Мы – Души

Резко бью по тормозам. Машина послушно съезжает на пустынную обочину. Упираюсь локтями в руль, закрываю лицо ладонями. Ощущение – словно чья-то невидимая рука держала весь мир на паузе, а теперь отпустила. И просчиталась. Как будто задумка игры была иной: после сохранения уровня персонаж не должен задаваться вопросами, а лишь пользоваться наработанными навыками. Но что важнее…

Я едва не задыхаюсь от кома, подступившего к горлу, и внезапно, с леденящей ясностью, осознаю: происходящее – не просто «неправильно». Меня здесь быть не должно. Вообще. Никогда. Но объяснить эту мысль не могу.

Паника накатывает волной, смывая все на своем пути. Где-то на краю сознания мелькает: меры безопасности сработали, я жива. Но мысль тает, едва успев возникнуть, – ее тут же сменяют другие, тяжелые и беспощадные, будто решившие расколоть череп изнутри.

Вокруг головы словно сжимается стальной обруч, виски пульсируют глухой, раскаленной болью. Все сплетается в один тугой, невыносимый узел.

Я глухо рычу, как загнанный зверь, едва сдерживая дикое желание удариться головой о руль. Инстинктивно обхватываю себя руками, слегка раскачиваюсь. Ранний час – люди спешат на работу, мимо проносятся машины. Никто не останавливается. К счастью.

Боль отступает – и сначала расплывчатые, а потом все более четкие образы пробиваются сквозь пелену. Я широко раскрываю глаза, резко вдыхаю, почти задыхаюсь.

Я снова на Земле. А еще…

Крик Йорана. Граница Миров…

– Не может быть… – выдыхаю, ошеломленная. Мой голос – шорох сухих листьев под ногами. В другой ситуации я бы поморщилась, но лоб и так напряжен до предела, того и гляди, треснет под новой волной эмоций.

Так вот откуда это давящее чувство «паузы»! Меня не просто вернули – меня отбросило в самую точку отсчета, в тот самый миг, где все началось. Но зачем? По ту сторону реальности звучала вроде бы ясная цель – связать каждого с его судьбой. С важным человеком.

При мысли об этом в груди разверзается леденящая, всепоглощающая пустота. Она кажется чужеродной и искусственной – непохожей на все, что я испытывала раньше. Я еще не нашла ей причину, но чувствую: она была рядом и до этого. Тихо выжидала в тени, как опытный хищник, но что-то ей мешало напасть. Может, я интуитивно опасалась именно ее, будучи непробужденной душой, и потому так отчаянно не хотела стать такой, как они?

Ведь эта пустота – не просто безмолвие. Она станет требовать, вынудит искать то, что могло бы ее заполнить. Лишит покоя, заставит чувствовать себя ущербной, разорванной изнутри. Но чего именно не хватает? Быть может, этот внутренний холод не отпустит, пока я не отыщу его? Свое Близнецовое Пламя?

Само это словосочетание всплывает в сознании без усилий, будто отголосок иной реальности – той, где я была лишь мгновение назад. И ведь правда: те странные, сияющие силуэты говорили именно об этом. Даже если я отчаянно делала вид, что подобные вещи меня не задевают. До пробуждения.

Я не представляла, сколько времени мне отпущено здесь. Не помнила толком, что ищу и кого, но часть земной жизни сохранилась в памяти – словно справочное пособие для адаптации, чтобы не разорвалось сознание. Все, что оставалось, – довериться плану. Плану той, земной версии меня, что твердо знала, что делает.

Как я и предполагала, дополнительных усилий не потребовалось. Прежняя Я охотно вошла в мое положение, предоставляя нужную информацию. Итак, что мы имеем: я – психолог в известном спортивном пансионате! Если бы я узнала об этом еще год назад, то рассмеялась бы так, что мой нервный смех услышали бы даже за границей.

Может, это «удача», но скорее – ирония судьбы.

После того позорного падения я так и не вернулась на лед. Оказалось, сотрясение и поврежденное колено – меньшее из зол. Адреналин и ярость затуманили разум, и лишь позже я осознала, что повредила спину. Потребовалась операция, единственным исходом которой стал межпозвоночный имплант.

О возвращении на лед не могло быть и речи. Долгая реабилитация была лишь ширмой, за которой скрывалась суровая правда: один неверный прыжок – и хрупкий имплант мог превратиться в осколки, вонзающиеся в нервные узлы. Врачи говорили об «угрозе здоровью» сухими, казенными терминами, но я-то чувствовала это на уровне инстинкта – каждый позвонок, сведенный стальными скобами, был немым укором и вечным заточением. Тело, которое когда-то парило, стало хрустальной клеткой.

Мои мечты, амбиции, вся вселенная – все было заточено под жесткие лезвия коньков и дух спортивной борьбы. За его пределами простиралась пугающая пустота, для которой у меня не было ни карт, ни компаса. Я была узкоспециализированным инструментом, бесполезным и сломанным вне своей единственной функции. Как развить то, чего не было дано изначально? Как заново собрать личность из осколков чужой жизни?

Поэтому…

пришлось учиться жить с нуля. Слепо, на ощупь, в полной тьме.

Вступать в схватку с внутренними демонами, чтобы в пылу битвы наконец разглядеть их лики и выучить настоящие имена.

Пропускаю каштановые локоны сквозь пальцы, поддаюсь порыву сжать их так, чтобы под ногтями заныла кожа, а к вискам прилила волна крови. Физическая боль – мой якорь. Единственное, что намертво приковывает к «здесь и сейчас», не давая утонуть в прошлом.

Той девушки на льду больше не существует. Ее тайна похоронена под слоем официальных медицинских заключений и сплетен.

Внезапно пространство взрывается навязчивой, вибрирующей трелью. Я застываю, дезориентированная. Сознание, еще на мгновение назад бывшее там, в пограничье между сном и явью, лихорадочно пытается перестроиться. Кому я могла понадобиться в этот призрачный час? И главное – странный, леденящий укол паники: мой мозг с обмазывающей ясностью отказывается верить, что в этом новом мире у меня вообще может кто-то быть.

Но инстинкт оказывается сильнее. Рука сама тянется к устройству, и палец за долю секунды до звонка находит кнопку. Я уже знаю, кто это.

– Алексис!

От неожиданности я вздрагиваю и чуть не бьюсь виском о холодное оконное стекло. Оглушительно-звонкий голос Кристы – та единственная сила, против которой не устоять даже после десяти лет дружбы, особенно с утра. От ее энергии не было спасения даже в больничной палате. И если бы не этот настойчивый, жизнеутверждающий вихрь – кто знает, в какую бездну затянуло бы меня тогда.

После ухода из спорта мои личные испытания перешли на иной, куда более изощренный уровень. Если раньше вызов бросала я, теперь его диктует Вселенная. Она, кажется, раскусила во мне азартного игрока и с удовольствием подкидывает новые головоломки. Яркий пример – моя одержимая фигурным катанием подруга, которая к тому же стала спортивным комментатором. Ирония судьбы? Слишком очевидно, чтобы быть просто случайностью.

– Должно быть, ты вся волнуешься перед первым рабочим днем? – голос Кристы пробивается сквозь трубку, нарушая тишину.

В ответ – лишь мысленный, глубокий вздох. Говорят, «мир мудрее тебя». Возможно. Но порой он ведет себя как капризный, жестокий ребенок, который решил поиграть с живой судьбой, невзирая на последствия. Именно этот каприз заставил меня разорвать все нити, связывавшие меня с этим местом, – чтобы затем вернуть обратно, но уже в другой роли. В роли, которая мне словно тесная, чужая одежда.

Я не волнуюсь. Это чувство ново и оттого пугающе – почти нездоровое, холодное предвкушение. Очередной тест на прочность. Новая партия в игре, правила которой мне неведомы.

Так моя человеческая, рациональная суть пыталась объяснить происходящее. Она, а не душа – та вдруг онемела, ушла в глухую оборону. Так было проще.

– Все нормально, – наконец подаю голос, наблюдая, как за окном золотые листья клена кружат в прощальном танце. В этот раз – без тени лукавства. Часов самокопания и борьбы с призраками прошлого оказалось достаточно, чтобы понять: я не так уж безнадежна.

Когда раздался звонок из того самого пансиона – «Гимнастика и спорт» – я почувствовала это кожей: не я выбираю дорогу, а она меня. Все тропы, так или иначе, вели сюда. К месту, что когда-то было моим единственным домом – тем, что окружал теплом и заботой, пока я оставалась полезным винтиком в системе.

К месту, что навсегда стало немым укором и вечным напоминанием о моем позорном бегстве.

Помню, как газетные полосы гудели от новостей о судьбе шведского фигурного катания. О том роковом падении на льду, что похоронило не просто медаль, а целую национальную надежду. Мне должно было быть все равно на судьбу того неудачливого партнера. И все же – сквозь плотный туман моего равнодушия пробивалось холодное осознание: Ларс продолжил свой путь, пусть и не столь блистательный. А я… я просто растворилась в серой обыденности ничем не примечательной школы. Словно Алексис Флорин – та, что парила надо льдом, чье имя вызывало рукоплескания – никогда и не существовало.

Мир вокруг тут же раскололся на два непримиримых лагеря. Одни голоса, настойчивые и сочувствующие, уговаривали остаться в спорте – пусть даже на тренерской скамье, в тени чужих будущих побед. Другие, практичные и скептичные, твердили, что фигурное катание – это несерьезно. Мираж, который испаряется вместе с молодостью. «Будет приносить доход, пока возраст позволяет», – говорили они, и в их устах это звучало как приговор.

Тогда меня больше всего угнетало другое: для большинства не существовало самой концепции «желанной работы». Весь путь был для них лишь бездушным алгоритмом: садик, школа, работа, дом. Бесконечный, душный круг. Главным критерием была стабильность – надежная, предсказуемая, серая.

«Твои спортсмены… Рано или поздно они становятся никому не нужны. Или, что хуже: их ждет горькое разочарование: ведь многие идут туда за славой. А что, если вместо триумфа тебя ждет забвение и пыльный каток в глухой провинции?» – не помню, кому именно принадлежали эти слова, но они врезались в память.

Я отказывалась слушать. Для меня второго варианта просто не существовало – он был призраком, пустой страшилкой.

Теперь я знаю точно: никакой «стабильности» не существует. В конечном счете, каждому приходится искать свое место под солнцем. Спотыкаться, падать, примерять на себя чужие жизни, как платья, – чтобы в идеале отыскать свое собственное. И это – величайшая из побед. Роскошь, доступная лишь избранным.

И я всегда отчаянно мечтала оказаться в их числе.

«Жизнь – это как игра, где одно мгновение способно растоптать все теории и вывернуть судьбу наизнанку». Слова Кристы, которые когда-то легли на душу глубже любой молитвы, до сих пор отзываются в памяти тихим, но четким эхом.

– Что-то не слышу твоего энтузиазма, – доносится ее голос в трубке, приглушенный и знающий. Я автоматически закатываю глаза, будто она может это увидеть. Слишком уж быстро вошла в старую-новую кожу – кожу Алексис, которая возвращается туда, откуда ушла.

– Надеюсь, смогу облечь чувства в слова, когда примерю новую роль на практике, – отвечаю, и звучит это натужно, даже для меня самой.

– Тогда вечером созвонимся! Покажи им всем, Лекс! – ее голос обрывается на полуслове, оставляя после себя лишь тишину и легкий звон в ушах.

Я киваю в пустоту, уголки губ непроизвольно ползут вверх. Если Криста решит вытянуть из меня информацию, она сделает это, даже если придется просидеть под моим окном всю ночь с термосом и одеялом. Все как раньше. Все как всегда.

Погруженная в этот водоворот мыслей, я даже не заметила, как мой старенький Джип Чероки замер перед массивными коваными воротами. Они вздымаются вверх, темные и невозмутимые, словно сторожащие вход в другое измерение. Один взгляд на них – и по спине пробегает холодок беспомощности, словно я снова та девочка в потрепанной спортивной форме, которую отсюда когда-то вынесло течением жизни. И дело тут вовсе не в росте.

Само место не выглядит откровенно устрашающим, но в нем есть что-то от строгого начальника, который сканирует тебя взглядом с ног до головы. Пять лет назад этот взгляд был похож на родительский: суровый, но с оттенком заботы. Сейчас же он будто пытается угадать, впишусь ли я в новую роль. Интересно, узнает ли он во мне ту самую девчонку, чьи надежды когда-то разбились о лед?

Вокруг кипит жизнь: ученики порхают между корпусами, обмениваясь быстрыми приветствиями после недолгой разлуки. Многие из них еще не осознают, на какую игру согласились. Их уже стоит уважать за одно только решение – за готовность принять жесткий график, лишения, сломанные носы и ночи, пропахшие льдом и болью. Пока их сверстники беззаботно проводят время в барах и соцсетях, эти ребята добровольно лишили себя простых радостей. И нет никакой гарантии, что эта жертва когда-либо окупится.

Усмехаюсь про себя, и от этой мысли по коже пробегает холодок. Много лет прошло с тех пор, как я покинула спортивный пансион – когда-то он казался мне единственно возможным раем, а теперь давит тягучей, сладковатой ностальгией, от которой сжимается горло.

Из-за больницы я потеряла целых полгода, и пришлось в авральном режиме наверстывать упущенное, готовясь к экзаменам. После выпуска я сознательно отложила поступление: казалось, что учеба может подождать. Ведь на кону была победа в Зимних Играх – цель, ради которой я дышала с детства.

Последующие годы проплыли мимо как густой, непроглядный туман, а подготовка к экзаменам ощущалась как навязчивая тень – она шептала, что я здесь чужая, что мое место не за учебниками, а там, где лед крошится под коньками, где воздух вырывается из груди белым облаком.

Каждое утро я просыпалась с надеждой увидеть свою старую комнату в общежитии, где, помимо меня, ютились еще две фигуристки. Громоподобный голос тренера, стремительные сборы – и я, не переча, уже мчалась бы на утреннюю тренировку, едва успев разлепить веки.

Так должно было быть. Но теперь мою мечту воплощает кто-то другой. И все, что мне осталось – это двигаться дальше. Будто по инерции.

Я не раз ловила себя на мысли: что было бы, если бы фигурное катание никогда не вошло в мою жизнь? Стала бы я от этого счастливее?

Трудно сказать, что больнее: на время потерять себя или так и не узнать, что по-настоящему твое.

Если взглянуть под другим углом, возникает жутковатая картина: я словно надела когда-то чужую, тесную маску, а теперь не могу ее снять – приросла к коже, и каждая попытка отлепить ее оставляет саднящие раны.

Будто мое лицо не подходит ни к одной роли.

И все же не покидает ощущение, что события исподтишка тянут меня назад, в старые рамки. Или это во мне сидит нечто, что заставляет отказываться от большего. Я будто сама запрещаю себе получить желаемое, каждый раз выбирая обходные, сложные пути. И после череды таких поворотов уже не верится, что все – лишь случайность.

Открываю дверцу машины, стараясь держаться натянуто-ровно. Аккуратно ставлю ногу на асфальт, чтобы не протереть брюки о порожек. Пока меня никто не замечает – и слава богу. Перезагрузка сознания прошла успешно: Алексис почти не волнуется. Но где-то в глубине души все еще мечется испуганная девчонка, которой нужно время, чтобы притереться к новой роли.

Глубокий вдох – и я принимаю правила этой игры.

Глава 3

– Алексис! – едва я переступила порог пансиона, как знакомый голос настиг меня, отдаваясь эхом в высоких сводах холла. Как странно – теперь я одна из них. Равная. И все же будто подглядывающая в замочную скважину в чужую жизнь.

– Добрый день, тренер Андерссон. – Голос звучит ровно, губы сами складываются в вежливую, почти механическую улыбку. Этот человек – живая нить, связывающая меня с прошлым. Он когда-то впервые поставил меня на коньки, и сейчас его присутствие – мощное, почти осязаемое – накрывает меня с первых секунд, заставляет спину распрямиться, а дыхание замереть. Ничего не изменилось. Даже пыль в луче света танцует все тот же немой балет.

Я помню его визиты в госпиталь. Ценю за то, что он не притворялся: не говорил, что все наладится. Мы оба знали – с такой травмой о профессиональном льде можно забыть. Но тогда меня терзал иной страх: я панически боялась потерять его уважение.

Помню, как он впервые появился в дверях палаты – высокий, молчаливый. Я сжалась, ожидая укора, ледяного молчания или того самого гнева, что был страшнее любой бури. Он редко выходил из себя, но когда это случалось – казалось, трескался лед под ногами.

Я уже открыла рот, чтобы выпалить заготовленные оправдания, но он опередил меня:

– Тебе бы немного изворотливости, Алексис. – Он присел на стул, и металлические ножки жалобно скрипнули. – Во взрослом мире прямоту не жалуют.

У меня перехватило дыхание. Он снова читал меня как открытую книгу. Неужели я так предсказуема?

– Я не хотела… – начала я, запинаясь.

– Знаю, – он перебил меня, и его взгляд стал тяжелым, как свинец. – Но запомни: твои слова должны звучать как уверенное признание. Никогда – как оправдание.

Эти слова врезались в память. Если с прямотой я так и не смогла – вернее, не захотела – справиться, то его второй совет стал моим тайным оружием. Он звучал у меня в голове каждый раз, когда нужно было объяснять поступки, не роняя достоинства.

– Чуть не принял за старшеклассницу, – заметил он, изучая меня с головы до ног. В его устах это прозвучало почти как комплимент – непривычно и немного тревожно.

– Это все твое влияние, – произнесла я, не скрывая своей искренности.

Я редко ошибаюсь в людях. Раньше, ослепленная обидой, я намеренно не замечала хорошего – как, например, в случае с Анной Берг, нашей директрисой. Но теперь, глядя со стороны, я понимала: ее строгость – лишь броня. Под ней скрывается болезненная, почти материнская забота о каждом, даже самом колючем воспитаннике. Вопрос в том, ждет ли кто-то этой заботы. И нужно ли это им – быть спасенными.

Таков удел взрослых – проявлять заботу до того, как ее оценят. Еще один не до конца ясный мне момент.

Обменявшись формальными приветствиями с коллегами, я почти бегом миновала длинный коридор, соединяющий главный корпус со спортивным. Похоже, за старшеклассницу меня принял не только Карл Андерссон: до своего кабинета я добралась, не привлекая лишнего внимания. К счастью, большая часть учеников уже растворилась в аудиториях и на тренировочных площадках. И все же я сама старательно не оглядывалась, боясь, что какая-то деталь отопрет в памяти нечто такое, что лучше держать наглухо закрытым.

– Ну, и каково снова стать частью нашей дружной спортивной семьи? – прозвучало за спиной.

Голос. Тот самый. Шелковый, с налетом ядовитой сладости. Он коснулся затылка, и что-то внутри резко сжалось, стало тяжелым. Не в душе – нет. Это среагировала оболочка. Та самая, в которой я когда-то жила, та, что снова надела на себя, как чужую кожу.

Я медленно остановилась, кончики пальцев непроизвольно впились в ладони. В иной ситуации реакция была бы мгновенной и жесткой – удар в его слишком гладкое, самодовольное лицо.

Поворачиваюсь и сталкиваюсь взглядом с пронзительными светло-зелеными глазами. Ларс Альмон стоит, хищно щурясь, и делает шаг вперед, замирая в двух метрах. Мне пришлось напрячь все самообладание, чтобы не отпрянуть.

Мы не виделись годы, но время вдруг сжалось до одной крошечной секунды. Он тогда почти ночевал у дверей моей палаты – цветы, экзотические фрукты, попытки загладить вину. И каждый раз натыкался на глухую стену. Я-то понимала: это не раскаяние. За Ларсом уже тогда тянулся шлейф папарацци, и он не мог позволить себе выглядеть в их глазах подлецом.

Потом он все же исчез. Чья-то рука – вероятно, Кристы – аккуратно устранила его из моей жизни. Кто бы ни стоял за этим, тот человек добился своего.

Ларс всего на три года старше. И… о, Боже! Как же меня бесила его ухоженная, самодовольная физиономия! Мало что изменилось с тех пор.

Мои вкусы всегда были своеобразными: меня не прельщало то, что сводило с ума большинство. К двадцати четырем я так и не обзавелась длительными отношениями – сначала мешали тренировки, потом депрессия и мучительные попытки заново собрать себя из осколков.

Ларс в эти вкусы не вписывался. Он был полной противоположностью: покоритель девичьих сердец, кумир тысяч, если не миллионов. Внешность – не идеальная, но в нем было нечто… харизматичное. И еще эти наглые зеленые глаза, которые так и хотелось то ли выколоть, то ли разглядывать бесконечно. Не скажу, что он был заурядным ловеласом – скорее, его поглощала собственная занятость.

– Неужели тебя оставили на второй год? И не раз, судя по всему, – произнесла я вместо того, чтобы спросить, почему он снова здесь. Но понимала: любой вопрос протянет между нами нить диалога, а мне этого не хотелось.

– Здесь теперь учится мой младший брат, так что наша встреча не последняя, – Ларс залихватски подмигнул. Но когда шарм разбился о каменное выражение моего лица, его пальцы внезапно сомкнулись вокруг моего запястья. Я резко развернулась. К моему удивлению, в его взгляде читалось лишь сожаление.

Вот только терпеть это прикосновение я больше не могла.

– Хочешь, чтобы я снова отделала тебя за то, что распускаешь руки? – мой голос прозвучал низко, сдавленно, обретая ту самую металлическую ноту, что заставляла замирать соперниц на льду.

Мало кто знает, что наша первая встреча случилась за много лет до официального знакомства. Мне было около десяти, и я уже достигла успехов в фигурном катании.

Мы тогда занимались со старшими группами. По закону подлости, первым, кто возник на моем горизонте, был Ларс. Я только вышла из раздевалки – и вот уже мы обмениваемся «приветствиями». Но на этом он не остановился. Ларс никогда не упускал случая поддеть меня, и в один прекрасный день, едва мои ноги коснулись твердой поверхности, как завязалась нешуточная потасовка. Со стороны это, наверное, смотрелось дико смешно. Я бы и сама рассмеялась, если бы он не был таким раздражающим.

В итоге намотали с ним штрафных кругов на целый марафон.

– Надеюсь, твои будущие подопечные не пострадают, – тут же язвительная ухмылка тронула его губы. – Фигурное катание – спорт жесткий. Но твоя задача – сделать его… терпимее. Надеюсь, ты понимаешь свою ответственность?

– Благодарю за напоминание. – Неизвестно, сколько бы еще длился наш обмен любезностями, если бы звонок меня не прервал.

Шутовской поклон. Холодный взгляд. Идеальное сочетание для прощания.

– Еще увидимся, Лекс! – Его лица я уже не видела. Меня ждали дела поважнее.

Взглянула на часы: точно! Надо лететь к Анне Берг.

– Так, посмотрим… – Анна пододвигает круглые очки к самым глазам и, водя указательным пальцем по расписанию, бубнит: – Восьмой класс – второй урок. Сорок минут. Остальные – такие же. – Ее голос временами напоминает голосового помощника, и кажется, что вот-вот, и миссис Берг и правда станет киборгом.

Сложно представить, сколько информации проносится за день в ее голове. И как эти сведения не путаются в каштановых, с проседью волосах, похожих на грозовое облако!

Первый день решили не перегружать. Время занятий плавающее – от тридцати минут до полутора часов, по канонам шведской системы.

Сначала мне предстояло совершить вылазку в спортивные классы: удостовериться, что короткие каникулы не нанесли урона их хрупкой психике. Дальше – по обстоятельствам, ко мне должны были обращаться по мере необходимости.

– Вот, держи, – Анна Берг протягивает мне распечатку. – Вопросы – сразу ко мне. В старших классах народ серьезный. Есть, конечно, и те, за кого все решают родители, но их – единицы. Удачи!

Выхожу из кабинета – и едва не вздрагиваю: оглушительный звонок врезается в тишину, будто предупреждая о чем-то. На мгновение замираю, потом снова скольжу взглядом по расписанию.

Система здесь устроена так: девять лет обязательной школы. Потом – развилка. Можно уйти за аттестатом или остаться – выбрать направление, три года гимназии в том же кампусе, но в другом крыле. Готовиться к экзаменам, к будущему, к выбору, который определит все.

Переход из девятого класса в спортивную сферу – словно прыжок в неизвестность: либо к мечте, либо к разочарованию, которое растопчет и заставит искать себя заново. Так было и у меня.

Запрокидываю голову – и почти сразу жалею. Взгляд натыкается на фотографию на доске почета. Пара глаз – гетерохромных, дерзких. Они смотрят на меня сверху, с той высоты, которую я когда-то взяла.

Что бы сказала та девочка, увидев себя сейчас? В строгом костюме, с чуть отросшими волосами. Наверное, ущипнула бы себя и решила, что это сон.

Неосознанно опускаю взгляд на экран телефона. Всматриваюсь в тусклое отражение. Если бы не эта фотография – могла бы до сих пор считать себя пятнадцатилетней. Та же угловатость, тот же средний рост. Только глаза…

Подношу телефон ближе. Та девочка-подросток все еще живет где-то внутри. Просто теперь ее отгораживает от мира стена – высокая, из терновника.

Встряхиваю головой и уверенно иду к аудитории. В мыслях – намеренно созданный вакуум. Ни одной лишней идеи, ни одного страха. Знаю: стоит одному проскользнуть – и боевой настрой испарится. В последнее время я научилась действовать без плана. Импровизировать. И дело не в профессиональных навыках – просто не хочу грузить себя вариантами развития событий, которых все равно не избежать.