Тишина

И не сделал этого.

Похороны были через пять дней.

Маленькая церемония. Несколько друзей Лены – большинство он видел впервые. Её сестра, прилетевшая из Аргентины, с красными глазами и обвиняющим взглядом. Родители – развелись давно, но пришли оба, сидели по разные стороны зала.

Маркус стоял у гроба и смотрел на её лицо. Бледное, восковое, не похожее на живую Лену. Парадокс: мёртвая, она выглядела спокойнее, чем в последние недели жизни.

Священник говорил что-то о вечной жизни, о Божьей милости. Слова скользили мимо, не задевая. Маркус не верил в Бога. Лена тоже не верила – но её семья была католической, и он не стал спорить.

После церемонии к нему подошла сестра.

– Ты должен был её спасти, – сказала она. Голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Ты был рядом. Ты знал, что она…

– Я знаю.

– Тогда почему? Почему ты не…

– Я не знаю.

Она смотрела на него – ища что-то в его лице. Раскаяние? Боль? Что-нибудь человеческое?

Не нашла. Развернулась и ушла.

Маркус остался стоять у могилы, пока все не разошлись. Кладбище опустело. Солнце село за горы. Тени удлинились, превращая надгробия в чёрные зубы, вгрызающиеся в землю.

Он стоял и думал о пустоте.

Квартира стала невыносимой.

Не из-за воспоминаний – Маркус умел справляться с воспоминаниями. Из-за тишины. Той самой тишины, о которой писала Лена. Тишины, которую мы создали.

Теперь она была здесь, внутри стен. Внутри него.

Он перестал спать в спальне. Перебрался на диван в гостиной. Потом – на пол в кабинете. Потом понял, что не имеет значения, где он спит, потому что не спит вовсе. Просто лежит в темноте и слушает пустоту.

Еда потеряла вкус. Он ел – потому что тело требовало – но не чувствовал разницы между хлебом и картоном.

Работа… какая работа? Он был в отпуске. Бессрочном. Космос мог подождать. Космос всегда мог подождать.

На третий день после похорон он нашёл бутылку виски в кухонном шкафу. Открыл. Сделал глоток.

Потом ещё один.

К полуночи бутылка опустела. Он не опьянел – алкоголь словно проваливался в ту же пустоту, что заполняла всё остальное. Просто сидел на полу, спиной к стене, и смотрел в одну точку.

Телефон зазвонил. Он не ответил.

Зазвонил снова. И снова.

Потом – сообщение. От капитана Морено: «Маркус, отзовись. Мы беспокоимся».

Он не отозвался.

Ещё сообщение. От кого-то из экипажа. От соседей. От сестры Лены – та всё-таки нашла его номер.

Он выключил телефон.

Тишина вернулась. Та самая. Единственная настоящая.

На седьмой день он вышел из квартиры.

Не потому что хотел – потому что кончилась еда. Даже пустота требовала топлива.

Магазин был в трёх кварталах. Он шёл медленно, щурясь от солнца – слишком яркого после недели в темноте. Люди вокруг занимались своими делами: разговаривали, смеялись, жаловались на пробки и погоду. Обычная жизнь. Как будто ничего не изменилось.

Маркус купил хлеб, консервы, ещё одну бутылку виски. На кассе девушка улыбнулась ему – профессиональная, пустая улыбка.

– Хорошего дня, – сказала она.

Он не ответил.

На обратном пути он прошёл мимо новостного экрана на площади. Заголовок: «ВОЛНА СУИЦИДОВ ДОСТИГЛА ДВУХ МИЛЛИОНОВ. ЭКСПЕРТЫ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ О ГЛОБАЛЬНОМ КРИЗИСЕ ПСИХИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ».

Два миллиона. Лена была одной из двух миллионов. Капля в океане.

Он остановился и смотрел на экран, пока репортаж не сменился рекламой энергетических напитков.

Потом пошёл дальше.

Письмо он перечитывал каждый вечер.

Не знал зачем. Может, искал что-то, что пропустил. Скрытый смысл. Надежду, спрятанную между строк.

Не находил.

«Найди что-то, ради чего стоит жить. Пожалуйста. Ради меня».

Найди. Как будто это так просто. Как будто можно пойти в магазин и купить смысл жизни, как покупают хлеб и виски.

Ради чего он жил раньше? Служба. Долг. Потом – любовь. Лена.

Служба кончилась. Долг остался, но стал абстракцией. Лена…

Лены больше нет.

Что остаётся?

Пустота. Та самая пустота, которую он носил в себе всегда – но которая теперь, без Лены, заполнила всё пространство. Не было больше якоря. Не было центра.

Он вспомнил её слова: «Ты можешь жить с правдой, которая убивает других».

Может быть. Но ради чего?

На двенадцатый день он достал из шкафа свой старый армейский пистолет.

Не для того, чтобы использовать. Просто… достал. Положил на стол. Смотрел на него.

Холодный металл. Функциональный дизайн. Инструмент, созданный для одной цели.

Лена выбрала таблетки. Тихо, мирно, безболезненно – насколько это возможно. Уснуть и не проснуться.

Он мог бы выбрать быстрее.

Мысль пришла без эмоций. Как статистика. Как факт.

Маркус сидел и смотрел на пистолет, и пистолет смотрел на него.

Что удержало его? Он не знал. Не страх – страха не было. Не надежда – на что надеяться? Может, просто инерция. Тело, которое привыкло функционировать и не знало, как остановиться.

Или слова Лены. «Не позволяй моей смерти сломать то, что выдержало всё остальное».

Она не хотела, чтобы он умирал. Написала это прямо. Просила жить – хотя сама не смогла.

Это было нечестно. Жестоко. Эгоистично, может быть.

Но это было всё, что у него осталось от неё. Последняя просьба.

Он убрал пистолет обратно в шкаф.

На четырнадцатый день он включил телефон.

Сто семьдесят три сообщения. Сорок два пропущенных звонка. Он просматривал их механически, не вчитываясь.

Одно выделялось. От неизвестного номера. Текст короткий:

«Командир Рейн. Мы не знакомы, но у меня есть предложение, которое может вас заинтересовать. Речь идёт о том, чтобы сделать что-то осмысленное – в мире, где смысл, кажется, исчез. Если хотите поговорить – ответьте. Вэй Чжан».

Маркус смотрел на сообщение долго. Имя ничего не говорило. Предложение было расплывчатым до бессмысленности.

Но одно слово зацепило. «Осмысленное».

Он не ответил. Пока.

Но и не удалил сообщение.

На двадцать первый день – ровно месяц после смерти Лены – он вышел на балкон.

Ночь была ясной. Звёзды горели холодным светом – тысячи, миллионы точек в бесконечной черноте. Где-то там, среди них, были мёртвые планеты. Пустые орбиты. Руины цивилизаций, которые мы убили.

Маркус смотрел на звёзды и думал о Лене.

Она хотела, чтобы он нашёл смысл. Нашёл что-то, ради чего стоит жить.

Он не знал, возможно ли это. Не знал, хочет ли этого.

Но он всё ещё был здесь. Всё ещё дышал. Всё ещё смотрел на звёзды.

Может быть, этого пока достаточно.

Он вернулся в комнату, взял телефон и открыл сообщение от Вэй Чжана.

Пальцы зависли над клавиатурой.

Потом он набрал:

«Слушаю».

Он не знал, что это сообщение изменит всё. Что человек на другом конце уже выбрал его – выбрал именно потому, что он пустой, сломанный, готовый на всё ради хоть какого-то смысла.

Не знал, что станет инструментом. Оружием. Частью плана, который больше его самого.

Всё, что он знал – тишина. Внутри и снаружи.

И что он больше не хочет нести её один.

Глава

5:

Осколки

Мир не рухнул.

Элара ждала этого – в первые дни после публикации, потом в первые недели. Ждала, что цивилизация расколется, что города запылают, что человечество уничтожит себя быстрее, чем волна суицидов успеет сделать это за него.

Но мир не рухнул. Он просто… треснул. Как зеркало, в которое бросили камень: всё ещё на месте, всё ещё отражает, но изображение распалось на тысячи осколков, и каждый показывает что-то своё.

Три месяца. Девяносто два дня с момента, когда она нажала кнопку «Отправить». Элара считала – не специально, просто числа застревали в голове. Профессиональная деформация учёного.

За окном лаборатории шёл снег – первый в этом году, ранний для ноября. Хлопья кружились в свете фонарей, оседая на антенных полях и куполах проекта «Аргус». Красиво. Мирно. Как будто ничего не изменилось.

Но изменилось всё.

На экране перед ней мигал входящий вызов. Незнакомый номер, но префикс она узнала – Ватикан. Третий звонок за неделю. Она не отвечала на первые два.

На этот раз – ответила.

– Доктор Васкес? – Голос был мужским, мягким, с едва уловимым акцентом. Русский, определила она машинально. – Меня зовут Кирилл. Архимандрит Кирилл. Я звоню от имени движения, которое вы, возможно, знаете как «Искупители».

– Я знаю.

– Вы не отвечали на мои предыдущие звонки.

– Была занята.

Пауза. В ней не было осуждения – только терпеливое ожидание.

– Я понимаю, – сказал Кирилл. – Вы заняты всегда. Но я звоню не для того, чтобы отнять ваше время. Я звоню, чтобы предложить разговор. Лицом к лицу, без камер, без повестки. Просто два человека, пытающихся понять, что делать дальше.

– Зачем вам я?

– Потому что вы нашли истину. А истина – это начало любого пути. Даже пути искупления.

Элара хотела отказать. Она отказывала всем – журналистам, политикам, активистам. Не хотела становиться символом. Не хотела, чтобы её лицо ассоциировалось с катастрофой, которую она раскрыла.

Но что-то в голосе Кирилла остановило её. Не фанатизм – она научилась распознавать его за эти месяцы. Что-то другое. Усталость, может быть. Или искренность.

– Когда? – спросила она.

– Завтра. Есть кафе в старом городе, на площади Бур-де-Фур. Тихое место. Я буду в два часа.

– Как я вас узнаю?

– Я буду в рясе, – ответил он, и в его голосе мелькнула улыбка. – Это довольно заметно в Женеве.

Площадь Бур-де-Фур была старейшей в городе – римский форум, превращённый временем в туристическую достопримечательность. Сейчас, в ноябре, туристов было мало. Только местные – спешащие по делам, не поднимающие глаз.

Элара пришла на пятнадцать минут раньше. Профессиональная привычка – осмотреться, оценить обстановку. Не то чтобы она ожидала засады, но последние месяцы научили осторожности. Её узнавали на улицах. Не все реагировали дружелюбно.

Кафе называлось «Клеманс» – старомодное заведение с деревянными столами и запахом свежей выпечки. Она заняла столик в углу, спиной к стене. Заказала кофе. Ждала.

Кирилл появился ровно в два. Рослый мужчина под шестьдесят, с аккуратно подстриженной седой бородой и глазами, которые видели слишком много. Ряса – чёрная, православная – действительно выделялась среди зимних курток и пальто.

Он подошёл к её столику, не оглядываясь, словно знал точно, где она сидит.

– Доктор Васкес. – Он протянул руку. – Благодарю, что пришли.

– Архимандрит.

– Просто Кирилл, если позволите. – Он сел напротив, сложив руки на столе. – Титулы – для церемоний. А это разговор.

Официантка подошла, и он заказал чай. Простой, без изысков. Пока они ждали, Элара изучала его лицо. Морщины, следы бессонных ночей, но никакой экзальтации. Не похож на тех проповедников, которых она видела в новостях.

– Вы не такой, как я ожидала, – сказала она.

– А чего вы ожидали?

– Огня. Серы. Цитат из Писания через каждое предложение.

Кирилл улыбнулся – мягко, без обиды.

– Огонь и сера – для толпы. Для тех, кому нужны простые ответы. Вы – учёный. Вам нужна сложность.

– И вы можете её предложить?

– Могу предложить вопросы. Ответы – это ваша специальность.

Чай принесли. Кирилл обхватил чашку ладонями, согревая руки.

– Расскажите мне о движении, – попросила Элара. – О том, что вы на самом деле хотите.

– То же, что и все. Понять, как жить дальше. – Он помолчал. – Когда ваша статья вышла, я читал её трое суток. Не потому что не понял с первого раза. Потому что не мог принять.

– Вы не верите данным?

– Верю. В этом и проблема. – Кирилл отпил чай. – Я верил в Бога всю жизнь. Верил, что человек создан по Его образу и подобию. Что у нас есть цель, предназначение, место в замысле. А потом узнал, что мы – чума. Космическая чума, убившая всех, кого могли бы встретить.

– И как вы это примирили?

– Пока никак.

Элара не ожидала такой честности. Фанатики не сомневаются. Фанатики знают ответы.

– Тогда почему «Искупители»? – спросила она. – Если вы сами не уверены?

– Потому что вера – это не уверенность. Вера – это выбор. – Кирилл посмотрел ей в глаза. – Я выбираю верить, что искупление возможно. Что мы можем исправить то, что сделали, – не стереть, но компенсировать. Заполнить пустоту, которую создали.

– Как?

– Колонизация. Распространение жизни. Новые цивилизации, которые мы поможем создать. – Он наклонился вперёд. – Вы понимаете, доктор, мы уничтожили галактику случайно. Без намерения. Но теперь мы знаем. И если мы ничего не сделаем с этим знанием, то станем виновны уже сознательно.

– Это займёт тысячи лет. Миллионы.

– И что? – Кирилл пожал плечами. – Мы живём в вечности, доктор. Каждый из нас – звено в цепи. Неважно, увижу ли я результат. Важно, что цепь не прервётся.

Элара смотрела на него и думала о Соне. О том, как объяснить восьмилетней девочке, что её мать открыла нечто ужасное. О том, какой мир она оставит дочери.

– У вас есть дети? – спросила она.

– Нет. Я принял обет задолго до… – он не закончил.

– У меня есть дочь. Восемь лет.

– Я знаю.

– Она спрашивает, плохие ли мы. Я не знаю, что ей отвечать.

Кирилл молчал долго. Потом сказал:

– Бабочка не плохая, потому что её крылья вызывают ураган на другом конце мира. Она просто машет крыльями. Делает то, для чего создана.

– Но ураган всё равно убивает.

– Да. И в этом трагедия. Не вина – трагедия. – Он отодвинул пустую чашку. – Скажите дочери правду, доктор. Дети сильнее, чем мы думаем. Они могут нести то, что ломает взрослых.

– Или сломаться раньше.

– Это тоже правда.

Разговор продолжался ещё час. Они говорили о теологии и науке, о вине и ответственности, о том, что значит быть человеком после того, как узнал о цене человечности. Кирилл не пытался её обратить. Не предлагал вступить в движение. Просто – разговаривал.

Когда они вышли на улицу, снег прекратился. Небо прояснилось, и сквозь облака пробивалось бледное зимнее солнце.

– Есть ещё одно, – сказал Кирилл. – То, о чём я хотел предупредить.

– О чём?

– Терминаторы. Они устроят акцию сегодня вечером. Здесь, в Женеве. Возле штаб-квартиры «Аргуса».

Элара напряглась.

– Откуда вы знаете?

– У нас есть… контакты. – Он поморщился. – Не шпионы. Просто люди, которые пытаются понять, что происходит. Терминаторы планируют протест. Мирный, насколько я знаю, но с ними никогда нельзя быть уверенным.

– Что они хотят?

– Того же, что всегда. Чтобы человечество прекратило существование. – Кирилл посмотрел на неё. – Они считают вас врагом, доктор. Вы раскрыли правду, но не сделали «правильных» выводов.

– Правильных – это каких?

– Что единственный способ искупить вину – умереть. Всем нам.

Элара почувствовала холод – не от погоды. От слов.

– Я буду осторожна.

– Будьте. – Кирилл протянул ей визитку – простую, белую, с номером телефона. – Если понадобится помощь. Любая помощь. Мы не всегда согласны друг с другом, доктор, но мы все – люди. Это должно что-то значить.

Он ушёл, чёрная ряса мелькнула среди прохожих и растворилась в толпе. Элара стояла на площади, держа визитку в руке, и думала о том, как странно изменился мир.

Три месяца назад она была просто учёным. Теперь – символом. Врагом для одних, надеждой для других. И ничего из этого она не выбирала.

Протест начался в шесть вечера.

Элара смотрела с крыши лабораторного корпуса – не хотела быть внизу, среди толпы, но и уйти не могла. Это касалось её. Это было о ней.

Терминаторы собрались у главных ворот «Аргуса». Человек двести, может, триста – трудно считать в темноте. Они несли плакаты и транспаранты: «ПРЕКРАТИ ВОЛНУ – ПРЕКРАТИ СЕБЯ», «ЧЕЛОВЕЧЕСТВО = ГЕНОЦИД», «СМЕРТЬ – ЕДИНСТВЕННОЕ ИСКУПЛЕНИЕ».

Скандировали что-то – слов было не разобрать с такого расстояния, только ритм. Монотонный, гипнотический.

Рядом с Эларой стоял охранник – молодой парень, нервно переминающийся с ноги на ногу.

– Они пытались прорваться через периметр час назад, – сказал он. – Полиция их остановила. Но они не уходят.

– Они мирные?

– Пока да. Но… – он замолчал.

– Но?

– Вон тот, в центре. Видите? Это Мира Озбек. Основательница движения.

Элара присмотрелась. Среди толпы выделялась женщина – высокая, с обритой головой, в чёрном, несмотря на холод. Она не кричала, не размахивала плакатом. Просто стояла, и люди вокруг неё двигались, как волны вокруг камня.

– Она опасна? – спросила Элара.

– Она потеряла всю семью в волне. Мужа, двоих детей, родителей. Все покончили с собой в один день. После этого она основала Терминаторов.

– Господи.

– Она не верит в Бога, – сказал охранник. – Не верит ни во что. Только в то, что человечество должно исчезнуть.

Элара смотрела на Миру Озбек и пыталась представить, каково это. Потерять всех. Остаться единственной. И решить, что единственный ответ – уничтожить не себя, а всех.

Это было своего рода безумие. Но безумие, которое она могла понять.

Толпа внизу заволновалась. Кто-то бросил бутылку – она разбилась о ворота, звук долетел до крыши секунду спустя. Полицейские выстроились в линию, подняли щиты.

– Мне нужно вниз, – сказала Элара.

– Что? Нет, это опасно…

– Они пришли из-за меня. Может, они выслушают меня.

Охранник открыл рот, чтобы возразить, но она уже шла к лестнице.

Она вышла через боковую дверь и обогнула здание, подойдя к толпе сбоку. Её узнали не сразу – темнота, капюшон зимней куртки. Но потом кто-то крикнул:

– Это Васкес! Васкес здесь!

Толпа развернулась. Сотни глаз уставились на неё. Плакаты опустились.

Мира Озбек двинулась к ней – не быстро, не угрожающе, но неотвратимо.

– Доктор Васкес. – Голос был низким, хриплым. – Как мило, что вы вышли.

– Мне сказали, что вы хотите поговорить.

– Нет. – Мира покачала головой. – Разговоры бесполезны. Мы хотим, чтобы вы признали правду.

– Какую правду?

– Ту, которую вы открыли, но от которой прячетесь. – Мира подошла ближе. Её глаза были тёмными, провалившимися – глаза человека, который давно перестал спать. – Вы показали, что человечество – убийца. Но не сделали вывод. Не сказали, что убийца должен умереть.

– Я учёный, не судья.

– Тогда наука – ложь. – Мира усмехнулась. – Вы находите факты и отворачиваетесь от их последствий. Это трусость, доктор.

– Это осторожность.

– Четыреста цивилизаций, – прошипела Мира. – Триллионы существ. Они были осторожны? Они могли защититься?

– Нет.

– Тогда почему мы должны иметь право жить?

Элара молчала. Вокруг них образовался круг – протестующие, полицейские, журналисты с камерами. Все ждали её ответа.

– Потому что смерть не отменит того, что мы сделали, – сказала она наконец. – Если мы все умрём, цивилизации не вернутся. Галактика останется пустой. Навсегда.

– Но волна остановится.

– Волна уже ушла. Двенадцать тысяч световых лет от нас. Мы не можем её догнать, не можем остановить. Можем только решить, что делать с тем, что осталось.

Мира смотрела на неё – долго, пристально. Потом отступила на шаг.

– Вы верите в это, – произнесла она. – По-настоящему верите.

– Да.

– Тогда вы глупее, чем я думала.

Она развернулась и пошла прочь. Толпа потянулась за ней – медленно, неохотно, но уходя. Протест заканчивался.

Элара стояла у ворот и смотрела им вслед. Руки дрожали – от холода или от адреналина, она не знала.

Журналист приблизился к ней, протягивая микрофон.

– Доктор Васкес! Что вы можете сказать о…

– Без комментариев.

Она вернулась внутрь и закрыла дверь за собой.

Той ночью она позвонила в Киото.

Накамура ответила на третий гудок. Экран засветился, показывая её лицо – осунувшееся, серое от недосыпа. Фон был незнакомым: не лаборатория, не квартира. Больничная палата.

– Элара. – Накамура не удивилась. – Я ждала твоего звонка.

– Как он?

Пауза. Накамура отвернулась от камеры, и Элара увидела кровать в глубине палаты. Неподвижную фигуру под белой простынёй.

– Так же, – сказала Накамура. – Стабильно. Это слово, которое врачи используют, когда не знают, что ещё сказать.

– Я могу прилететь.

– Зачем?

– Помочь. Или просто… быть рядом.

– Ты нужна там, Элара. В Женеве. Я справляюсь.

Это была ложь, и обе это знали. Но Элара не стала спорить.

– Что говорят врачи? – спросила она.

– Кататония неопределённой этиологии. Состояние стабильное, но без улучшений. ЭЭГ показывает активность – он думает, чувствует, осознаёт. Но не может выйти наружу. – Накамура говорила ровно, как будто читала отчёт. – Они предлагают экспериментальную терапию. Глубокая стимуляция мозга. Я отказала.

– Почему?

– Потому что они не понимают. – В голосе Накамуры прорезалось что-то – не злость, но близко к ней. – Они думают, что это травма. Психологическая защита. Но я видела данные, Элара. Его состояние… – она запнулась. – Это не защита. Это реакция.

– Реакция на что?

– На правду.

Накамура повернулась к камере. Её глаза были сухими, но в них горело что-то, что Элара узнала. То же, что горело в глазах Миры Озбек. То же, что горело в её собственных глазах, когда она впервые увидела паттерн.

Одержимость.

– Кэндзи понял, – сказала Накамура. – Раньше, чем остальные. Он сидел на лекции, слушал о когнитивной революции, и вдруг осознал всё. Что каждая его мысль – часть волны. Что он не может перестать думать, не может остановить разум, и каждую секунду, пока он осознаёт себя, он участвует в… – она не договорила.

– Ирен…

– Он нашёл единственный выход, – продолжала Накамура, не слушая. – Закрылся. Свернул сознание в точку, которая ни с чем не взаимодействует. Как квантовая система, которая отказывается коллапсировать.

– Это метафора.

– Это гипотеза. – Накамура наклонилась к камере. – И я собираюсь её проверить. Врачи не понимают, что с ним. Но я пойму. Я его мать, и я нейробиолог, и я посвятила жизнь изучению сознания. Если кто-то может его вернуть, то это я.

Элара смотрела на неё и видела одновременно учёного и мать. Холодный разум и горящую боль. Накамура всегда умела разделять личное и профессиональное, но сейчас эти границы стирались.

– Чем я могу помочь? – спросила Элара.

– Продолжай работать. – Накамура откинулась назад. – Мы открыли дверь, но не прошли в неё. Там есть что-то ещё. Должно быть.

– Что ты имеешь в виду?

– Хранителей. – Слово прозвучало странно – как название, а не описание. – Те, кто выжил. Кто-то должен был выжить, Элара. Волна не могла убить всех. Статистически – не могла.

– Мы искали. Ничего не нашли.

– Значит, плохо искали.

Накамура потянулась к кнопке отключения, но остановилась.

– Спасибо, что позвонила, – сказала она тише, почти человеческим голосом. – Это… значит.

– Мы в этом вместе, Ирен.

– Нет. – Накамура покачала головой. – Ты – там, со своей дочерью. Я – здесь, со своим сыном. Мы несём разный груз. Но идём к одной цели.

Экран погас.

Элара сидела в темноте и думала о Кэндзи. О девятнадцатилетнем юноше, который понял слишком много слишком быстро. Который не смог вынести правду, которую она раскрыла.

Ещё один осколок. Ещё одна трещина в зеркале.

Утром она поехала к Соне.

Квартира Хавьера была такой же, как всегда – чистой, упорядоченной, пахнущей свежим кофе. Бывший муж встретил её у двери с выражением, которое она знала слишком хорошо.

– Она не спала всю ночь, – сказал он тихо. – Опять.

– Кошмары?

– Вопросы. – Хавьер вздохнул. – Она задаёт вопросы, на которые я не могу ответить. О тебе, о твоей работе, о том, что происходит в мире.

– Что ты ей говоришь?

– Правду. Насколько могу. – Он посторонился, пропуская её внутрь. – Но я не знаю всей правды, Элара. Это твоя область.

Соня сидела в своей комнате – маленькой, заваленной книгами и рисунками. Она повернулась, когда дверь открылась, и Элара увидела её глаза. Восьмилетние глаза, которые смотрели так, будто им было тридцать.

– Мама.

– Привет, малышка.

Соня не бросилась к ней, как раньше. Осталась сидеть, держа в руках планшет с открытой статьёй. Элара узнала заголовок: это была её собственная публикация, упрощённая для широкой аудитории.

– Ты читаешь это?

– Мне нужно понять, – сказала Соня. – Все в школе говорят разное. Одни говорят, что мы чудовища. Другие – что всё это ложь. Третьи – что неважно, потому что мы всё равно умрём.