Мы – Души

Уголок его губ дрогнул, сложившись в невеселую, почти понимающую улыбку, которая тут же погасла.

– Об этом я узнал, наблюдая за остальными. Услышал мельком от одной из душ… которая поплатилась за болтливость.

– Хочешь сказать, каждый должен добывать информацию сам? – на миг я почувствовала себя редкой стервой, усомнившейся в том, кто раз за разом спасал меня. Похоже, это место пустило во мне ядовитые корни, отравляя душу, делая подозрительной и эгоистичной. Что ж… не самые плохие качества, учитывая, что до цели дойдет лишь один.

– Насколько я успел понять, лишь ту, которой нас не снабдили изначально.

– Ну и дела, – выдохнула я, и голос прозвучал глухо. Честно не знаю, как реагировать на всю эту чертовщину. Обилие эмоций сменяется пустотой – не блаженной тишиной, а лишь короткой передышкой перед тем, как меня затянет в бездну отчаяния.

Какими уникальными знаниями снабдили меня изначально? Ощущение, будто я – та самая сонная ученица за задней партой, пока «отличники» осаждали преподавателя вопросами, а теперь они раздувают цену за каждую крупицу информации, которую я упустила. Молча смотрю на Йорана, чувствуя, как он колеблется перед следующей фразой, – вот только у меня уже нет сил разбираться в его поведении.

– Честно говоря, изначально я не планировал делиться с тобой этой информацией.

Его слова повисают в воздухе, тяжелые и обнаженные. И что я могу ответить? Только кивнуть – да, я понимаю. Я, которая только что барахталась в трясине собственного недоверия, не вправе требовать откровенности.

В лице Йорана нет ни тени раскаяния. Ни намека на вину. Лишь пристальное, почти хищное любопытство в глазах – будто ждет, что я снова взорвусь, брошусь на него с кулаками, вцеплюсь в горло.

Но этого не происходит.

– Ясно.

Одно слово. И оно действует на него, как щелчок выключателя. На смену настороженности приходит тот самый знакомый, раздражающе-лукавый прищур. Неуместный. Вызывающий. Таким я его и знаю – таким он и нравится.

– К тебе точно вернулись эмоции? – Йоран медленно обходит меня по кругу, с преувеличенной, почти клоунской заботой оглядывая со всех сторон. И, черт возьми, не хочется признаваться, но эта его дурацкая игра… она уютнее, чем общество тех бледных душ, что при малейшей трудности заламывают руки в немом отчаянии.

– Что будем делать?

Мой вопрос заставляет Йорана споткнуться на полуслове. Сейчас на его лице не остается и следа от прежней игривости – лишь внезапная, густая тень. Кажется, я только что сбила спесь с его воображаемого индикатора самоуверенности, и стрелка резко упала до нуля. Мы оба знали, что этот момент настанет. Оба оттягивали его – кто шутками, кто молчаливым упрямством.

– Давай просто будем друг для друга символом чего-то настоящего, – говорит он тихо, и слова звучат не как предложение, а как приговор. – В этой бесконечной иллюзии.

Его фраза бьет в солнечное сплетение – тихо, но безжалостно. Воздух застревает в легких. Рот приоткрывается в тщетной попытке что-то сказать, но слова рассыпаются, как песок сквозь пальцы. Мысли путаются, отказываются складываться во что-то цельное.

А он смотрит. Прямо. Проницательно. Его взгляд пронзает насквозь – и где-то глубоко внутри, под слоями страха и недоверия, что-то трепещет в ответ. Сердце, забывшее, что значит биться в такт чужому ритму, вдруг оживает – рвется вперед, в ритме какого-то дикого, запретного танца.

И я понимаю. Да. Я готова. Не просто довериться – я хочу этого. Без оглядки, до самого дна.

Молча киваю. Слова сейчас будут лишними. Йоран протягивает руку – и наше рукопожатие длится дольше, чем нужно. Сквозь ладони проходит фантомное тепло – не обещание спасения. Обещание правды. И оно эхом отдается где-то в глубине души.

Глава 7

Скольжение заточенных лезвий по зеркалу льда погружало в состояние, близкое к трансу. Гомон голосов, зычные команды тренера, свист рассекаемого воздуха – все это сливалось в единый гипнотический гул, не нарушающий, а лишь подчеркивающий внутреннюю тишину. Я могла бы простоять так вечность, облокотившись на холодный бортик, почти распластавшись на нем, наблюдая, как мое детское мечтание воплощает новое поколение «Гидр». В какой-то степени я даже смирилась с этим.

Название «Гидра» прижилось за нами естественно, словно его породила сама аура этого места. Оно выросло из «Идры» – сокращенного имени нашего пансиона, – обрастая мифами и смыслами. Из поколения в поколение наши «сбитые летчики» сменялись новыми «головами» этой бессмертной твари – еще более перспективными, еще более безжалостными к себе. Такими кадрами не могла похвастаться ни одна организация-соперник в Швеции, да пожалуй, и во всей Скандинавии.

Сначала «Гидра» была просто разговорным ярлыком – полное название резало слух своей бюрократической неуклюжестью. Но спустя пару лет оно стало официальным символом, воплощенным, в частности, в спортивном ответвлении пансиона: наших фигуристах.

Я могла бы наблюдать эту картину из окна своего кабинета, но сегодня знакомая тоска подтолкнула меня сойти вниз – ощутить колючую прохладу у края льда, нырнуть в звуковую волну, что несет и эйфорию, и боль. И одновременно со всем этим – тягостное, неотступное знание: я здесь всего лишь гость. Душа в чужой оболочке, обремененная миссией, что сводит с ума своей неясностью.

Не знаю, что в итоге страшнее – знать наперед все поступки прежней Алексис или заново открывать радость жизни, собирая свой мир по кусочкам, как узор из трещин на замерзшем стекле.

Внезапный озноб заставляет меня зябко пожать плечами. Время. Сколько его мне отпущено на этот раз? Лед под коньками фигуристов тихо поскрипывает, будто шепчет что-то на своем языке – но ответа не дает.

Я неоднократно переворачивала квартиру вверх дном в тщетных поисках зацепок, но лишь убедилась: ключевые детали прошлой жизни кем-то тщательно изъяты. Кто-то выборочно стер воспоминания, аккуратно, хирургически точно, не нарушая общей картины и не отвлекая от главного – или, вернее, от ненужного. Я не знала своих корней, не помнила, откуда взялись эта квартира и машина. Но страннее всего было то, что эти пробелы не будили во мне любопытства, не звали копать глубже. В новой версии меня функцию жажды подобных знаний словно отключили. Да и происходящее на Границе память услужливо сглаживала, не позволяя до конца осознать жуткую истину: я уже мертва. Что проживаю отрезок прошлой жизни повторно – будто кто-то перемотал пленку назад. Ведь тело помнило, как должна вести себя прежняя Алексис. Оно двигалось, дышало, улыбалось – по инерции, будто заведенная кукла.

– Предаешься ностальгии? – внезапно раздается рядом голос тренера Андерссона, и назойливые мысли, как испуганные пауки, разбегаются по углам сознания.

Я выдаю что-то вроде улыбки и приветственно киваю:

– Не без этого. К тому же я выполнила все рабочие обязанности на сегодня, так что могу присутствовать здесь без угрызений совести.

– И как тебе новое поколение? – Андерссон следует моему примеру, облокачивается на бортик и внимательно следит за тренировкой, время от времени выкрикивая команды. Он все такой же энергичный, несмотря на серебристые нити в волосах и тело, ставшее грузнее, но все еще хранящее память о былой форме.

На льду скользило около пятнадцати фигур под пристальным взглядом второго тренера – Шарлотты Виртанен, бывшей финской фигуристки, золотой медалистки Чемпионата Европы и двукратного серебряного призера Чемпионата Мира. Ее карьера оборвалась в тридцать лет, всего четыре года назад, когда она последовала за мужем в Швецию, оставив позади ослепительный блеск арен и рев толпы.

– Пока заприметила ту первокурсницу, – указываю на фигуристку с темными волосами, собранными в строгий пучок. – К сожалению, всех фамилий еще не запомнила. Но из всех она выделяется чистотой элементов.

– Майя Линд, – уточняет тренер, и в его голосе слышны нотки гордости.

Благодарно киваю, не отрывая глаз от изящного силуэта юной спортсменки. Должна признать, эти инициалы ей невероятно подходят: легкие, благородные, невесомые, как ее движения на льду.

– Все же наблюдательности тебе не занимать, – продолжает Андерссон, все так же не отрываясь от тренировки. – Могла бы составить тебе конкуренцию, но вот тройной лутц пока не дотягивает до твоего уровня.

Когда-то этот сложнейший элемент был моей «вишенкой на торте» – коронным номером, от которого зал взрывался овациями.

– Признаюсь, после завершения карьеры я почти не следила за фигурным катанием, – говорю, слегка переминаясь на месте. Под его взглядом – проницательным, вытравляющим любую фальшь – все равно снова оказываешься пятнадцатилетней, дрожащей перед первым серьезным стартом. Оправдываться не стала бы, даже если б захотела. Он терпеть не мог нытья – этому научил еще тогда, выжигая в нас все лишнее, оставляя только сталь. – Но теперь мне важно наблюдать. Как психологу. За будущими чемпионами.

И кто, как не он, мог помочь? Тренер Андерссон видел своих подопечных насквозь – замечал малейшую трещину в уверенности, читал страх в зажатых плечах, слышал фальшь в скрипе конька по льду. Его анализ был точен, как хирургический надрез.

К моему удивлению, ворчания не последовало. Вместо этого он кивнул – коротко, деловито – и начал говорить.

Следующий час пролетел в стремительном вихре фактов, имен, историй. Я впитывала их с жадностью, которой сама не ожидала – будто от этих деталей зависело что-то важное. Что-то, чего я еще не понимала.

И среди имен самых перспективных внезапно прозвучало то самое. То, от которого по коже пробежал холодок.

Ириан Ридингер. Тот самый колючий второкурсник, с которым мы не сошлись характерами с первой же минуты.

Оказалось, первые десять лет жизни он провел в России – на родине матери. Его отец, Ян Ридингер, – бывшая звезда шведского фигурного катания, одно время выступавшая под российским флагом, – карьеру сломал из-за травмы в двадцать восемь. Ушел в бизнес – продовольственный, преуспел.

Именно он, по словам самого Андерссона, и настоял на том, чтобы сын продолжил семейную эстафету. И взгляд психолога уловил больше, чем было сказано вслух.

На сегодня знаний хватило с избытком. Я уже собралась уходить, как тренер Андерссон внезапно скользнул на противоположную сторону катка – седовласый, но неукротимый, – чтобы поправить кого-то из младшей группы. Его голос, резкий и точный, рубил ледяной воздух. Казалось, этот человек вообще не знает усталости. Отказывался стареть, отказывался сдаваться. В этом было что-то архаичное – и в то же время заряжающее надеждой. Как будто Швеция все еще могла взметнуться вверх, подобно птице, что вспоминает полет после долгой зимы.

Пора было возвращаться к последней обязанности дня – привести в порядок кабинет и наконец-то отправиться домой. Преподаватели уже расходились, тогда как тренеры оставались – выжимать изо льда последние капли совершенства.

Я уже повернулась к выходу, как внезапный холод пробежал по спине. Чей-то тяжелый, неотрывный взгляд впился мне в затылок. Я инстинктивно обернулась налево – туда, где на лед выходила новая группа.

И замерла.

Метрах в пятнадцати от меня стоял Ириан Ридингер. Он смотрел на меня – не моргая, словно ожидая чего-то. Или предупреждая. Но тревожило меня не это.

Во мне вспыхнуло странное, смутно знакомое чувство – будто всколыхнулась давно забытая память тела. Что-то неуловимое, тревожное. Словно передо мной было зеркало, отражающее мою собственную холодную, отстраненную сущность.

Мы смотрели друг на друга слишком долго – так, что я вздрогнула, когда рядом внезапно возникли другие студенты. Среди них выделялся Альвар Хольм – сосед Ириана по парте, парень с легкими азиатскими чертами, унаследованными от матери. Не такой шумный, как Эджилл, он притягивал к себе внимание самой манерой двигаться – плавно, почти по-кошачьи. Его улыбка была ленивой и чуть загадочной, а взгляды девушек вокруг говорили сами за себя: Альвар купался в лучах популярности, не стесняясь этого.

– Добрый день, Алексис! Пришла нами полюбоваться? – Альвар легко подкатил ко мне, остановившись в сантиметре от бортика.

– Пожалуй, в другой раз. Сегодня мой лимит свободного времени исчерпан, – вежливо улыбнулась я. Это был чистый обман, но после взгляда Ириана внутри все сжалось. Тревога – необъяснимая, глубокая – звала разобраться в себе. Я чувствовала: во мне уже хранится что-то важное о нем. Что-то, что память пока не отпускает.

– Жаль, – протянул Альвар, лениво скользя взглядом по катку. Мне показалось, что за его расслабленностью скрывается усталость. Но уже в следующую секунду он оживился и крикнул через лед: – Ириан! Не хочешь поздороваться?

В тот миг мне показалось, что лед подо мной треснул – не наяву, а где-то внутри. И я готова была провалиться сквозь него. Особенно когда взгляд Ириана, тяжелый и бездонный, как свинцовое небо перед бурей, буквально пригвоздил меня к месту. Серые глаза его – холодные, пронзительные, не отпускали ни на секунду.

Его лицо оставалось каменным, когда Альвар позвал его. Неохотно, почти против воли, Ириан кивнул мне – жест вежливый, но пустой, будто отштампованный. И сразу же рванул вглубь катка, врезаясь в ледяной воздух с такой яростью, будто хотел рассечь его надвое.

– Он всегда такой? – спросила я, стараясь звучать легко, но сама слышала неестественность в своем голосе. Пауза затянулась, и Альвар вздохнул – устало, с легким раздражением.

– Ириан тот еще паршивец, но сейчас явно перегибает палку, – Альвар пожал плечами, и я поймала себя на мысли: он солгал. Вернее, не договорил. Словно вовремя вспомнил, что говорит не с подругой, а с той, кто может заглянуть слишком глубоко. Возможно, Ириан уже объявил мне тихую войну. Неужели мои слова на лекции задели его за живое?

– Альвар Хольм! А ну, живо отлепился от бортика и начал разминку! Или ты настолько уверен в себе?! – крик тренера прозвучал как выстрел. Голос Андерссона, жесткий и властный, разрезал напряжение, что висело между нами.

– Удачной тренировки, – бросила я уже на ходу, торопливо улыбнувшись и разворачиваясь к выходу. Мысли путались, требовали разбора. Да, определенно, сегодня придется задержаться.

Но не успела я сделать и шага, как сзади раздался резкий, скрежещущий звук – лезвия по льду, потеря контроля, тяжелое падение. И следом – приглушенный, сдавленный крик:

– Черт!

Я замерла, инстинктивно схватившись за холодную стену. В ушах зазвенело, пол поплыл под ногами. И вдруг… тишина. Глубокая, звенящая, как будто кто-то выдернул шнур из реальности. И сквозь эту тишину – чей-то крик, уже не с катка, а изнутри. Знакомый. Тревожный. Эхо которого отдавалось в самой глубине грудной клетки, будто пытаясь что-то напомнить.

Сумерки окрашивали город в грязно-серые тона ранней весны. В этом полумраке зловеще вырисовывалось незнакомое здание – угрюмый силуэт, затерявшийся среди сгущающихся теней. Оно вызывало у меня смутную, но навязчивую тревогу. Я ощущала чужое присутствие, но могла лишь беспомощно вглядываться в спины группы мужчин, чьи фигуры расплывались. Один из них с размаху разбил бутылку о кирпичную стену, и осколки стекла сложились в причудливую, смертельно опасную розу с острыми, как бритва, шипами, мерцавшими в скупом свете уличного фонаря. Он медленно приближался, и его тень надвигалась на …

– Ириан, – прошептали мои губы, опережая сознание, еще до того, как глаза смогли разобрать того, кто стал свидетелем моего замешательства. Я резко подняла голову, пытаясь прогнать наваждение. Первое, что я увидела, когда мир перестал плыть перед глазами, – чью-то протянутую руку. Мужскую ладонь – сильную, с длинными пальцами и проступающими венами. Осознание, чья это могла быть рука, едва не заставило меня забыть, как дышать.

Только бы не он, Господи…

– С тобой все в порядке? – обеспокоенный голос прозвучал совсем рядом, а его владелец заслонил собой солнце, лучи которого пробивались сквозь высокие окна арены. Он стал живым барьером между мной и остальным миром. Когда зрение наконец прояснилось, и я разглядела его лицо, внутри что-то бессловесно и с облегчением выдохнуло. Никогда не думала, что настанет день, когда его появление покажется мне спасением.

Передо мной стоял сам Ларс Альмон. Я машинально отмахнулась – этот жест был адресован скорее остаткам тревожного видения, чем ему.

– Услышала чей-то крик и слишком резко повернула голову, – сказала я максимально обыденным тоном, давая понять, что тема закрыта. Старалась не думать о том, как это выглядело со стороны. Но меня волновало другое.

Я заглянула за спину Ларса, окончательно возвращаясь в ледяную реальность. До меня донеслась резкая перепалка, и среди голосов я безошибочно узнала Ириана и Альвара.

Казалось бы, рядовое столкновение на тренировке, без последствий. Но по тому, как Ириан впился взглядом в Альвара, было ясно – он был на волоске от личного рекорда. И теперь вся его ярость обрушилась на товарища, оказавшегося не в то время не в том месте.

– Как мой младший братец? – голос Ларса вернул меня в реальность, легкий, почти беззаботный. – Уже успела провести разведку во втором классе?

К счастью, он не стал копать глубже и просто продолжил разговор, словно ничего не произошло. Словно не видел, как меня только что вытряхнуло из какого-то темного угла памяти.

– Клеменс, если я не ошибаюсь? – заставила себя ответить ровно, без резких скачков интонации. Даже сейчас где-то глубоко внутри сжимался холодный комок тревоги – чувство, будто я упускаю что-то очень важное. Вообще-то, младшие классы не входили в мою зону ответственности, но пока их психолог в отпуске, на меня свалили едва ли не весь пансион.

Ларс лишь кивнул, и я задвинула панику подальше, пообещав себе разобраться с этим позже. Перед глазами всплыл образ тихого зеленоглазого блондина – миниатюрной, но куда более сдержанной копии Ларса.

– Проблем я не заметила, но ему бы добавить уверенности, – задумалась на секунду, перебирая в голове наблюдения. – Не могу утверждать наверняка, так что поделюсь лишь догадкой. Ты сможешь ее подтвердить или опровергнуть.

Снова посмотрела на Ларса, ожидая чего угодно – сарказма, скепсиса, проверки моей профпригодности. Но только не спокойного, внимательного молчания. Странно было видеть его таким – без привычной колючей маски, без скрытого вызова.

– Как часто он слышит похвалу от родителей? Особенно от отца. В его возрасте именно отец дает опору, формирует самооценку.

–Он человек сдержанный. Много работает, говорит чаще по делу.

– Иными словами, полная твоя противоположность.

В глазах Ларса вспыхнула знакомая искорка, и он мгновенно вернулся к своему привычному амплуа – слегка вызывающему, уверенному до предела.

– Думаешь, я на такое не способен?

– Меня сейчас куда больше интересует твой брат, – парировала я, мягко возвращая разговор в нужное русло.

Сама не понимала, почему прежние обиды вдруг отпустили. Неужели что-то во мне начало давать сбой?

А еще он напомнил мне Йорана. Мысль возникла внезапно, заставив задуматься: а вдруг это не просто совпадение?

– В любом случае, передай отцу: похвала и искренний интерес – не роскошь, а необходимость. Особенно для тех, кто только ищет свое место в этом мире.

Я уже собираюсь поставить жирную точку в этом разговоре и развернуться, но знакомое сверлящее ощущение между лопатками пригвоздило меня к месту. Оно заставило бросить взгляд на каток – место, с которого на меня смотрел Ириан.

Наши встречи взглядами давно превратились в ритуал. Острый, неизбежный, как падение на твердый лед. И каждый раз – тот же тугой узел под ребрами, то же сжатие воздуха в легких.

Может, мне показалось, но в его глазах мелькнуло недовольство – едкое, плохо прикрытое. То ли направленное на меня, то ли на Ларса. К счастью, мой собеседник ничего не заметил, увлеченный беседой.

Еще секунда – и меня накроет лавиной обрывочных видений. И в центре этого вихря, как всегда, будет… он.

– Я сообщу, если Клеменс подаст повод для беспокойства, – насильно возвращаю себя к реальности, стараясь закончить разговор. – А сейчас мне пора.

– Увидимся, – Ларс вскидывает руку в прощальном жесте. В его глазах читается легкое замешательство. Я знаю, он хотел сказать что-то еще, но почему-то сдержался. За это я ему благодарна.

Не рассчитав силу, я громко хлопаю дверью кабинета, оглушая тишину. Стою, прислонившись к двери, сердце колотится где-то в горле. Внутри все дрожит. Судорожно перебираю в памяти характеристики студентов, полагаясь больше на интуицию, чем на факты. Мозг лихорадочно цепляется за обрывки воспоминаний – беспорядочные, без логики, без начала и конца.

Не уверена, что Ириан мелькал в тех сбивчивых образах, но именно его крик – тот самый, необъяснимый – спровоцировал череду мрачных картин. А что, если Ридингер – ключ? Тот, кто знает, почему я здесь?

С грохотом роняю на стол тяжелую папку.

Результаты тестов и опросников волнуют меня меньше всего. Ириан идеально соответствовал профилю спортсмена: целеустремленный, собранный, выносливый. Куда ценнее были заметки предыдущего психолога – там могли скрываться настоящие сокровища: постановка целей, скрытые тактики, способы работы со стрессом. Обычно туда попадало все – от страха поражения до эмоциональных провалов в периоды простоя…

Я почти сразу нахожу нужный пункт и жадно впиваюсь глазами в текст. Понимаю: если не утолю этот голод сейчас, внутренние противоречия разорвут меня изнутри, а паника, ненадолго отступившая, нахлынет с новой силой.

Ириан не распахивал душу даже перед коллегами – это сквозит в каждой строчке, оставленной моей предшественницей. То ли она намеренно вложила эти листы как тайное наследие для преемника, то ли они затерялись среди бумаг в спешке. Невероятная удача. Настоящая жемчужина, скрытая в груде официальных отчетов, которые я уже готова была препарировать построчно.

Как и у любого спортсмена, за Ирианом тянулся шлейф травм – но самый свежий след, все еще кровоточащий в записях, был два года назад: перелом лодыжки. Именно тогда он попал под пристальное наблюдение. Моя коллега скрупулезно фиксировала каждое его колебание: мотивация таяла под гнетом усталости, которая, казалось, была лишь верхним слоем чего-то гораздо более глубокого.

А еще раньше – история его спортивного азарта. Он не вспыхнул в одно мгновение. Переезд, смена класса… Внешне адаптация шла гладко, но внутри Ириан цеплялся за старую идентичность, отказываясь признать, что он больше не вершина российской элиты. Лишь новая цель разожгла в нем огонь снова.

«Стать яркой звездой в стране, которая уже долгое время не знала вершин на мировой ледовой арене».

Эти слова пронзили меня насквозь, пробежав холодными мурашками по коже. Неужели его амбиции так созвучны моим прошлым?

Возможно, его недовольство мной коренится именно в этом. В его глазах я – не наставник, а соперник. «Сбитый летчик», если говорить прямо. Тот, кого когда-то выставляли эталоном. И это могло посеять в Ириане семена не самой здоровой конкуренции.

Мои догадки жаждали подтверждения. Но однажды запущенный вихрь мыслей уже несся вперед – стремительный, неудержимый, неподконтрольный.

Сопоставив все факты, я наконец увидела четкую картину: в спорт Ириана привел отец. Здесь явно была проекция его собственных нереализованных амбиций на сына. Но оставался главный вопрос: стало ли фигурное катание истинной страстью самого Ириана или лишь эхом чужой несбывшейся мечты?

Каждая новая страница лишь укрепляла мои подозрения. Вот ключевая фраза: «Ириан часто задает сложные вопросы, проявляя искренний интерес к психологии. Сам о себе знает достаточно много». Так вот почему мои занятия не произвели на него впечатления – он уже прошел этот этап самостоятельно.

Перелистывая страницу, я ощутила забытый азарт исследователя – то чувство, когда пазл начинает складываться.

Как известно, в помогающие профессии часто приходят те, кто пытается разобраться в собственных демонах. Но лишь единицы остаются. Что же пробудило в Ириане этот жгучий интерес к психологии? Этот голод по самопознанию?

Я вновь погрузилась в отчет о периоде восстановления после той злополучной травмы – моменте, когда его мотивация дала серьезный сбой.

Там было предположение: «Его мотивация изначально коренилась во внешних факторах. Ребенок редко властен над ключевыми решениями – в этом трагедия многих амбициозных родителей. Случай Ириана – классический пример, как психика адаптируется к отсутствию выбора, превращая цель «превзойти отца» в главную движущую силу».

Звучало правдоподобно, вот только оставались вещи, над которыми психология не имеет власти.

Устало откинулась на спинку кресла, уставившись в потолок. Такова человеческая природа – бессознательно причинять боль тем, кто когда-то ранил нас. Можно вызвать у оппонента зависть, заставить его почувствовать себя ничтожеством – и история Ириана идеально вписывалась в этот паттерн.