Мы – Души

Тора Винтерия

Мы – Души

Пролог

Пока не стало поздно,

говорите то, что чувствуете.

© Ф.М. Достоевский

Я никогда не вписывалась в чужие ожидания. С самого детства по моим венам текла не кровь, а тихий, упрямый бунт – стойкий иммунитет против системы, навязанных правил и тех, кто считал себя вправе решать за меня.

Он живет во мне до сих пор – тот самый огонек, что остался от прежней меня. Единственная искра в кромешной тьме. Благодаря ей я и не потеряла себя окончательно.

Кажется, я всегда только и делала, что пыталась быть счастливой. Как, впрочем, и все остальные души вокруг. Они все еще пытаются – яростно, слепо, отчаянно. Но, кажется, давно забыли, ради чего.

А что такое – это «счастье»? Всего лишь слово. Но оно пробуждает в груди странное горящее чувство. Напоминание о чем-то давно запечатанном, запрятанном так глубоко, что уже и не вспомнить – где.

Пока другие души мечутся в сладком плену иллюзий, лишь бы коснуться его края на мгновение, я чувствую – от одной этой мысли во мне вспыхивает невыносимое жжение. От которого хочется … бежать.

Тихое перешептывание пробивается сквозь дремоту. Я лениво приоткрываю глаза.

– Вон та – в тени …

– «…это про нее говорят, что она здесь единственная, кто не стремится попасть в Шамбалу?» – тихо ухмыляюсь, когда мужской голос завершает фразу, раздавшись в опасной близости от моего уха.

Йоран.

– Значит, ты всерьез намерена сидеть тут до скончания веков, – Йоран с кошачьей ловкостью огибает дерево, упирается руками о могучий ствол и наклоняется ко мне, словно хищник, загнавший жертву в угол. Паук, наблюдающий за мотыльком. Но, в отличие от мотылька, я даже не сопротивляюсь: не хочу давать Йорану лишний повод позлорадствовать. Вместо этого устраиваюсь поудобнее и с напускным равнодушием запрокидываю голову.

– Я не собираюсь отказываться от своих слов.

Из-за этого многие здесь готовы порвать меня на мелкие кусочки.

Вот только я и впрямь не понимаю, зачем оказалась на этой Границе Миров.

Души, которым дарован второй шанс, – Избранные. Те, у кого остались незавершенные дела в мирах, что мы покинули. Их всех объединяет одна цель, одна навязчивая идея, что горит ярче тысяч солнц.

Шамбала. Священное место, мираж, что манит каждую потерянную душу. Говорят, она даже лучше Рая. Говорят, попав туда, ты обретешь не просто покой – ты получишь встречу. Встречу со своей родственной душой, с Близнецовым Пламенем.

Лицо Йорана на мгновение искажает разочарование – лишь на долю секунды, не больше. Но почти сразу его черты вновь складываются в знакомый лукавый прищур. Даже здесь, в глубокой тени, его радужки сверкают, как два расплавленных золотых слитка.

– Самое забавное, что все они искренне считают тебя заносчивой стервой, Микки. Но знаешь, что я думаю? – Его голос становится тише, и в нем появляется непривычная прохлада. – На самом деле ты просто трусиха.

Равнодушно пожимаю плечами – ничего нового он не сказал.

Трусость или благоразумие… Мне уже все равно. Так спокойнее.

Мой взгляд скользит мимо надоедливого собеседника – туда, на поляну, где очередная душа, разрываемая стенаниями, воздевает руки к пустому небу. Новый Пробужденный. Новый одержимый.

– И что, по-твоему, лучше следовать их примеру?

Йоран раздраженно морщит нос и опускается рядом на корточки. Его взгляд красноречиво указывает на меня. Точнее, на просвечивающие участки моей бледной кожи – они уже напоминают зияющие дыры.

В отличие от меня, его не радует перспектива бездействия. И причина проста до боли:

– Тогда ты просто исчезнешь.

Без шанса на перерождение, – мысленно заканчиваю я его фразу, смиряясь с этим безоговорочным, неумолимым фактом.

Кому-то попадание сюда кажется даром – вторым шансом, альтернативой жизни, возможностью начать все заново.

Но только не мне.

Не знаю, кто выдумал эту чудовищную игру, но я отказываюсь в нее играть.

За этой красивой картинкой идеального мира скрывается гораздо более темная и печальная перспектива: в Шамбалу попадет только тот, кто докажет, что достоин.

Всего один. Единственный.

Но прежде чем это случится, ему предстоит … вспомнить.

Вспомнить то, что он ищет – душу, которую покинул.

И переживать эти моменты снова и снова, пока сознание не затрещит по швам. Пока не станет невозможно ни остаться, ни уйти.

Навсегда. Без права на смерть.

Стать марионеткой в руках богов.

– А это уже не твоя забота, – медленно поднимаюсь, демонстративно обводя взглядом эту ложную идиллию и зная – уединиться здесь невозможно.

Все вокруг напоминает зачарованный сон. Тихий оазис, застывший вне времени. Иллюзия вечного покоя, где ничто не тревожит, не нарушает хрупкую гармонию. Лишь изредка ее разрывают новоприбывшие – их появление отзывается легкой рябью, подобно легким кругам на гладкой поверхности воды. Тихий зов. Напоминание. Каждое такое колебание – угроза для идеального сна, что скрывает этот мир под пеленой забвения.

И чем беззащитнее кажется эта тишина, тем явственнее чувствуешь – за ней скрыта тонкая грань, за которой начнется суровая реальность. Готовые рухнуть декорации.

И откуда он берется, этот свет? Мягкий, рассеянный, льющийся будто из-под самой кожи мира. Он обволакивает все вокруг – поляну, опушку, каждую травинку – серебристой дымкой. Ласкает сознание, тянет в свои обманчивые объятия, шепчет о покое и безопасности. Пока не поймешь: это ловушка. Маскировка. Удушающая петля, сплетенная из света и тишины.

У этого места нет имени.

И время здесь не течет – оно застыло, завороженное, застрявшее между вдохом и выдохом.

Отсчет начинается лишь тогда, когда соглашаешься на игру.

Правила которой ведомы лишь Высшим.

Для кого-то она длится годы, для других – одно мгновение. Исход не предугадать.

А главное – как убедиться, что все это не бред больного разума, не сон, затянувшийся навеки?

– Ну, и каковы успехи? – нарушаю тишину я.

Йоран поднимается следом, выходит вперед. На его лице – тень глубокой, почти театральной задумчивости. Можно было и не спрашивать.

– Абсолютно ничего не помню, – признается он, и по губам проползает язвительная ухмылка. Чего и следовало ожидать: для Йорана все это – лишь забава. Его интересует только то, что щекочет нервы и будоражит кровь. И плевать, чем это кончится. – Ни-че-го. Кроме чувства дикой, всепоглощающей ненависти к ней. Ненависти, за которую я, кажется, готов был бы душу продать.

Йоран разводит руками, приподнимает брови так высоко, что я невольно опасаюсь за его глаза – как бы не скатились со смазливого лица в траву.

Хочется отвесить ему подзатыльник – его беспечность действует на нервы. Но в то же время… вызывает странную зависть. Он позволяет себе чувствовать. Я же могу лишь догадываться, каковы они на вкус – эти… чувства. Со слов Пробужденных.

Хотя… О чем это я? Йоран просто не хочет заглядывать за занавес. Вопрос лишь в одном: выдержит ли он поражение? Смирится ли?

Невольно обращаю взгляд на величественную гору вдали и протягиваю руку. Пальцы упираются в невидимый барьер – он пульсирует протестующей волной, выдыхая молчаливое предупреждение. Напоминает об обещании, данном самой себе.

Вы не заставите меня играть в ваши дурацкие игры.

Я и не хочу знать, что ждет за той гранью, но Йоран будто нарочно подначивает меня, легко переступая через невидимую черту.

– Кажется, я был всего в шаге от артефакта.

– С чего ты взял? – не спорю, да и не буду лукавить: мне и самой интересно узнать, что представляют собой эти загадочные предметы.

Чтобы выбраться отсюда, нужно собрать их несколько. И что любопытно – для каждой души они свои.

Вот только никто не скажет тебе, как они выглядят и где их искать.

– Просто мелькнули обрывки… воспоминаний. Из прошлой жизни, – Йоран небрежно пожимает плечами и поворачивается ко мне спиной. – Неважно. Я не успокоюсь, пока не найду.

Он уходит, а я непроизвольно прикасаюсь к груди – чувствую, как в такт его шагам отзывается внутри давно забытое, давно ушедшее ощущение.

…Еще одна упущенная возможность?

Мысль вонзается в самое нутро – острое лезвие из чистого холода. Я отшатываюсь, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, которого здесь нет и не было. Горло сжимается в спазме, тело помнит то, чего душа уже не чувствует. На миг мне является жалкое зрелище: что я – выброшенная на камни рыбина, бьющаяся в предсмертной агонии. Такая же беспомощная. Такая же чужая в этой неестественной, застывшей реальности.

Но это лишь эхо. Призрак физиологии. Оно длится ровно столько, сколько нужно, чтобы вспомнить – нет, чтобы понять кожей, костями, каждым умершим нервом:

Сейчас я – лишь душа.

И я ничего не чувствую.

Глава 1

… Туманная бесконечность. Удушающая ноша, именуемая «благословением» свыше. Когда-то небеса решили все за нас, навешивая свои ярлыки и обременяя своей волей. Как же это эгоистично. Если там, наверху, кто-то и впрямь еще существует, почему бы не доказать ему, что даже судьбу можно переписать под себя?

«Ну и каково это – иметь возможность вспомнить, но сознательно игнорировать память из-за своего упрямства?» – с этих слов началась моя встреча с Йораном.

Вернувшись после очередной вылазки, он уже знал обо мне больше, чем я сама. Все, что осталось в моем распоряжении, – это ослепительно белый свет и расплывчатые силуэты, мерцающие на краю мира. Эти видения накатывают до сих пор – как призрачные вестники, оповещающие о новоприбывших. И напоминающие о правилах, которые все здесь заучили наизусть.

Его походка – развязная, почти вальяжная. Ухмылка – наглая, вызывающая. С самого начала в них читалось неумолимое предчувствие: наша дружба неизбежна. Каждое его движение дышало дерзкой свободой, будто Йоран не замечал незримых границ этого места. Его энергия вихрем проносилась сквозь застывший воздух – необузданная, дикая, рассекающая пространство с легкостью и вызовом.

Но даже эта буйная воля со временем покорилась здешним законам – подчинилась той тихой, неумолимой магии, что притягивает и одновременно леденит душу. Стоило Йорану появиться, как в самой атмосфере чувствовался заряд скрытого протеста – будто он был частью великой мистической пьесы, вызывая у окружающих либо восхищение, либо смутную тревогу.

Насмешливый взгляд, глаза цвета темного жженого сахара – они ярко контрастировали с холодной льдистостью моих. Наши зеркала душ хранили разные оттенки бунта, но все они говорили об одном – о вызове системе, о внутреннем огне.

Легкое дуновение ветерка – тонкий, холодный вздох – вырывает меня из глубин собственных мыслей. Порой я поражаюсь собственной способности впадать в подобие анабиоза: максимально отключаться от реальности, погружаясь в бездонную тишину сознания. В такие моменты я становлюсь невидимкой, исчезаю в лабиринтах собственного разума, растворяюсь в его безграничных просторах.

Я знаю: со временем этот ступор перерастет во что-то бесповоротное. В беспробудный сон, из которого уже не будет возврата. И, скорее всего, я даже не замечу, как это случится. Но, возможно, именно в этом и кроется мой расчет – окончательно уйти в тень, скрыться от навязчивых глаз этого мира.

Смахиваю с лица снежно-белую прядь. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как Йоран в последний раз пересек границу? Вопрос повисает в пустоте.

Только собираюсь снова закрыть глаза, как ответом мне служит знакомый крик – резкий, пронзительный, будто лезвие по стеклу. Но почти сразу же до меня доходит: вложенные в него эмоции кажутся чужими. Это не может быть его голос!

Он не может принадлежать Йорану!

Я не осознаю, как срываюсь с места, подхваченная внезапным порывом инстинкта. Ноги сами несут меня к запретной черте, к тому самому незримому рубежу. Набираю такую скорость, что едва успеваю затормозить, избегая столкновения лбом с невидимой преградой.

В груди внезапно вспыхивает яростное, незнакомое ощущение. Что это? Чувство, будто ледяные щупальца проникают под кожу, вплетаясь в голубоватые сети вен. Где-то глубоко внутри нарастает тугой ком, сжимая фантом моего сердца, – но я все равно лечу на этот зов.

– Йоран! – я припадаю лбом к невидимой стене, в надежде разглядеть хоть что-то. Но, вопреки ожиданиям, обстановка по ту сторону кажется неестественно безмятежной – словно там разворачивается что-то чуждое, навсегда недоступное моему пониманию.

Нет, это не просто безмятежность – это жестокое равнодушие, холодное и беспощадное. Это место словно наслаждается нашими неудачами, будто злой наблюдатель, упивающийся своей циничной властью над нами.

– Микаэла! – я вздрагиваю, услышав полную форму своего имени. Йоран произнес его всего лишь во второй раз. Впервые это случилось, когда он просто пробовал его на вкус.

– «Подобная Богу», значит? – сказал он тогда, и в его устах это прозвучало скорее язвительной насмешкой. – Интересно, почему все привилегии достаются тем, кому они и не нужны?

Вот уж не знаю, «Благодатный»…

Не знаю даже, кто нарекает нас этими именами. Кажется, они всегда были с нами – как тень, как древний шепот, затаившийся в самых потаенных уголках памяти.

Мои мысли вновь разрывает пронзительный крик. Я все еще не верю, что он может принадлежать тому наглому безумцу.

– Йоран! Где ты!?

В ответ – лишь гнетущая тишина.

– Йо-ра-а-н! – в голосовых связках появляется жжение. Но это чувство – не более чем рефлекс, отголосок прошлой жизни.

Так почему же я чувствую его с такой ясностью?

– Это ловушка, Микки! – доносится из-за границы. – Что бы ни случилось – не переходи!

Как будто я могу просто оставить тебя там…

Я делаю глубокий вдох и снова бьюсь о незримую преграду, отчаянно надеясь, что кто-то услышит.

– Кто-нибудь! – кричу я, но попытка кажется бесполезной.

– Эй! – мой голос звучит чужим – тонким, слабым, лишенным силы.

В отличие от других душ, именно мне приходится заучивать названия эмоций – об их проявлениях я знаю лишь со слов Йорана и других Прибывших. Он говорил, что на языке чувств говорят наши прошлые воплощения. И именно эмоции делают нас теми, кто мы есть.

Были ими. Но я по-прежнему считаю эти бесполезные проявления лишь помехой, грубым сбоем в отлаженном механизме сознания.

Не стану отрицать – во мне живет часть, что тянется к этим запретным знаниям, к самым потаенным глубинам, покуда внутренний голос бьет в набат, судорожно напоминая о рисках и непомерной цене спокойствия. Пока другие из последних сил борются, чтобы вновь почувствовать хоть искру жизни, я методично, осознанно умерщвляю в себе все, что способно на это чувство. И получаю извращенное удовлетворение от того, что способна устоять перед искушением.

Я вновь беспомощно озираюсь, вглядываясь в подернутый дымкой мир.

– Помогите… – мой шепот бесследно тонет в звенящей тишине.

Это иллюзия идеального мира, но каждый в нем обречен на одиночество. И почему-то именно сейчас меня гложет вся гнетущая тяжесть этой несправедливости – она наваливается на плечи, заставляя с ужасом признать: я уже нарушила ту самую клятву, что когда-то дала себе в тишине ума.

Пусть хоть один из нас обретет свое место.

Я уже не слышу ничего, кроме призрачного эха крика Йорана и оглушительного рева собственной ярости. И я позволяю инстинктам взять верх. Резким, почти машинальным движением срываю с петель внутренний замок – тот, что долгие годы не позволял мне сорваться в пропасть.

– ГОТОВА ЛИ ТЫ ПРИНЯТЬ ПРАВИЛА, МИКАЭЛА? – в ту же секунду за моей спиной раздается голос. Мужской, низкий, пропитанный холодной властностью, он резонирует в пространстве, словно раскат подземного грома. При иных обстоятельствах во мне бы зашевелилось желание доказать, что его уверенность здесь неуместна. Но сейчас его слова звучат как вызов. Как единственно возможный путь.

Я делаю глубокий, предательски дрогнувший вдох, собираю в кулак последние силы и произношу:

– Готова.

Спиной я ощущаю исходящее от силуэта мерцающее сияние. Почти физически чувствую его торжествующую улыбку.

Его следующие слова тонут в накатившей волне. Я растворяюсь в ощущениях, до боли знакомых и в то же время абсолютно чуждых. Они несутся вихрем, сменяя друг друга с безжалостной скоростью адской карусели, готовой разорвать сознание на части. В отчаянии я падаю на колени, впиваюсь пальцами в белоснежные пряди волос, пытаясь заглушить внутреннюю бурю физической болью.

Хочется бежать, спрятаться, исчезнуть – но я чувствую, что уже поздно.

Вереница воспоминаний, словно раскаленная цепь, затягивается вокруг горла в удушающем захвате. Я больше не могу бороться. Тело и разум сдаются под неумолимым натиском. И в финальном, будто предсмертном вопле я выплескиваю всю накопившуюся боль, весь свой немой ужас.

Проходят секунды… минуты… вечность… И внезапно все поглощает ослепительная белизна.

Теперь этот свет недобр. Он холоден. Словно лишь ждал момента, когда моя слабость станет его окончательным оружием. Мне кажется, я падаю с огромной скорости в бездну, сквозь калейдоскоп неясных образов и чужих лиц. Все вокруг растворяется в этом бесконечном падении. И прежде чем сознание окончательно гаснет, я вижу, как кто-то протягивает ко мне руку – немой призыв к спасению.

И сейчас, как никогда прежде, мне хочется забыться, раствориться в этом обманчивом спокойствии, утонуть в его сладких объятиях навсегда.

Глава 2

Непривычно теплое осеннее утро слепит меня навязчивыми, слишком приветливыми солнечными лучами. Словно они нарочно подтрунивают надо мной, пока я напряженно всматриваюсь в размытый, проносящийся пейзаж за окном автомобиля.

И с чего это Скандинавия вдруг решила смилостивиться над нами? Да еще в середине августа, после долгой череды сплошных дождей и низких, свинцовых облаков? Послушав очередную порцию мотивационных речей и вдохновляющих цитат, я по наивности решила, что это – своеобразный знак. Мол, сама природа одобрила мое роковое решение.

Пытаюсь собрать разрозненные мысли воедино, но вновь и вновь натыкаюсь на незримую, холодную стену в собственном подсознании – ту самую, что наглухо отделяет прошлое от настоящего. Невысказанные слова, ускользающие обрывки воспоминаний – все это существует за призрачной гранью, за которой скрыто нечто самое важное. Порой мне кажется, что я одновременно и зритель, и участник чересчур реалистичной игры, правила которой от меня тщательно скрывают. И да, это странно – отчаянно ощущать, что вся моя прежняя жизнь словно бы стояла на паузе. Ощущать это каждой клеткой, но при этом продолжать движение, как ни в чем не бывало.

Свою семью я не помню. Равно как и большую часть жизни до того злосчастного момента.

– Алексис Флорин, восходящая звезда шведского фигурного катания… вынуждена покинуть финал Гран-при из-за внезапной травмы, – голос диктора, металлический и безразличный, режет тишину.

Я изо всех сил стискиваю зубы, пытаясь заглушить другую, куда более жгучую боль – ту, что разливается по душе. Даже не замечаю, как тонкие пальцы впиваются в покалеченную ногу, будто физическая мука способна затмить душевную. Зажмуриваюсь, пытаясь остановить тошнотворную пляску темных пятен перед глазами. В лучшем случае я заработала себе сотрясение. В худшем – навсегда разучилась ходить.

В ушах безжалостным эхом отдается тот самый оглушительный гул трибун. Они гудели разочарованно, зло, словно пытаясь добить ту, что и так уже лежала на льду. «Восходящую звезду, единственную надежду Швеции, не уступающую русским фигуристкам», – как твердили все спортивные эксперты.

А что дальше? Теперь – ничего.

Вокруг меня толпятся тренеры, их лица искажены лихорадочным беспокойством – та самая эмоция, что я ненавижу больше всего на свете. Их суета – не поддержка, а немой укол, острый и холодный.

Взгляд сам собой выхватывает из пространства табло с нашими зависшими инициалами. Бездушные, светящиеся цифры – словно приговор, вынесенный безжалостным электронным палачом.

Инстинктивно пытаюсь подтянуть к себе изувеченное колено – и тут же получаю по рукам от бдительных тренеров. И как выясняется немногим позже, одну из них я почти не чувствую. В сознании, словно вспышка, проносится образ виновника всего этого безумия – его ошарашенный, бледный профиль. Его взгляд я намеренно игнорирую. Знаю, что если встречусь с ним глазами, то не сдержусь и наброшусь с кулаками, как истеричка. Ведь это именно он допустил ту роковую, чудовищную ошибку – не справился с поддержкой и уронил меня на лед с высоты, с которой падают только раз.

Он – Ларс Альмон. Мой партнер по льду. Самоуверенный болван, с характером которого я так и не смогла смириться за все эти годы. Но он – единственный, с чьим стилем я хоть как-то гармонировала в парном катании. Единственный, кто выдерживал мое невыносимое упрямство.

Жгучая ненависть к нему сплетается в тугой, болезненный узел с обидой – но не только на Ларса. В первую очередь – к собственной глупости, к этой ненасытной, слепой жажде медийного внимания. Зачем оно мне, это дешевое сияние софитов? Сейчас оно кажется таким ничтожным, таким ядовитым.

Я всегда была фигуристкой-одиночницей – лед под моими коньками был территорией тотального уединения, где можно было полагаться только на себя. Трудно сказать, что двигало мной сильнее: патологическое нежелание делить пьедестал с кем-либо или вечный, подспудный страх однажды подвести того, кто решится на меня положиться. В конечном счете, амбиции и слепая жажда успеха взяли верх, затопив собой всё.

Швеция на мировой арене фигурного катания всегда оставалась тихой, серой тенью на фоне ярких, прогрессивных держав. Победы традиционно уплывали к россиянам с их нечеловеческой школой и к японцам с их безупречной техникой – и в этом была своя железная, неоспоримая логика. У нас же все ресурсы, вся любовь нации уходила в лед хоккейных коробок и в снег лыжных трасс, которые не вызывали у меня ничего, кроме равнодушия.

Но этот факт не уязвлял – он лишь разжигал изнутри. Быть первой, проломить собой лед, заставить говорить о нас – это казалось куда интереснее, чем брести по уже протоптанной дорожке. Именно эти мысли согревали мое юное, воспаленное эго в бесконечные скандинавские сумерки и заставляли снова и снова выходить на лед, стирая в кровь ноги.

Итогом стало золото Чемпионата Европы и серебро Чемпионата Мира в семнадцать лет. Казалось, весь мир лежит у моих ног.

А теперь я просто лежу на холодных носилках и смотрю, как на моих глазах рассыпается в ледяную пыль та единственная мечта, ради которой я дышала. Зимние Олимпийские Игры – шанс, который можно упустить навсегда.

Не такой медийности я желала…

– Посторонитесь! Дайте дорогу медикам! – голос тренера продирается сквозь вату в моих ушах, но меня затягивает воронка другого зрелища – того, что происходит прямо сейчас на льду.

– Нет! – я извиваюсь, выскальзывая из цепких рук, хотя боль уже бьет в виски тяжелым, горячим молотом. Адреналин – вот последний и самый верный помощник, он не дает ощутить весь масштаб катастрофы. – Вколите блокаду! Я должна закончить выступление! Неважно, что будет потом – я не сдамся! – мой голос срывается на высокую, истерическую ноту, тонет в нарастающем гуле.

Несколько пар рук подхватывают меня, перекладывают на носилки. Все это похоже на плохой, размытый сон – кошмар, который должен рассеяться, стоит только изо всех сил захотеть проснуться.

Я смахиваю с лица предательские слезы – резко, яростно, чувствуя, как ноготь оставляет на щеке тонкую, жгучую полоску. Все, что остается – беспомощно откинуться на жестких носилках и смотреть, как следующая пара выходит на освобожденный, сияющий лед.

Трибуны замолкают – наступает та самая, оглушительная тишина, в которой отчетливо слышен приговор. Чтобы наконец осознала: я поставила себе вечное, позорное клеймо. И оно теперь выжжено не на теле – прямо на душе.

Я всегда ненавидела публичные выступления. Ненавидела до дрожи в коленях – и все равно снова и снова бросала себе вызов.

Сложно сказать, что именно толкнуло меня в эту игру. Наверное, желание доказать – прежде всего, себе, – что я могу. Пока другие девчонки играли в куклы, я боролась за победу, изо дня в день, чтобы однажды стать лучшей. Вскоре эти выступления стали необходимостью и смыслом жизни – чтобы ощутить хоть что-то.

Задумывалась ли я тогда, чего хочу на самом деле? Предполагала ли, что слепая, пожизненная тяга бросаться в неизвестность обернется такой злой шуткой?