Мы – Души

– Добрый день, класс! – прохожу к учительскому столу. Уголком глаза ловлю волну взглядов: любопытство, удивление, узнавание.

И тут – внезапная вспышка изнутри. Тепло, энергия, желание обнять весь мир. Не знаю, откуда оно приходит и куда уходит. Не пытаюсь это контролировать. Пусть видят. Пусть думают что хотят. Где-то глубоко чувствую, как тот самый внутренний ребенок припадает к экрану сознания. И эту свою легкую, почти плутовскую улыбку я адресую именно ему.

Класс понемногу притихает. Кто-то тянется вперед, кто-то все еще пытается привлечь внимание громким шепотом. Не поддаюсь. Киваю: можно садиться.

Что ж. Добро пожаловать обратно, Алексис Флорин.

Глава 4

Падаю на кровать, выдыхая усталость всего дня. Вытягиваюсь и закрываю глаза. Насыщенный, стремительный, оглушительный день – впечатления проносились сквозь меня, не успевая осесть. Возможно, это и к лучшему. Окажись я в непробиваемой броне – внутри началась бы та тихая, медленная борьба с тенями прошлого, что отзывается болью в самых незащищенных уголках души.

Перебираю в памяти лица учеников. Такие разные – но объединяет их одно: чем ближе звонок, тем ярче во взглядах вспыхивает тот самый спортивный азарт. Знакомый до дрожи. Я и сама не была образцом прилежания, но оценки держала на плаву.

Конечно, есть среди них элита – те, кто парит между учебой и спортом, будто владея секретом мгновенного переключения. Их мало. Мне до седьмого класса удавалось оставаться в их числе без усилий.

А есть те, кто пока не понимает, зачем здесь оказался. Их случайность – лишь видимость. Возможно, они ищут себя. Или учатся отстаивать границы – против воли родителей, против чужих ожиданий.

Может, сейчас они занимают чье-то место. Мечтают. Сомневаются. А кто-то – страдает, осознав, что упустил шанс попасть в один из самых престижных спортивных пансионов страны.

Никто из них не знает, кто на самом деле выиграл в этой гонке. Кто-то сумел вовремя посмотреть по сторонам – вместо того чтобы копать там, где другие уже нашли свой алмаз. Суровая реальность.

Я уходила с работы, не оглядываясь. Груз прожитых часов ложился на плечи непробиваемой броней – тяжелой, привычной, словно вторая кожа.

Но сколько бы лет ни прошло, звук скрежета коньков по льду и взбудораженные крики спортсменов всегда будут бить по тонким стрункам памяти, напоминая: прошлое не усыпишь. Даже если оно принадлежит этому телу, а не той, кем я сейчас являюсь.

Я закуталась в шарф, миновала ворота и вскочила в джип, с силой хлопая дверью – будто пытаясь навсегда оставить снаружи все, что гложет. Кажется, я мазохистка, которая еще и забыла, откуда взялась эта машина.

Наверное, тогда мне повредили не только спину.

Уголки губ непроизвольно ползут вверх – предвкушающая, почти дерзкая улыбка. Это место… оно не отпустит так просто. Похоже, мой алмаз все еще где-то здесь, спрятан на его территории.

Внезапное озарение бьет током, перехватывает дыхание. Сердце, сорвавшись с ритма, отбивает чечетку под ребрами.

Думать шире. Спортивная академия – моя крепость. Моя сила и оружие. Вся моя жизнь была борьбой. Но теперь правила меняются. Борьба должна служить чему-то новому.

И вот сейчас я переворачиваюсь на бок, приподнимаю вторую подушку. Та девочка внутри… ей все еще есть, что сказать.

И тогда накатывает оно – блаженное опустошение. Волна за волной, унося в мир грез и забвения.

Сон обнимает тепло и мягко, и я тону в нем без сопротивления. Тело обмякает, будто падает в никуда, проваливаясь в ускоренную фазу сна. Резкий мышечный спазм – судорожный вздох тела, знак, что я еще жива.

Единственный вопрос:

…почему я это осознаю?

Я судорожно пытаюсь открыть глаза, но веки не слушаются. Даже сонный паралич был бы милостью – тогда я хотя бы видела комнату. Сейчас же меня поглощает слепая паника: к горлу подкатывает беззвучный крик, рвущийся наружу, сводящий живот судорогой. Падение больше не ощущается свободным – объятия сна становятся удушающей ловушкой.

Я судорожно вдыхаю, резко садясь. Мягкий свет безжалостно бьет в глаза, будто я опустила лиц в ящик с гвоздями. Но это не самое страшное.

Глубже, внутри – пустота. Чувство, будто у меня вынули что-то важное. Вывернули душу наизнанку. Ради чего?

Медленно тяну руку к груди. Жест машинальный, почти чужой. И вдруг приходит осознание: внутри – ничто. Пустота. Так почему я ищу там что-то? И главное – зачем?

В голове резко щелкает. Пленка воспоминаний прокручивается с бешеной скоростью: безмятежность, внезапный крик Йорана, мои попытки пробиться сквозь невидимую стену… и затем – тишина.

Ладонь прилипла к губам, запечатав крик. Я снова на Границе Миров. Теперь я одна из них. И отсчет уже пошел.

Краем глаза ловлю движение и резко оборачиваюсь. Йоран. Он смотрит на меня своим хищным прищуром, и уголок его рта дергается в наглой, знакомой ухмылке.

– Ты… – слово срывается с губ хриплым, чужим шепотом. Впервые за долгое время мое лицо – открытая книга, в которой яростно бьются шок и полное недоумение. Я чувствую, как они пульсируют на моей коже, прежде чем мне удается натянуть на себя маску безразличия. Но он уже все видит.

– Проснулась, наконец, – раздается его голос. Спокойный, будто говорит о погоде.

И этого все, что он может сказать?

– Что случилось? Ты же… – я снова запинаюсь. Мозг лихорадочно выстраивает версии: неудачная шутка, испытание? Я бы почти поверила в его невиновность, если бы не этот взгляд.

– Ну и каково снова оказаться в прежней шкуре?

Сомнений не остается. Я взрываюсь с места, как пружина. Пальцы впиваются в грубую ткань его воротника, сжимаются в кулаки. Мне яростно хочется вырасти, нависнуть над ним, раздавить своим презрением.

Но Йоран лишь ухмыляется, наблюдая за моими тщетными потугами. Его покой – оскорбление.

– Повторяю: что произошло?! – мой крик срывается на рык, но звучит жалко и глухо, будто из другой реальности. Йоран не морщится, не отстраняется. Он лишь беспечно пожимает плечами, и это движение, такое простое и небрежное, становится той последней каплей, что сносит крышу.

Мой бросок явно застал его врасплох – да и кого угодно, наверное, мог бы. Адреналин накрыл с головой, затмив разум белым шумом ярости. Я опомнилась лишь тогда, когда Йоран уже лежал прижатый к земле, а мир вокруг почернел и поплыл в огненном вихре безумия.

– Хватит юлить! – срывается с моих губ хриплый, не мой голос. – Ты все подстроил! Специально! Я права?

Ответ мне не нужен – он написан у него на лице. По жилам растекается жгучий яд – страх и отчаяние сплавляются воедино, рождая нечто новое, темное и неукротимое. Оно выжигает все на своем пути.

– Прогресс налицо, – невозмутимо констатирует Йоран. Его лицо искажено язвительной усмешкой, но в глазах – ледяное спокойствие. Даже когда мой кулак со всей силы вминается в грунт в сантиметре от его виска. В иной ситуации я бы поразилась собственной силе и отсутствию боли. Сейчас же я готова на все, лишь бы заглушить ту пустоту, что разъедает меня изнутри.

– Злость тебе к лицу, – добавляет Йоран, и в его тоне слышится неподдельное удовольствие.

Понимая, что ничего не добьюсь, я с силой отталкиваюсь от него и поднимаюсь, выдыхая проклятие. Я понимаю, на что он намекает. Теперь я чувствую. Не так, как люди – скорее, будто сквозь толстый слой льда: приглушенно, с опозданием. Но даже этого хватает, чтобы внутри поднялась буря, в которой схлестнулись разум и первобытная эмоция. В голове звучит их злорадный хор: «Слышишь? Понимаешь теперь, каково это – не принадлежать себе?» Теперь они отыграются сполна.

– Лучше бы я оставила тебя там! – шиплю я, но знаю – бесполезно. Для него мои слова – лишь часть спектакля, музыка к его пьесе.

– Но не оставила же! – Йоран легко уворачивается от моего следующего удара. Для него это азартная игра, и он непременно добавит в нее самые изощренные штрихи. Я до фантомной боли стискиваю челюсти. Весь этот мир – иллюзия, как и его обитатели. И теперь я застряла в ней. Навсегда.

– Идиот, – я резко разворачиваюсь, судорожно глотая воздух. Пытаюсь остудить этот… пыл? Бешусь от собственной беспомощности, от этих чуждых, диких всплесков, которые только усиливаются.

Внезапно голова раскалывается. Виски сжимает стальным обручем, что-то живое и тяжелое рвется наружу, пытаясь расколоть череп изнутри. Снова. Вспышки памяти проносятся перед глазами, обретая новые, чудовищные детали. Взгляд мечется, пока наконец не цепляется за гладь озера, темную и неподвижную, в нескольких шагах от меня.

Ноги сами понесли меня к воде. Я замерла на самом краю, готовая ринуться в бездушную гладь с головой – но не смогла сделать ни шага. Не в силах пошевелиться.

Вода отражала девушку. Темноволосую. Не такую мертвенно-бледную, как я, но с усталостью, вписанной в каждую черту: тени под глазами подчеркивали глубину взгляда, а гетерохромная радужка – левый глаз на оттенок темнее правого – словно гипнотизировала, пленяла, не отпускала. Чем дольше вглядывалась, тем сильнее сжималось внутри давящее, чуждое ощущение.

Медленно опустилась на колени, протянула руку к отражению. Вода колыхнулась от внезапного порыва ветра – и лишь тогда до меня дошло: девушка повторяет каждый мой жест. В этот момент я не заметила, как Йоран бесшумно подошел и встал рядом, слегка склонив голову.

– Бесишься оттого, что не можешь вспомнить? – Его взгляд смотрел сквозь меня, но, казалось, он был слеп к тем образам, что видела я.

Фраза, брошенная невзначай – как всегда, попала точно в цель. Но очередной приступ боли перечеркнул все мысли.

В голове мелькали образы, но теперь они не казались случайными: словно части чужой мозаики, они складывались в единое полотно. Я видела себя в зеркале – собираю темные волосы в высокий хвост. Под ногами – мягкий ковер из осенних листьев. Я запрыгиваю в машину. За окном мелькают пейзажи, а сквозь них – обрывки чувств, чужие душевные терзания. Вдали вырастает здание, и вокруг – лица. Сотни лиц.

Дни сливаются в один поток, но внутри мерцает что-то незримое, похожее на солнце: оно греет и одновременно обжигает изнутри.

«Не отпускай…»

Фраза, прозвучавшая в голове, мгновенно остудила пыл. Я резко отпрянула, едва не упав на спину, но тут же вспомнила о девушке. Снова поднялась и подбежала к воде – но на этот раз увидела лишь размытое пятно собственного отражения.

– Ну, надо же, – Йоран, озадаченно почесывающий затылок, удивлен не меньше меня. – Тебе и вправду удалось.

На этот раз я сдержала порыв вцепиться ему в глотку. Избегаю и любопытства – слишком много чести. Пусть повисит в неизвестности, как я. Ни слова больше. Кажется, мой трюк срабатывает: он обходит меня, озадаченно наклоняет голову и смотрит прямо в лицо.

– Что ты видела?

Мой ответ – ледяная сталь во взгляде. Я вложила в него все свое равнодушие, все презрение, ожидая, когда Йоран сдастся. Секунды тянулись, мучительно гудевшие тишиной.

Наконец, мне надоедает эта немая дуэль. Отворачиваюсь к спящему лесу, оставляя Йорана за спиной. Пусть знает, что даже здесь, в этом забытом богом месте, я не намерена плясать под чужую дудку.

Мысли снова и снова цепляются за обрывки тех видений – темных, размытых, неуловимых. Я пытаюсь выхватить детали, удержать их, но они рвутся, как паутина в пальцах, оставляя лишь ощущение чего-то важного и навсегда утраченного.

– Подойдешь ко мне снова – и я сломаю тебе шею, – говорю я ровно, почти бесстрастно, но каждый звук отточен как лезвие. – Можешь праздновать: ты добился своего. Я стала одной из вас. Пешкой. Пустой оболочкой, которой так удобно управлять.

Мои слова падают между нами тяжело и безжалостно. Мне плевать, как они прозвучат. Во мне горит жажда – не просто отомстить, а заставить его почувствовать то же, что чувствую я.

И пока я говорю это, по мне ползет странное, извращенное удовлетворение. Уголки губ смыкаются в жесткую, безрадостную ухмылку. Под его дудку я не буду плясать тоже – Йоран и не представлял, что в его же игре появятся новые правила. Он лишь усугубил все. В первую очередь – для себя.

Странно, но он не отвечает. Молчит. И от этой тишины становится еще тревожнее.

Наконец, я оборачиваюсь – чтобы вогнать последний гвоздь в крышку этого импровизированного гроба.

– Кстати, – бросаю через плечо, и слова звучат почти легко, – теперь у тебя появился новый соперник.

Фраза срывается с языка и обжигает, как горький дым. Напоминание: отныне ты либо уничтожаешь, либо уничтожен. Но действительно ли я этого хочу? – этот вопрос бьет внезапно и точно под дых, и за ним следует новый виток смутных теней. Неужели так – навсегда?

Наконец я собиралась уйти – но в спину вонзилась его фраза, заставив замереть на полшага. Я обернулась и встретила взгляд Йорана. Мой – пустой, выжженный. Его – горящий странным, чужим огнем. Не пожаром, а холодным свечением, что не греет, а обжигает изнутри.

Уголки губ медленно поползли вниз, складываясь в жалкую, неровную гримасу. Я изо всех сил цеплялась за остатки маски – той, что когда-то была частью меня и скрывала все, что было под ней.

– Королеву спустили с трона, да?

Я моргнула, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Неужели не ослышалась?

– Мнимое превосходство… И это твоя главная иллюзия, – голос Йорана прозвучал непривычно глухо, без следов привычной насмешки. – Но какую цену ты за него платишь?

Под тяжестью его взгляда я расправляю плечи, молча ожидая последующих слов – неумолимых, словно громовые раскаты.

Йоран сделал паузу, наполняя пространство между нами тягучим, густым молчанием.

– А я скажу тебе, Микки. Ты боишься. Боишься заглянуть внутрь себя. Но рано или поздно этот трон треснет – и ты рухнешь вниз. Под лед. Как многие до тебя. – Он резко вдохнул, и стало ясно: эти слова для него не просто речь. Это отточенные лезвия. Прицельные.

– Но ты не заслуживаешь уйти в никуда – так, словно тебя никогда и не было.

Воздух покинул мои легкие – рывком, болезненно. Хотя дышать мне и не нужно. Это откликнулась не я – откликнулась память. Я и забыла, что в игре появились новые правила. Против них у меня нет защиты.

Йоран повернулся и ушел – прежде, чем я сумела найти ответ. Внутри вскипела ярость – на него, на себя, на этот безнадежный мир. Воздух между нами разрезало невидимым клинком, оставляя за ним трещину, что росла с каждым шагом.

Что ж. Губы дрогнули, выдав беззвучный смешок.

– Все мы одиноки. Отрицать это – глупо, – прошептала я в пустоту. Иллюзия общего пути – всего лишь мираж. Рождаемся в одиночку. Умираем – тоже. Проще принять это среди себе подобных… но все же.

Рука скользнула в карман в складках платья – его раньше не было. Пальцы наткнулись на что-то прохладное.

А может, дело не в участии. Не в том, чтобы «быть не одной». А в том, чтобы о нас кто-то помнил. Хоть что-то.

Задумчиво подношу руку к лицу, медленно разжимаю пальцы – они чуть подрагивают. Тусклое свечение сливается с бледностью кожи, заставляя всматриваться.

По спине пробегает легкая, почти неощутимая волна тепла.

На ладони словно лежит кусочек неба – завораживающий, невесомый. Хрупкий, будто сотканный из стекла и лунной пыли, а внутри пульсирует живая синева – трепетная, глубокая, как сама надежда, которая не гаснет.

Провожу пальцем по гладкой, прохладной поверхности. Губы непроизвольно изгибаются в напряженную, вымученную улыбку. А где-то глубоко в груди что-то отзывается – тихим, тревожным эхом.

На моей ладони – незабудка. Кусочек вечности. Она смотрит на меня снизу вверх – безмолвная, без упрека и без прощения. А я уже поворачиваюсь и иду обратно. К своему пустому, рассыпающемуся трону.

Глава 5

– А что, если я не умею рисовать? – раздается притворно-плаксивый голос из задних рядов. Эджилл. Первый, кого я запомнила еще с прошлой проверки – и с тех пор его реплики стали неотъемлемой частью наших занятий. Но в них не было ни капли неуважения – лишь легкая, живая искра, которая растворяла напряженность, делая пространство вокруг чуть более воздушным, почти дружеским.

И вот я снова здесь. На земле.

Слухи о том, что легендарная фигуристка вернулась – пусть и в роли спортивного психолога – потихоньку улеглись. Хотя поначалу без вопросов о прошлом не обходилось. К счастью, студенты оказались тактичными. Тот же Эджилл – шумный, но беззлобный, хоть и до безумия любопытный. Без него остальные, возможно, никогда бы не спросили прямо: правда ли я – та самая Флорин, чье фото до сих пор висит на доске почета?

Не могу сказать, что сильно изменилась. Разве что черты стали чуть строже, а взгляд – спокойнее. Коллеги называют его «непробиваемым». Раньше таким взглядом не смотрела – не умела. Тело сохранило ту же хрупкую угловатость, но черный костюм-оверсайз скрывает ее, добавляя образу легкую, почти графическую гармонию.

К моему удивлению, никто так и не спросил про травму.

Решила начать с арт-терапии – нестандартный ход, но эффективный. Он помогает понять их сразу: и тех, кто горит спортом, и тех, кого привели против воли. Увидеть не только страхи, но и тихую надежду.

Моя задача – не учить их жить. А дать инструменты. Подсказать, как услышать себя в этом шуме. Как не заблудиться в выборах, которые однажды определят все. Это так просто и так сложно одновременно.

И иногда я ловлю себя на мысли: я ведь тоже когда-то не справилась.

Я надеюсь, им не придется пройти через то, что прошла я. Вернуться в тело, которое помнит правила людей, но знает, что за ними – пустота. По сравнению с этим даже падения с тройных прыжков казались детской игрой.

Но главный вопрос остается. За что я держусь? Почему не сдаюсь – не ухожу в небытие, не отдаю роль тому же Йорану? Я ведь не хотела ничего вспоминать.

Но, кажется, дело не только во мне. Во мне говорит чужой – человеческий – разум. Тот, что заставляет копаться в прошлом, которое душа старательно запечатала. И что-то подсказывает: конец карьеры – лишь начало того сценария, о котором я все еще боюсь думать.

Не понимаю, как сознание до сих пор не треснуло под тяжестью этих знаний. Возможно, меня спасает сама ограниченность человеческого разума – он просто не в силах объять эту бездну. А еще – привычные земные ритуалы. Они, как якоря, удерживают меня в реальности. Рисование. Дыхание. Притворная строгость.

– Идеальные рисунки мне не нужны, Эджилл, – торжественно вручаю ему пачку фломастеров. Пока маркеры расходятся по рукам, голос звучит ровно и спокойно: – Закройте глаза. Сосредоточьтесь так, будто от этого зависит все. Ваш личный решающий прыжок.

Скольжу взглядом по лицам. Диапазон реакций – от откровенного скепсиса до живого, неподдельного интереса. Игра стоит свеч.

– С именами у меня туго, – произношу, указывая на чистый лист, – но я никогда не забываю лица. Так что у вас есть шанс врезаться в мою память. В хорошем смысле. У всех, кроме Эджилла, разумеется.

В ответ – сдавленные смешки. Сам виновник корчит обиженную гримасу, но и в его глазах плещется веселье.

– Вообще-то, – мой взгляд медленно скользит по задним рядам, где ютятся главные скептики. Их позы кричат: «Ну и что ты нам покажешь?» – это упражнение – не просто техника. Это ключ. Он поможет вам понять, зачем вы здесь – по настоящему, а не потому, что так сказали родители. И поможет нам найти общий язык. Моя задача – не быть вашим надзирателем. Я здесь для того, чтобы вы не чувствовали себя заключенными. Ни в этой аудитории, ни в себе самих.

На несколько секунд в аудитории повисает абсолютная, звенящая тишина. Даже дышать перестают. Даже неугомонный Эджилл замирает с внезапно посерьезневшим лицом, будто только что познал всю суть бытия.

Потом, как и ожидалось, раздаются скептические шепотки. Защитный механизм. Я лишь чуть приподнимаю бровь и жду. И вот уже первые веки опускаются, скрывая любопытство и недоверие.

– Глубокий вдох, – мой собственный выдох становится частью ритуала, и голос звучит приглушенно. – И… выдох.

Я отступаю к преподавательскому столу, опираюсь о прохладную столешницу и погружаюсь в наблюдение. Словно в трансе. Каждый из них теперь – чистая страница. И я терпеливо жду, какие символы на ней появятся.

Я сознательно избегала слишком глубоких самокопаний – не время еще будить спящих демонов и ворошить потаенные углы. Моя цель – не вытаскивать скелетов из шкафов. Нет. Куда важнее создать здесь, в этой комнате, пространство взаимного доверия. Пусть это звучит наивно, но именно так я… подпитываюсь. Так утоляю собственную жажду. Разве не в этом секрет половины профессий? Мы ищем дело, которое залатает наши прорехи в душе. Лечим других – и по крупице собираем себя.

Врачами становятся либо от ужаса перед смертью, либо от жгучего желания эту смерть остановить. Но даже желание помочь – часто лишь обертка. Иногда за ним стоит травма: ты видел, как уходят те, кого любил, и теперь любой ценой пытаешься отвоевать у небытия хотя бы чужие жизни. Или же тебе просто необходимо чувствовать себя тем, кто держит в руках нить жизни – Спасителем, на чьих плечах лежит чужое дыхание.

А мы, психологи? В моем случае – с приставкой «недо» – все прозаичнее. Все сводится к простому зеркалу. Мы убеждаем не их, а себя. Говорим правильные слова студентам – а на самом деле ведем тихий диалог с той частью души, что обычно молчит. Чужими устами проговариваем свои собственные, недосказанные истины.

– Перед тобой раскрывается ландшафт, – голос становится гуще, темнее, обволакивающе-тихим, обращаясь ко всем и к каждому в отдельности. – Ты открываешься ему всем существом, позволяя впечатлениям течь сквозь тебя. Они окутывают тебя, как туман… и уносят за собой.

С задних рядов доносится сдавленный мальчишеский смех, потом – раздраженное шиканье. Вмешиваться не надо – девочки уже делают за меня половину работы.

– И ты начинаешь понимать: то, как ты чувствуешь мир вокруг, – это и есть твое отношение к самому себе. И с каждым шагом твоя сущность становится яснее… ближе. Ты будто растворяешься в огромном живом организме. И только теперь… теперь ты готов встретить то животное, что связано с тобой глубже, чем любая мысль. Его не нужно бояться. Что это за зверь?

Делаю паузу. Достаточно долгую, чтобы образ успел родиться в глубине сознания, но не слишком – чтобы ум не успел его испугаться, оспорить, разобрать по косточкам. Уму это не нравится. Ум всегда протестует против тишины.

– Прочувствовали? – голос звучит почти как шепот, скользя по притихшему классу.

В ответ – лишь тихие, замедленные кивки. Этого достаточно.

– Теперь откройте глаза. И нарисуйте. То самое животное. Забудьте про логику, про «красиво» и «правильно». Пусть ваша рука ведет вас сама. Только так получится искренне. Только так оно оживет.

Эджилл уже тянет руку, губы складываются в знакомую ухмылку.

– Но я же не умею…

– Как умеешь, Эджилл, – останавливаю его легким движением пальцев.

Он неожиданно затихает, кивает с внезапной серьезностью и погружается в альбомный лист.

Обвожу взглядом комнату. Даже самые стойкие скептики сейчас притихли, углубившись в себя. Кто-то рисует с сосредоточенным видом, кто-то перешептывается, обмениваясь улыбками, – но атмосфера не разряжается, а лишь сгущается, становится плотной, почти осязаемой.

Убедившись, что меня не видят, позволяю себе едва заметный, короткий кивок. Себе. Старая привычка – молчаливое подтверждение: «Да, ты справляешься». Когда-то это был мой щит против «синдрома самозванца». Громкие слова похвалы так и не научилась произносить – даже про себя.

Уже собираюсь вернуться к столу, но вдруг замираю. Будто тяжелый, холодный взгляд пригвоздил меня к полу.

Почему я не заметила его сразу?

Он сидит чуть в стороне, и его глаза… Серые. Не просто серые – глубокие, как омут, бездонные. В них светится не юношеская живость, а странная, не по годам осознанность. И настороженность. Глухое, притаившееся недоверие.

Черты лица грубоватые, резкие – но вместе они складываются в поразительно цельный портрет. Скулы, подбородок, линия бровей – будто части редкого пазла, древнего и сложного. Измени одну деталь – и весь образ рассыплется.

Его облик – сплошное противоречие. Волевой, почти суровый овал лица – и небрежно отброшенные назад темные волосы, падающие на лоб мягкими прядями. Стиль «гранж», будто только что сошел со скейтборда, а не со льда. Но он выглядит именно так – свободным и… непоколебимым.

А взгляд… Взгляд словно прожил другую жизнь. Тяжелый, пронизывающий, видящий насквозь. Он вступает в диссонанс с молодостью черт. Холодок бежит по коже, останавливается где-то в районе груди – точно там, где уже успела поселиться знакомая пустота.

«Сколько ему?» – нелепый вопрос вспыхивает в сознании сам собой, будто чужой голос прорвался из глубины. Я чуть не вздрагиваю от этой навязчивой мысли.