Мы – Души

Он смотрит прямо на меня. И кажется, что видит все. Возникает ощущение, будто мы встречались раньше – но когда именно? Я вовремя осознаю, что, если продолжу разглядывать парня так долго, игра в «гляделки» затянется до неприличия. Чтобы не дать себе потерять контроль, прилагаю все силы, чтобы натянуть на лицо маску невозмутимости и оставить все в тайне.

– Следует ли мне объяснить задание повторно? – тихо спрашиваю, переводя взгляд на его пустой лист, и произношу первое, что приходит в голову, – словно пытаюсь отвлечь его или скрыть свою нервозность.

Его холодные серые глаза спокойно прослеживают траекторию моего взгляда, словно анализируют каждое мое движение, мгновенно возвращаясь в исходное положение. Эти глаза ведут свою непонятную мне игру, в которой я не понимаю правил и целей.

– Я знаю это упражнение, – его голос звучит ровно и спокойно, в нем явно чувствуется мнимое превосходство. Он низкий, глубокий, словно заглушает истинные эмоции, скрывая любые переживания и сомнения.

– Тогда ты наверняка знаешь о его эффективности.

– Просто его животное – баран, – рядом сидящий парень толкает его, судя по всему, приятеля в плечо. – Ну же, Ириан, подтверди мои догадки.

К моему удивлению, Ириан отвечает кривоватой улыбкой, быстро развеивая впечатление неприступного и холодного принца. Значит, улыбаться мы все-таки умеем.

– И как, удалось выяснить, кем ты на самом деле являешься? – спокойно спрашиваю, внимательно следя за ним и стараясь уловить момент, когда его лицо сменится непроницаемой маской. Может, мне лишь кажется, но я замечаю – он едва заметно, почти неосознанно напрягает скулы, словно держит внутри что-то важное и скрытое.

– Человеком, – звучит его ответ. Тихий, но твердый, без интонации. Ни вызова, ни насмешки – лишь констатация.

В классе кто-то сдержанно усмехается, но он не смотрит в их сторону. Его голос остается спокойным, глубоким. В нем нет ни злобы, ни желания уколоть – только нечто, напоминающее древнюю усталость.

Я слегка приподнимаю брови – жест, в котором есть и снисхождение, и легкое одобрение.

– Что ж, пусть будет так.

Внутренне я уже готова к тому, что сейчас десятки карандашей лягут на парты, а альбомные листы сморщатся. Но ничего не происходит. Тишина становится гуще. Студенты продолжают рисовать – будто подчиняясь незримому приказу, гипнотической воле.

– Такой ответ вполне допустим, – добавляю я, обращаясь уже ко всем, но все еще чувствуя на себе тяжесть его взгляда. – Но если все решат повторить его – это перестанет быть правдой. Станет просто… удобной маской. За которой легко потерять себя.

Я четко ощущаю, как взгляд Ириана не отпускает меня – будто сканер, считывающий каждый мой нерв, каждую спрятанную мысль. Притворяюсь, что не замечаю, и отворачиваюсь к группе.

– Человеком, значит… – произношу шепотом, а затем громче: – Вижу, многие уже закончили. Кто готов стать первым добровольцем для диагностики?

– Расшифруй мой! – раздается сразу же знакомый голос.

Эджилл. Конечно, Эджилл. Даже не смотрю в его сторону – просто протягиваю руку, зная, что он уже подкладывает свой рисунок мне в ладонь.

Беру лист. И замираю.

На меня смотрит лис.

Не схематичный контур, не детская закорючка – а живой, дышащий образ. Густая шерсть прорисована легкими, уверенными штрихами, в глазах – хитрый блеск.

– Ты говорил, что не умеешь рисовать? – не сдерживаю легкого изумления. – Если это «не умеешь», то остальным остается только учиться.

Это животное, которое он выбрал – или которое выбрало его? – было куда больше, чем просто рисунок. В каждом штрихе, в хитром прищуре лисьего взгляда, в готовности прыжка, замершей в изогнутой позе, читался целый мир. Свободный, осторожный, игривый и бесконечно глубокий. В этом маленьком изображении, пахнущем грифелем, скрывался весь его внутренний космос – мечты, характер, тайное «я».

– Лис – в классической трактовке символ коварства и хитрости, – произношу я и слышу, как с задних парт доносятся возражения и чье-то пренебрежительное: «Да какой из него хитрец, простофиля же».

Но я уже не слышу. Где-то внутри, в самой глубине сознания, снова шевелится что-то чужое – тихий, уверенный голос, который не принадлежит мне. Он говорит без слов, одними образами: «Лис – это не обман. Лис – это выживание. Тот, кто всегда чувствует ловушку за три шага. Кто видит в темноте».

Я перевожу взгляд на Эджилла. Он насупился, пытаясь всем видом доказать – да, это он, именно такой, хитрый и свободный! Его наигранная серьезность почти смешна, но за ней видна искренняя попытка защитить свой выбор.

– Однако лис также ассоциируется с умом, красотой, удачей, – говорю я, намеренно повышая голос, чтобы перекрыть шепоток. – На Востоке его почитали как духа-хранителя тайных знаний. В наших же древних традициях покровительницей лис была сама Мара – богиня трансформаций, повелительница границ между мирами, между сознанием и бездной подсознания.

Я делаю паузу, давая этим словам просочиться в их мысли, а затем резко, почти без перехода, наступаю на Эджилла:

– А теперь скажи, каким животным ты хотел бы быть? Быстро, не думая!

Он вздрагивает, застигнутый врасплох. Его глаза бегают по лицам одноклассников, ища подсказку или одобрение.

– Г-гепардом, – выдыхает он неуверенно.

– Почему? – не даю ему опомниться.

– Скорость… Мускулатура… – он бормочет что-то еще, смущенно опуская голову.

Я складываю руки на груди, и на моих губах играет легкая, почти невидимая улыбка.

– А еще – агрессия, опасность, – мягко добавляю я, видя, как он готовится к оправданиям. – И, я полагаю, ты грезишь о роли нападающего: финты, трюки с мячом, взрывные рывки и точные удары. Я права?

Его лицо становится чистым листом, на котором мгновенно отражается целая буря изумления, непонимания и догадок. Он замирает, а затем ошарашенно кивает.

И тогда я обращаюсь не только к нему, но и к той девочке из своего прошлого, что вечно заигрывалась в чужие роли и не видела своей силы:

– Тогда почему бы не использовать качества лиса на твоей позиции полузащитника? Та же скорость, но – стратегическая, созидающая. Связующее звено. Многие ее недооценивают, считают промежуточной. А ведь именно отсюда часто ведется вся игра. Хитрые маневры, тонкое чутье, искусство управления ритмом и пространством. Порой лучше отдать медленный, но гениальный пас, который обведет всех вокруг пальца, чем мчаться вперед вслепую. Умение вести – куда ценнее умения бежать. Именно это делает команду по-настоящему сильной, а игрока – мастером.

– Это как раз его позиция! – вырывается у одной из студенток, но Эджилл уже не слышит ее. Он замер, впитывая каждое мое слово. Воздух в классе сгустился, будто перед грозой. Даже пылинки, танцующие в луче света из высокого окна, застыли в почтительном ожидании.

– Вопрос не в том, что ты не можешь им стать, – голос мой ложится мягко, как осенний туман, скрывающий резкие очертания истины. – А в том, является ли эта роль твоей истинной природой. Часто в юности нами движет желание быть на виду – яркими, громкими, заметными. Жажда, чтобы финальный бросок был твоим, чтобы аплодисменты гремели именно в твою честь. Миру не обязательно видеть скрытые механизмы игры – ему важен результат. Но я предлагаю тебе заглянуть глубже. Подумай. И если захочешь, оставь ответ только для себя – в тишине, без лишних глаз.

Я уже готова повернуться к следующему ученику, в горле комком подступает легкое сожаление – не слишком ли жестко? – как вдруг голос Эджилла, снова обретший дерзкую живость, разрезает тишину.

– А знаешь, Алексис, ты права! – Эджилл вскакивает, его лицо снова озарено искренним энтузиазмом. Руки взлетают в экспрессивном жесте. – Я с детства равняюсь на Роналду!

На моих губах появляется легкая, ободряющая улыбка.

– Что ж, в таком случае, есть над чем поразмышлять. А моя задача – помочь вам не потерять себя в чужих ожиданиях.

Эджилл, словно зарядившись новой энергией, становится живым примером для самых сомневающихся. Последующие полчаса я посвящаю разбору других работ. Рисунки поражают разнообразием: от царственного льва до крошечной, почти невидимой мышки. И в этом – ключ.

Ведь мышку признать в себе куда сложнее. Каждый норовит примерить на себя шкуру хищника – большого, грозного, опасного. В этом кроется самая коварная ловушка: мы строим жизнь в неудобной, чужой роли, убеждая себя, что это и есть безопасность. «Кажись сильным – и никто не посмеет тебя тронуть». Но в этой погоне за кажущейся мощью мы зачастую подменяем силу жестокостью, уважение – страхом. И рискуем потерять главное: свою подлинную суть. Настоящая сила – не в умении пугать. Она – в мужестве оставаться собой, сохранять человечность даже когда весь мир ждет от тебя только когтей и оскала.

– Разборы оказались куда глубже, чем я ожидала – во многом благодаря тому, что в каждом классе собрались последователи разных видов спорта. Руководство надеялось, что такой микс сделает учеников более универсальными, вырвет из привычной колеи одной дисциплины. И, кажется, не ошиблось.

– Что ж… – я тяжело опускаюсь на стул, и его ножки тихо скрипят по полу. – Даже такие, казалось бы, простые техники арт-терапии при должной глубине вытягивают из тебя кусок за куском. Надеюсь, оно того стоило. – Провожу взглядом по затихшему классу, скольжу к дисплею телефона. – Если есть вопросы – у нас пять минут.

И, конечно, не выдерживает паузу Эджилл:

– А как насчет ответа Ириана?

Воздух снова меняет плотность. Вопрос застает врасплох.

Краем глаза я успеваю заметить, как каменеет лицо того самого ученика. Еще секунду назад он живо перешептывался с соседом – совсем не тот замкнутый, сумрачный парень, каким всегда казался мне. Теперь же в его взгляде – вспышка раздражения, тут же погашенная. Он снова непроницаем. И почти незаметно кивает. Мне – или самому себе?

– Что до Ириана… – Я делаю паузу, чувствуя, как в грудь впиваются невидимые острия – холодные, словно отлитые из призрачного серебра. – Его ответ можно прочесть так: «не терять лицо. Никогда». Или, если говорить проще – оставаться человеком. Даже когда трудно. Особенно когда трудно.

Игра скрытых смыслов, тихих договоренностей наполняет комнату напряженной, вибрирующей насыщенностью. Слушатели замирают.

На миг кажется, что иглы ослабевают, тают… но затем приходит новый импульс – тонкий, жгучий, словно предгрозовое электричество. Ириан не шелохнулся.

– Вот только… – я тихо, но четко роняю следующую фразу, уже жалея, что затеяла эту опасную игру, – как убедиться, что лицо это – ваше? А не маска, которую мир так хочет на вас надеть?

Почему мне кажется, будто когда-то мы были… ближе?

Серебристые искры в глазах Ириана начали меркнуть – темнеть, словно тучи надвигающейся бури. Ответ уже витал в воздухе, скрытый в глубине его неподвижного взгляда – тайное послание, ждущее своего часа. Готова была поручиться: не оборви эту напряженную тишину звонок – он бы демонстративно поднялся и молча вышел из класса. Звонок прозвенел резко, словно отвесил невидимую пощечину – последний приговор маске, которую он так тщательно сохранял.

Я снова обращаюсь к группе, собрав остатки самообладания:

– А теперь – все свободны. – Голос звучит уверенно, я сопровождаю слова легкими аплодисментами. – Эти аплодисменты – вам. За смелость быть собой сегодня. Запомните это ощущение. Оно пригодится, когда мир попытается заглушить ваш внутренний голос. Вы сделали то, что не каждому взрослому под силу.

В ответ – оживленный гул: споры, благодарности, смех – все сплелось в шумной, живой гармонии. Но даже сквозь этот гомон я отчетливо слышу его – низкий, глубокий тембр. Тот, чей обладатель без единого слова шагнул к выходу, оставив меня наедине с вновь нахлынувшей пустотой.

Глава 6

Я брела по лесу, знакомому до боли и в то же время абсолютно чужому, будто попав в заколдованный сон, из которого нет выхода. Будто сама реальность здесь была иной, пронизанной незримой угрозой. Вместо умиротворения меня не отпускало тягостное предчувствие: вот-вот случится нечто, что сорвет покров с этого места и обнажит его истинную, пугающую суть.

Все вокруг теперь казалось настолько нереальным, что я ловила себя на том, что вновь и вновь обращаюсь к той части сознания, что застряла где-то между мирами, – будто только она одна могла знать, что здесь происходит на самом деле.

Я наконец поняла, чего боялась больше всего: вечно бродить по этой грани, зная, что мое место – не здесь. Что оно – где-то там, за толщей иллюзий, в мире, который, возможно, и сам не более чем игра света и тени. И теперь мне оставалось лишь цепляться за призрачные надежды на какую-то утопию, жизнь в которой казалась единственным спасением от этого зыбкого, ненастоящего существования.

Следовало бы развернуться – вернуться в ту часть леса, которую я когда-то считала своим убежищем. Но ноги не слушались, будто кто-то другой вел меня вперед. Именно сейчас мне так не хватало голоса Йорана, его вечных наставлений, даже его раздражающей ухмылки – чего угодно, что могло бы отвлечь или дать ложное ощущение безопасности.

Я резко остановилась, словно меня окатили ледяной водой, и мысленно дала себе пощечину за эту слабость. Не просто же так я поклялась себе больше не иметь с ним дела. Неужели Йоран надеялся, что я отреагирую иначе? Сомневаюсь. Он все понимал – и все равно решил, что вправе выбирать за меня.

В солнечном сплетении зажглось горячей, колючей волной – интересно, у всех гнев такой? И откуда я вообще знаю, как это называется? Ах, да. Я же теперь – Пробужденная.

Я судорожно наклонилась, схватила с земли холодный шершавый камень, чтобы швырнуть его в эту тишину – но замерла, разжала пальцы. Взгляд сам скользнул по коже руки – идеально гладкой, бледной, без просвечивающих участков. Неужели это из-за артефакта? Или потому, что я перешла черту? Так или иначе, надежды на тихое исчезновение рассыпались в прах. Мир вокруг потерял последние краски, и я поняла: осталось только одно – или бороться, или смириться.

Я медленно огляделась, и снова эта оглушающая тишина обрушилась на меня. Неужели это место настолько огромное, что здесь никого нет? Или же… такое вообще возможно? Если подумать, я никогда не задумывалась, сколько нас здесь. А главное – почему именно мы? Все ли сюда попадают, или это какая-то особая привилегия? Или же это всего лишь изощренная форма наказания…

Меня резко выдернул из водоворота мыслей стремительный всплеск в пространстве – белый силуэт, мелькнувший сбоку, заставил вздрогнуть и инстинктивно замереть. Я готова была поклясться, что уловила тонкий шелест легкой ткани и едва слышный переливчатый звук, похожий на смех – точь-в-точь как хрустальный звон крошечных колокольчиков.

Сама не понимая, зачем поддаюсь этому импульсу, я начала медленно двигаться за ним, стараясь ступать бесшумно, делаясь частью пейзажа. След уже растаял в воздухе, но внутри осталось навязчивое, щекочущее нервы ощущение – за мной пристально наблюдают. Чей-то взгляд, неотрывный и проницательный, будто пронизывает спину насквозь.

Напряжение сгущалось вокруг до физически осязаемой плотности, вот-вот готовое разрядиться стаей черных воронов, что внезапно взмоют вверх и разорвут мертвую тишину своим зловещим, пронзительным карканьем. Именно так я и представляла себе это – словно сама тьма вот-вот обретет форму, прорвет тонкую пелену реальности и хлынет в мир живым, дышащим кошмаром.

Я подняла голову к далекой вершине – той самой горе, что, по словам Йорана, и есть «пункт назначения» для таких, как мы. «Врата в Шамбалу», – говорил он с непривычной для него торжественностью. Но кто видел эти врата? Добирался ли до них хоть кто-то? И главное – зачем Высшим понадобилось давать шанс таким, как мы? Одна лишь мысль об этом вновь подчеркивала всю сюрреалистичность этого места и моего существования в нем.

Плотно укутавшись в свои мысли, я едва замечаю, как вдалеке расступается туман. И вновь увидела ее – ту самую фигуру в развевающихся светлых одеждах.

Создавалось впечатление, что этой Душе совершенно неведомы те гнетущие чувства, что с первых же мгновений обрушиваются на любого, переступившего Границу. Она казалась воплощением невесомости, оттого ее тихие, мелодичные напевы вызывали во мне необъяснимый, первобытный ужас и ледяное оцепенение. Она будто бы и была плотью от плоти этого мира – его дыханием, его сокровенной сутью. Иначе как объяснить, что пространство вокруг нее буквально оживало? Длинные темные волосы колыхались в такт незримой мелодии, волнами расплываясь вперед, словно их ласкала длань невидимого ветра.

Поначалу зрелище казалось завораживающим – этот призрачный силуэт, скользящий сквозь пелену тумана, словно видение из забытого сна. Но что-то глубоко внутри внезапно забилось в панике, сжимаясь в тугой, холодный комок отчаяния и страха. Все во мне кричало и протестовало, не находя причин и слов. И все же я продолжала идти следом – безмолвная, невидимая, растворяясь в клубящихся клочьях тумана, как тень.

Понятия не имею, сколько времени прошло – может, миг, может, вечность, – но фигура впереди внезапно замерла. И вместе с ней, готова поклясться, остановилось все: затих подземный пульс земли, застыл воздух, сгустившись в ледяной, колкий шепот. Воцарилась тишина – та особенная, мертвая тишина, что проникает под кожу, в кости, наполняя душу эхом бесконечного, космического одиночества.

Неосознанно я повторяю движение незнакомки, застыв в такой же неестественной неподвижности. И даже сейчас, в этот натянутый до предела миг, мой ум продолжает предательски блуждать: пора бы уже перестать вскрывать каждую свою эмоцию, как патологоанатом – бездыханную ткань. Теперь я ясно вижу разницу между Раем и Адом. И это – мысли. Чувства. Наше самое мощное оружие и самая изощренная пытка, разрывающая изнутри. Тот, кто создал этот мир, наверняка знал, что творит. Его цель – вручить нам инструмент, которым мы сами себя уничтожим, без всякого вмешательства извне. Просто наблюдать, как каждый распоряжается этим «даром»: отчаянно пытается обрести свободу или же погружается в хаос. Все лишь для того, чтобы мы почувствовали себя по-настоящему живыми. Дрожащими на краю.

Не уверена, но, пожалуй, по-другому я представляла себе переход в мир иной…

В следующее мгновение фигура впереди начала медленно поворачиваться. Все произошло будто в замедленной съемке – и ровно за секунду до того, как наши взгляды должны были встретиться, чья-то твердая ладонь резко прижалась к моему рту, а главная сцена внезапно сменилась темными кулисами из густых кустов.

Кричать было бессмысленно. Я вложила всю ярость в резкий удар локтем – но он так и не достиг цели. Подняв взгляд, я уже приготовилась метнуть в обидчика сверкающие ледяные копья – но они растаяли, столкнувшись с знакомыми искорками необузданного пламени.

Йоран прижал меня к шершавой коре дерева, взглядом приказывая молчать. Даже сейчас в его глазах читалось: «Ну хотя бы испугайся как нормальный человек!» Я вопросительно приподняла бровь, а он медленно убрал руку и осторожно заглянул за ствол. Может, мне показалось, но его лицо было бледнее обычного. Лишь по одному выражению его глаз я мгновенно поняла: сейчас услышу то, что не хочу. И когда он беззвучно, одними губами произнес: «Бежим!» – мы сорвались с места одновременно, словно тени, гонимые внезапно налетевшим ветром.

Как и ожидалось, Йоран обгоняет меня в два прыжка, нагло хватает за запястье и тащит за собой сквозь спутанную чащу, где каждый треск ветки, каждый шорох за спиной отзывается ледяным уколом в самое сердце.

– Что это было? – выдыхаю я, едва убедившись, что позади нет погони.

– Не самое подходящее время для лекций, Микки, – бросает он через плечо с раздражением, совершая роковую ошибку.

Потому что все эти бесконечные загадки давно встали мне поперек горла.

Я резко впиваюсь пятками в землю, с силой выдергиваю руку – так внезапно, что Йоран на миг застывает в недоумении.

– Объяснения. Сейчас, – голос мой звучит как лезвие, а скрещенные на груди руки говорят красноречивее любых слов.

Йоран закатывает глаза, но сдается:

– Сгинувшие.

– Чего? – во мне вскипает ярость. – Если ты сейчас же не…

Но он внезапно меняет тактику. Голос его становится приглушенным, почти шепотом, пронизанным тревогой:

– Та девушка в лесу… она одна из них. Если не поторопимся, станем такими же – навсегда утратившими себя.

Йоран видит смятение на моем лице, и что-то в его взгляде смягчается:

– Я расскажу все. Обязательно. Но сейчас – просто беги. И доверься.

Йоран нервно прикусывает губу. Рука его непроизвольно дергается, будто он снова хочет схватить меня и тащить силой, но он сдерживается. Молча протягивает открытую ладонь. Приглашение. Выбор.

Я задерживаю дыхание на мгновение – и вкладываю свою руку в его. Сдаюсь.

Мы срываемся с места, снова растворяясь в зыбких тенях леса.

И вновь я замираю. По спине медленно ползет ледяной холод, тонкой паутиной инея, сковывающей каждое движение. Из глубины чащи, будто из самой преисподней, доносится та самая мелодия – простая, до ужаса знакомая. Она звучит как эхо из мира, где нет ничего живого, пробуждая древний, животный ужас где-то глубоко в костях.

Голос Йорана срывается на низкий, сбивчивый шепот прямо у самого уха, прежде, чем мы вновь помчимся вперед:

– Что бы ни было дальше… не дай себя коснуться.

Даже не помню, как мне вновь удалось переступить ту незримую грань, что отделяет привычный мир от пережитого кошмара – словно шагнула сквозь пелену, где реальность тает, как дым на ветру. Осознание накрыло лишь сейчас: да, это был именно страх. Он разливался по жилам ледяной тяжестью, липкой и неумолимой.

Души не ведают усталости, но инстинкт заставил меня согнуться пополам, упереться ладонями в колени – фантомная одышка стала единственным якорем в этом хаосе. Я цеплялась за нее, пытаясь отрешиться от всего, кроме сочной травы под ногами, где туман стелился призрачным шелком, скрывая следы нашего бегства.

Мир, который я знала, рассыпался в прах в тот миг, когда Йоран приоткрыл завесу в иную реальность – ту, где сражаешься не за жизнь, а за само право быть собой. На краю вечного забвения.

Ведь в конце концов выживет лишь один.

Эти мрачные мысли прервал его голос, пробивавшийся сквозь туман в сознании:

– Пришла в себя?

Странно было видеть на его лице не привычную маску ехидства, а что-то уязвимое и человеческое. Внутренняя буря проступала в паутине морщин, избороздивших лоб и сведенные брови.

Йоран тоже вел свою незримую войну – возможно, куда более изнурительную, чем моя. Но с одним ключевым отличием: он выбрал ее добровольно.

– Почему ты не рассказал обо всем раньше? – мой голос прозвучал ровно и холодно, подобный льду на катке из той, забытой жизни. Прежняя злость притупилась, уступив место тягостному чувству долга, которое нашептывало: «Выживи. Несмотря ни на что». И от этой навязчивой мысли становилось еще горше.

Йоран замешкался на мгновение, запустив пальцы в непослушные темные пряди. Призрачное сияние этого места мягко очерчивало его волевой профиль, и мое сердце неожиданно дрогнуло – не от страха, а от внезапного, запретного восхищения. Раньше я не замечала этих черт, даже когда он наклонялся так близко, что между нами оставались считанные сантиметры – расстояние, пульсирующее невысказанным напряжением. Теперь же его лицо раскрывалось передо мной, словно древняя карта сокровищ, пробуждая во мне ощущение ребенка, впервые прикоснувшегося к великой тайне.

Я бы солгала, сказав, что Йоран ничем не отличался от остальных обитателей этого мира. На его фоне они казались блеклыми тенями, лишенными искры жизни. Само его присутствие наполняло пространство дыханием, тяжелым и густым, как предгрозовой воздух.

Но принадлежал ли этот мир нам всем – или только мне?

– Это одно из условий, – наконец произнес он, поворачиваясь ко мне всем корпусом и развеивая наваждение. В его глазах не было и тени прежнего лукавства – лишь стальная серьезность.

– Не заставляй меня вытаскивать из тебя подробности по крупицам, – вложила я в голос еще больше холода, давая понять: игры кончились. Удержала его взгляд и медленно сократила дистанцию.

Мои ожидания рассыпались в прах – Йоран даже не попытался уклониться. В этом и была его суть – непредсказуемый, как вспышка молнии в ясном небе, способный разжечь пламя азарта из пустоты. Сводящий с ума любой попыткой предугадать следующий шаг.

– Нельзя рассказывать об устройстве этого мира по ту сторону, – произнес он спокойно.

– С чего ты взял? – я непроизвольно нахмурилась. – Почему никто не посвятил меня в это правило? Или… – меня пронзила колкая догадка, – условие придумал ты?

В голове мгновенно сплелась паутина логических цепочек, каждая из которых вела к мрачному, неутешительному выводу.