие Гран-при, и вот они уже собрались рано утром на прогон программ. И среди них – Ириан. Парень, на которого тренерский штаб возлагает огромные надежды.

Фигуристы зарабатывают право на участие в серии Гран-при своими достижениями на последнем чемпионате мира и в сезоне в целом. Спортсмены, занявшие места с первого по двенадцатое, гарантированно получают два этапа из шести. Далее приглашают обладателей двадцати четырех лучших личных рекордов двух прошлых сезонов, а также тех, кто входит в топ-25 рейтинга ISU. Страны-хозяйки этапов могут приглашать участников на домашний этап в каждой из дисциплин.

Дебют Ириана на прошлом чемпионате мира стал настоящей сенсацией – бронза, вырванная у сильнейших. Альвар и Майя в своих дисциплинах довольствовались шестыми местами, оставаясь в тени. Атмосфера накалена до предела – борьба предстояла нешуточная. Русские и японцы, эти мастера ледовой алхимии, чьи прыжки и вращения способны были перевернуть все с ног на голову, – их тени уже были здесь, незримо скользили по зеркальному льду.

Останавливаюсь, предпринимая очередную попытку изгнать из головы испуганный образ Ириана, представший в моих видениях. Вытесняю его. Тщетно. Я не знаю, как держаться рядом с ним – мои профессиональные навыки рассыпаются в прах, едва Ириан оказывается в поле зрения. Сердце колотится, тяжелое и глухое, настойчиво твердя о надвигающейся катастрофе. Хуже этого – лишь давящее знание: именно на мне лежит груз исправления будущего. Моя жизнь теперь подчинена своду чужих правил и… ему. Мальчишке, что не ставит меня ни в грош, но которого я обязана спасти.

На мгновение все замирает – кромешная тишина, разорванная лишь эхом далекого голоса тренера Андерссона. И тогда – музыка. Она вползает под кожу, заставляет каждую клетку встрепенуться, отозваться на этот зов. Словно пробуждение после долгого, тяжелого сна.

«Aviators – Monumental». Одна из моих любимых песен, но кто же исполняет под нее свою программу?

Впопыхах распахиваю дверь, и меня слепит вспышка искусственного солнца арены. Чуть не врезаюсь в чью-то грудь. Передо мной – Альвар.

– Доброе утро, Алексис! – его замешательство тает, сменяясь фирменной, обольстительной ухмылкой. – Ты как раз вовремя. Мой выход – следующий. Правда, короткую программу ты все же проспала.

Он здесь, в отличие от остальных, лишь для того, чтобы лишний раз отрепетировать свою произвольную, которую продемонстрирует лишь через три дня, в Канаде.

– Ничего, – отвечаю, отзеркаливая кивок и пряча дрожь в пальцах. – У меня еще будет время на вас насмотреться.

Оба тренера – на противоположном борту. Майя Линд, наверное, дожимает подходы в зале. Я прилипаю к холодному ограждению и замираю, забыв все вчерашние клятвы. Главную из них – не смотреть. И уж тем более – не позволять лицу выдавать ничего.

Взгляд мой впился в широкую спину фигуриста передо мной – Ириана. Его хореографическая поза – руки распростерты к небу, будто готов принять в объятия весь мир или бросить ему вызов. Невероятно открытая, уязвимая, совсем не его. Так начинается его произвольная. И под нарастающий гул электронной оркестровой музыки, под первые, щемяще-глубокие ноты, эта картина гипнотизирует.

Он медленно отталкивается, и лед будто сам несет его. Две тройки через перетяжку – чисто, как выдох. Длинная, почти бесконечная дуга назад, переход на чоктау – сложнейший шаг, исполненный с такой легкостью, что дух захватывает. Присед на одно колено в скольжении, а эти руки… Эти гипнотические, плавные, почти змеиные движения рук. Они завораживают, сводят с ума.

С каждым новым элементом его программы я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я лечу в пропасть, и у меня внезапно вырастают крылья. Сердце выстукивает ритм, сливаясь с музыкой, становясь ее частью.

«Очнись в недрах земли,

В комфортном для рождения духов месте.

В своих надломленных руках держу твою сущность…»

Я впиваюсь пальцами в холодный пластик бортика. Еще мгновение – и колени подкосятся. Эти слова… Каждое – будто выжжено на внутренней стороне черепа. По коже бегут ледяные мурашки. Сердце – загнанная птица в горле, готовая вырваться наружу. Ириан делает быстрый переход на правую ногу, твизл , который великолепно вписан в ритмический рисунок.

«… Я освобожу тебя.

Теперь ты – дух в свете».

И в этот миг он взмывает вверх. Четверной сальхов. Идеальный. Без единой помарки. Воздух взрывается. Кажется, каждый в зале чувствует этот освобождающий полет, эту боль и силу вложенного смысла. Ему не хватает только крыльев – но не ангельских, нет. Передо мной демон-искуситель, пленяющий яростью линий, безупречной точностью и головокружительной, опасной скоростью. Ириан не катается. Он творит на льду заклинание. И я попала в его центр.

«Так пусть твои мечты станут величественными,

Когда твой дух укажет путь…»

И снова – прыжок. Четверной тулуп, но не просто элемент, а взрывная мощь, после которой Ириан вытекает в длиннейшую спираль. Тело изогнуто тетивой, конек режет лед на одном ребре, свободная нога откинута назад с неестественной, почти пугающей грацией. Этот монстр на льду… У него реальные шансы побить мой рекорд. Теперь я понимаю, почему на него возлагали такие надежды.

Остальная программа пролетела в опьяняющем тумане. Строчки песни, которую я знала наизусть, обретали плоть и кровь, становились пророчеством, выжженным на льду.

«Я буду шепотом в твоем разуме,

Демоном внутри».

Финальные аккорды, комбинированный волчок – и меня выдергивают из транса. Я осознаю, что не дышала. До самого конца. Какая безумно сложная программа… Страшно подумать, что было бы, включи Ириан ту комбинацию, что я видела на тренировке. Ту, что заставила тренера Андерссона сжаться. Его «голод» был мне знаком, но по части мазохизма он превзошел даже меня.

Аплодисментов, разумеется, не последовало. Таков закон: не хвалить раньше времени. Не давать зазнаться. Чтобы не сглазить. Чтобы не испортить финальную версию. Эта философия применима и к жизни – одна из моих ключевых.

– Неплохо, да? – я и забыла, что Альвар все это время стоял у меня за спиной.

Ответить не успела. Из транса вышла не одна я. Фраза Альвара мгновенно привлекла внимание Ириана, чей тяжелый взгляд пригвоздил меня к месту. Словно я нагло вторглась в его святилище.

– Ридингер! Хольм! – голос Андерссона прозвучал резко, словно удар хлыстом. – У нас каждая секунда на вес золота!

Оба спортсмена встрепенулись и рванули прочь, наконец оставив меня наедине с ледяным безмолвием. До вылета оставалось три часа.

***

К вечеру мы добрались до Анже, изможденные ранним подъемом и коротким, но выматывающим перелетом. Город встретил меня призрачной ностальгией – будто я провалилась в прошлое, в те дни, когда впервые ступила сюда еще юной фигуристкой. Он почти не изменился: тот же средневековый шарм, вплетенный в узкие улочки, те же величественные фасады, от которых до сих пор перехватывает дыхание. Если бы я когда-нибудь решилась на переезд – выбрала бы именно это место.

В самолете я сидела рядом с Майей, и наши разговоры стали спасательным кругом для нас обеих. Больше всего мы говорили о моей психологической компетенции – девушке нужно было справиться с предстартовой дрожью, – а после плавно уходили в дебри фигурного катания, погружая меня в контекст. Та самая запретная тема вдруг ожила, начала манить, как вода в знойной пустыне, пугая и окрыляя одновременно. Где-то в глубине я вздохнула с облегчением: Ридингер был далеко, и его сверлящий взгляд не прожигал меня насквозь. Но ненадолго. Я знала – придется снова быть рядом, следить за каждым его движением, выискивая малейшие признаки чего-то нездорового. Это сводило с ума.

Что может быть хуже, чем осознание, что твоя жизнь теперь подчинена другому человеку? Особенно когда ему это не нужно.

Эти мысли не отпускали, и вот уже который час я вглядывалась в узор на потолке гостиничного номера, беспокойно переворачиваясь с боку на бок на прохладной простыне. Ни расслабляющая ванна, ни попытки медитировать не помогали – стоило закрыть глаза, и мозг тут же подкидывал новые тревоги и картины грядущего краха.

Слишком сложно. Мало того, что я не знаю, сколько у меня времени, так я еще и не приблизилась к цели ни на шаг. А еще запуталась в собственных чувствах, уже не понимая, где голос души, а где – пресловутое человеческое нутро.

Я села на кровати и включила прикроватный светильник, ощущая острую потребность в перемене обстановки. Надела легкие тапочки, на ходу запахнула махровый халат. Выходить на балкон не хотелось – не испытывать же это тело на прочность, подставляя его осеннему ветру. Оставалось одно – бродить по тихим этажам.

Коридор оказался пустынным. Все тренеры и спортсмены разошлись по номерам сразу после ужина, погружаясь в восстановительный сон – ранний подъем никто не отменял. Гостиничный комплекс, примыкающий к Ледовой Арене, был удобен: после утренней тренировки у спортсменов оставалось время отдохнуть и подготовиться к вечерним выступлениям.

Ноги сами понесли меня в дальний угол коридора, где свет меркнет. Я помнила это место с прошлых приездов – укромное, затерянное во времени. И вот, заглянув туда, застываю: на подоконнике сидел Ириан. Он медленно оторвался от книги, и наши взгляды столкнулись в полумраке. Отступить было уже невозможно – Ридингер видел меня.

Взгляд скользнул по обложке в его руках, искажая реальность в насмешливую гримасу: «Психология лжи». Горькая ирония, будто специально подстроенная судьбой.

– Не ожидала встретить здесь никого в такой час, – прозвучало почти шепотом. Я позволила себе иронично вздернуть бровь, маскируя замешательство.

– Согласен с вами, – его голос прозвучал тихо, но весомо. Ириан заметил мой интерес к книге, но не стал ее прятать, не предложил объяснений. Просто оставил ее лежать на коленях, словно вызов.

Его формальное «вы» резало слух, напоминая о дистанции, которую он выстраивал между нами. Возможно, сказывались русские корни, а может – что-то глубже. Что-то, что Ириан тщательно скрывал.

– Тебе бы отдохнуть перед соревнованиями, – голос дрогнул на неформальном «ты», и я почувствовала, как по спине пробежала горячая волна смущения. Что-то глубинное, почти первобытное, заставляло видеть в нем не подопечного, а того, кого знала всегда – будто душа признавала свою родственную половину. Это сводило с ума. Обманчивая молодость была лишь оболочкой. За ней скрывалось существо с глубиной и тяжестью, не по годам зрелое.

Я сознательно гасила в себе порыв докопаться до сути, боясь обнаружить за профессиональными границами привлекательного мужчину, а не объект заботы.

– Давайте обойдемся без нотаций, – Ириан поморщился, будто от физической боли, и только тогда я разглядела ту самую усталость – ту, что он так тщательно хоронил в уголках глаз и в легкой дрожи пальцев, лежавших на книге.

– Сейчас я здесь не в роли лектора или специалиста, – голос звучал приглушенно, пока я прислонялась плечом к прохладной стене, устремляя взгляд в черное зеркало ночного окна. – Перед тобой просто уставший человек, который, как и ты, не может сомкнуть глаз. Считай это дружеским советом.