Тишина

Эдуард Сероусов

Тишина

Часть

I

: Открытие

Глава 1: Паттерн

Кофе остыл три часа назад.

Элара Васкес заметила это только сейчас – когда поднесла чашку к губам и ощутила на языке горькую, комнатной температуры жидкость. Она поморщилась, но проглотила. В пятьдесят два года начинаешь ценить любой кофеин, независимо от температуры.

За панорамным окном лаборатории расстилался ночной Женевский кампус проекта «Аргус»: геодезические купола, антенные поля, сплетение трубопроводов охлаждения. Луна висела низко над горизонтом, и её свет отражался от полированных поверхностей телескопических модулей, разбросанных по склону горы. Десять тысяч глаз, смотрящих в космос. Десять тысяч вопросов, на которые никто не ждал ответа.

Точнее – не ждал такого ответа.

Элара потёрла переносицу и вернулась к голографическому дисплею. Трёхмерная карта галактики медленно вращалась перед ней, усеянная красными точками – каждая отмечала мёртвую цивилизацию. Сферы Дайсона, погасшие миллионы лет назад. Орбитальные кольца, распавшиеся на астероидные пояса. Планетарные поверхности, покрытые геометрическими узорами – следами городов, которые никто больше не населял.

Тысячи точек. Тысячи историй. Тысячи вопросов «почему».

И один ответ, который не укладывался в голове.

Она коснулась панели управления, и карта сжалась, превращаясь в плоскую проекцию. Временна́я шкала развернулась вдоль нижнего края: от четырёх миллиардов лет назад до настоящего момента. Красные точки выстроились в хронологическую последовательность.

Статистический анализ, который она запустила семь часов назад – просто рутинная проверка, ничего особенного, – должен был показать нормальное распределение. Цивилизации возникают и гибнут по разным причинам: астероиды, сверхновые, экологические катастрофы, войны. Случайный шум на фоне космического времени.

Вместо этого алгоритм выдал аномалию.

Элара увеличила масштаб. Точки, разбросанные по миллионам световых лет, сходились к одному моменту на временно́й шкале. Не приблизительно. Не «в пределах погрешности». Точно.

Двенадцать тысяч лет назад. Плюс-минус сорок семь лет – предел разрешения датировки.

Она запустила анализ повторно. Потом ещё раз. И ещё.

Результат не менялся.

Четыреста двадцать три цивилизации – все, для которых удалось установить дату гибели с достаточной точностью – прекратили существование в один и тот же момент. Плюс-минус полвека на космологической шкале – это мгновение. Моргание.

Элара откинулась в кресле. Потолочные светильники автоматически приглушили яркость, реагируя на её усталость, но она этого не заметила. Она смотрела на красные точки, и красные точки смотрели на неё.

Галактика полна разумной жизни, думала она. Была полна. Тысячи видов, миллионы планет, триллионы существ – и все они погибли. Одновременно. Словно кто-то выключил свет.

Нет. Не так. Словно кто-то включил что-то.

Она потянулась к чашке, вспомнила, что кофе холодный, и всё равно сделала глоток.

Утро пришло незаметно – как оно обычно приходит, когда не ложишься спать. Небо за окном посерело, потом порозовело, потом налилось привычной альпийской синевой. Элара сидела в том же кресле, в той же позе, и смотрела на те же данные.

Она перепроверила всё. Калибровку телескопов. Методы датировки. Поправки на расширение вселенной. Статистические модели. Исходный код алгоритмов. Даже залезла в архивы исходных наблюдений, чтобы убедиться, что данные не повреждены.

Аномалия осталась.

Кто-то постучал в дверь. Элара вздрогнула – она успела забыть, что существует мир за пределами этой комнаты.

– Открыто, – произнесла она, и собственный голос показался ей чужим. Хриплым.

Дверь отъехала в сторону, пропуская Мартина Цоллера, её ассистента. Двадцать шесть лет, докторантура по ксеноархеологии, хронический оптимизм и неспособность заваривать приличный чай. Сейчас он выглядел обеспокоенным.

– Доктор Васкес? Вы здесь с вечера?

– Похоже на то.

Мартин вошёл, держа в руках планшет и бумажный стаканчик. Запах свежего кофе достиг Элары раньше, чем он успел его протянуть.

– Ваша дочь звонила, – сказал он. – Три раза. Вы не отвечали.

Элара зажмурилась. Соня. Она обещала забрать её из школы вчера в пять. Сейчас было… она посмотрела на часы… семь тридцать утра.

– Ребёнок в порядке?

– Её забрал отец. Она просила передать, что… – Мартин сверился с планшетом, – …«мама опять нашла что-то важное и забыла про всё на свете, и это нечестно».

Элара хрипло рассмеялась. Соня была права. Соня всегда была права, с этой своей семилетней безжалостной логикой.

Она приняла кофе – горячий, идеальный – и отпила половину залпом. Кофеин побежал по венам, возвращая ощущение реальности происходящего.

– Мартин, мне нужно, чтобы вы проверили мою работу.

– Что именно?

– Всё.

Она развернула дисплей так, чтобы он видел. Карта галактики, красные точки, временна́я шкала. Мартин нахмурился.

– Это датировки массовых вымираний? Я думал, вы закончили эту часть ещё в прошлом месяце.

– Закончила. А потом решила провести статистический анализ. Просто так. На всякий случай.

– И что нашли?

Элара не ответила. Она просто указала на график.

Мартин наклонился ближе. Потом ещё ближе. Потом выпрямился, и на его лице появилось выражение, которое Элара видела у студентов, впервые осознающих масштаб вселенной: смесь восторга и ужаса.

– Это… это же…

– Да.

– Но это невозможно. Статистически невозможно.

– Статистика ошибается. Иногда.

– Нет, погодите. – Мартин поставил свой планшет и начал листать данные. – Вы говорите, что четыреста с лишним цивилизаций погибли одновременно? Но причины смерти разные. Вот эта – термоядерная война. Эта – экологический коллапс. Эта – судя по останкам, какая-то пандемия. Они не могли…

– Я знаю.

– Разные галактические рукава. Разные временны́е зоны. Некоторые – в сотнях тысяч световых лет друг от друга. Даже если бы что-то распространялось со скоростью света, оно бы не достигло всех одновременно.

– Я знаю.

– Тогда что…

– Мартин. – Элара подняла руку. – Я потратила ночь на то, чтобы найти ошибку. Её нет. Или она так глубоко зарыта, что я не вижу. Поэтому мне нужны свежие глаза. Ваши глаза.

Он кивнул, всё ещё глядя на график.

– Двенадцать тысяч лет, – пробормотал он. – Это же… неолит. Начало сельского хозяйства. Первые города.

– И когнитивная революция, – добавила Элара тихо.

Мартин посмотрел на неё.

– Что?

– Ничего. Просто мысль. Проверьте данные, Мартин. Я… мне нужно позвонить дочери.

Соня не плакала. Это было хуже.

Когда дети плачут, с ними можно договориться. Объяснить. Утешить. Но когда семилетний ребёнок смотрит на тебя с молчаливым разочарованием – это другое. Это ударяет в солнечное сплетение.

– Я знаю, что ты занята, – сказала Соня в камеру видеозвонка. Её тёмные волосы были собраны в неаккуратный хвост – работа отца. – Ты всегда занята.

– Малышка, мне очень жаль. Я нашла что-то… что-то важное на работе и забыла про время.

– Ты всегда находишь что-то важное.

Это было правдой. Элара не стала спорить.

– Я приеду сегодня вечером. Обещаю.

– Ты обещала вчера.

– На этот раз – точно.

Пауза. Соня крутила в руках фиолетовый карандаш – её любимый цвет в этом месяце. За её спиной виднелась гостиная квартиры Хавьера, бывшего мужа Элары: современная мебель, панорамные окна с видом на озеро, абсолютный порядок. Противоположность её собственного жилья.

– Папа говорит, что ты ищешь инопланетян.

– В каком-то смысле – да.

– Ты их нашла?

Элара замерла. Красные точки на карте всплыли перед глазами.

– Я… нашла следы. Следы тех, кто был раньше.

– Они умерли?

– Да.

– Все?

Ещё одна пауза. Элара смотрела на лицо дочери – круглое, серьёзное, с россыпью веснушек на носу – и думала о том, как много она не может ей объяснить.

– Все, кого мы нашли, – сказала она наконец.

Соня наклонила голову, обдумывая это.

– А мы? Мы тоже умрём?

– Когда-нибудь. Все умирают когда-нибудь.

– Я не хочу.

– Я тоже, малышка.

Соня снова замолчала. Потом её лицо просветлело – как это бывает у детей, способных переключаться между космическими вопросами и повседневными за долю секунды.

– Я нарисовала инопланетянина, – объявила она. – Хочешь посмотреть?

– Конечно.

Дочь исчезла из кадра на мгновение, потом вернулась, держа лист бумаги. На рисунке был изображён… Элара наклонила голову, пытаясь понять.

– Это он, – пояснила Соня. – У него восемь глаз, потому что он живёт там, где очень темно. И щупальца, чтобы держать штуки. И он синий.

– Почему синий?

– Потому что это красивый цвет.

Элара улыбнулась – первый раз за двадцать часов.

– Он замечательный.

– Я назвала его Блюпи. Потому что «блю» – это «синий», а «пи» – это круг. А у него круглая голова. Видишь?

– Вижу.

Соня посмотрела на рисунок, потом на мать. Её взгляд стал серьёзным – слишком серьёзным для семи лет.

– Мама, а ты найдёшь настоящих?

Элара открыла рот, чтобы ответить. И закрыла. И открыла снова.

– Я стараюсь, малышка. Я очень стараюсь.

– Хорошо. – Соня кивнула, принимая это как достаточный ответ. – Тогда я подожду. Только приезжай сегодня, ладно?

– Ладно.

– И привези мороженое.

– Клубничное?

– Шоколадное. Я передумала.

– Договорились.

Соня улыбнулась – широко, открыто, всеми молочными зубами – и отключилась. Экран погас, оставив Элару смотреть на собственное отражение в тёмном стекле.

Она выглядела старой. Уставшей. Напуганной.

Мёртвые цивилизации. Двенадцать тысяч лет. Когнитивная революция.

Элара отвернулась от экрана и пошла обратно в лабораторию.

Мартин работал уже четыре часа, когда она вернулась. Вокруг него громоздились голографические окна – графики, таблицы, модели. Он что-то бормотал себе под нос, и это был плохой знак: Мартин бормотал только тогда, когда находил что-то серьёзное.

– Ну? – спросила Элара.

Он не обернулся.

– Ваша статистика верна.

– Я знаю.

– Нет, вы не понимаете. – Он наконец повернулся. Его глаза были красными от напряжения, а на щеке отпечаталась полоса от сенсорной перчатки. – Я проверил всё. Каждую цивилизацию отдельно. Методы датировки разные: радиоизотопный анализ, астрохронология, анализ распада материалов. Они не связаны между собой. Систематической ошибки нет.

– Тогда что?

– Двенадцать тысяч лет – это… – он сглотнул. – Я посчитал. Из четырёхсот двадцати трёх цивилизаций, для трёхсот восьмидесяти семи мы знаем, что они существовали миллионы лет. Некоторые – десятки миллионов. Они пережили сверхновые, столкновения галактик, гамма-всплески. А потом – в один момент – исчезли все. Вероятность случайного совпадения…

Он не закончил предложение. Элара кивнула.

– Я знаю вероятность.

– 10 в минус семнадцатой. Примерно.

– Ближе к 10 в минус девятнадцатой, если учесть, что некоторые были в изолированных системах.

– То есть нулевая. Фактически нулевая.

– Фактически – да.

Они посмотрели друг на друга. В голографическом свете дисплеев лицо Мартина выглядело нездорово бледным.

– Доктор Васкес… что это значит?

Элара не ответила. Вместо этого она подошла к своему рабочему столу и вызвала другую базу данных – ту, которую не трогала уже несколько месяцев. Антропологические данные. Эволюция человека. Когнитивная история.

– Что вы ищете? – спросил Мартин.

– Совпадение.

– Какое?

– Посмотрим.

Она развернула временну́ю шкалу человеческой эволюции. Миллионы лет сжались в одну линию: Homo habilis, Homo erectus, архаичные сапиенсы, анатомически современные люди. Последние двести тысяч лет – мигание на фоне геологического времени.

А потом – скачок.

Пятьдесят-семьдесят тысяч лет назад: поведенческая революция. Искусство. Ритуалы. Сложные орудия. Но это было не то.

Десять-пятнадцать тысяч лет назад: неолитическая революция. Сельское хозяйство. Первые города. Письменность. Ближе.

И между ними – когнитивная революция. Не внешняя, как неолит. Внутренняя. Изменение структуры мышления. Способность к абстракции. Рекурсивное самоосознание.

Двенадцать тысяч лет назад.

Плюс-минус погрешность.

Элара наложила два графика: даты гибели цивилизаций и хронологию когнитивного скачка.

Они совпали.

Не приблизительно. Не «в пределах». Точно.

Мартин увидел это раньше, чем она успела объяснить. Он отшатнулся от дисплея так резко, что опрокинул стул.

– Нет, – произнёс он. – Нет, это… это бред. Это паттерн-хантинг. Мы видим то, что хотим видеть.

– Мы не хотим это видеть.

– Вы предполагаете, что человечество… что мы как-то…

Он не закончил. Элара тоже молчала. Слова застряли в горле – тяжёлые, угловатые, невозможные.

– Это корреляция, – сказал Мартин наконец. – Не каузация. Два события совпали по времени. Это не значит, что одно вызвало другое.

– Да.

– Нам нужно больше данных. Нужно проверить альтернативные гипотезы. Космическое излучение. Гамма-всплеск из другой галактики. Вакуумный распад где-то далеко…

– Всё это должно распространяться со скоростью света или медленнее.

– Тогда… тогда какая-то структура в тёмной материи. Или…

– Мартин.

Он замолчал.

– Я понимаю, – сказала Элара тихо. – Поверьте, я понимаю. Первая реакция – найти другое объяснение. Любое. Потому что это… – она указала на совпавшие графики, – …это невозможно. Это абсурд. Это…

– Это обвинение, – прошептал Мартин. – Если это правда… мы убили их. Всех.

Элара покачала головой.

– Мы не знаем механизма. Мы не знаем каузации. Мы не знаем ничего, кроме двух совпавших чисел на двух графиках.

– Но вы думаете…

– Я думаю, что нам нужно работать. Много работать. И никому не говорить, пока не поймём, что именно мы нашли.

Мартин медленно поднял стул и сел. Его руки дрожали.

– Вы хотите это скрыть?

– Я хочу это понять. Прежде чем понимать будут другие.

День прошёл в работе.

Элара отменила все встречи. Мартин написал, что заболел. Они заперлись в лаборатории и начали копать – глубже, дальше, в каждую щель данных, которую могли найти.

Альтернативные гипотезы падали одна за другой.

Гамма-всплеск? Не объясняет синхронность – даже если допустить источник в центре галактики, волна достигла бы периферии с задержкой в десятки тысяч лет. А точки гибели распределены равномерно по всему диску.

Вакуумный распад? Та же проблема со скоростью света. Плюс – вакуумный распад уничтожил бы всё, включая материю. А материя осталась.

Сверхновая? Несколько сверхновых? Их излучение оставило бы следы в межзвёздной пыли. Следов не было.

Тёмная материя? Экзотическая физика? Квантовая аномалия?

Каждая гипотеза порождала больше вопросов, чем ответов. Каждая требовала допущений, для которых не было доказательств.

А когнитивная революция стояла в центре, как чёрный столб посреди пустой комнаты.

К вечеру Элара вышла на улицу – просто чтобы вдохнуть свежего воздуха. Альпийский ветер обжёг щёки. Небо темнело, и первые звёзды проступали сквозь остатки сумерек.

Она смотрела на них и думала: там никого нет. Были – и нет. Мы искали сигналы семьдесят лет. Запускали зонды. Строили телескопы. А ответ был рядом с самого начала.

Тишина.

Великая тишина, которую физик Энрико Ферми заметил ещё в 1950 году: если вселенная полна жизни, почему мы не видим её следов?

Теперь Элара знала ответ. Следы были. Просто все, кто мог их оставить, погибли. Одновременно. В момент, когда человечество начало думать по-новому.

Она достала коммуникатор. Номер Хавьера высветился на экране.

– Я опоздаю, – сказала она, когда он ответил. – Ещё на час. Может, два.

– Соня будет расстроена.

– Я знаю. Передай ей… передай ей, что я привезу двойную порцию мороженого.

– Это не поможет.

– Я знаю, – повторила Элара. – Но я не могу сейчас уйти. Это важно.

Пауза. Хавьер вздохнул – тот самый вздох, который она слышала тысячу раз за годы их брака. Смесь усталости и принятия.

– Это всегда важно, Элара.

– На этот раз – по-другому.

– Ты говоришь это каждый раз.

– На этот раз я права.

Она отключилась, не дожидаясь ответа. Потом посмотрела на звёзды ещё раз – долго, неподвижно – и вернулась в лабораторию.

Ключ нашёлся к полуночи.

Мартин ушёл – Элара настояла, несмотря на его протесты. Молодым нужен сон. Ей самой сон был нужен тоже, но она давно научилась игнорировать потребности тела, когда разум требовал продолжать.

Она сидела в полутьме, окружённая голографическими окнами, и пересматривала данные в сотый раз. Не искала ничего конкретного – просто смотрела, давая мозгу свободу ассоциаций.

И тогда она заметила.

Три цивилизации – Дельта-7, Омикрон-12 и безымянная система у края галактики – оставили после себя не только руины. Они оставили записи. Фрагментарные, полуразрушенные, но читаемые. Проект «Аргус» расшифровал их ещё два года назад. Элара видела результаты – формальные, сухие, научные – и отложила их как неприоритетные.

Сейчас она вызвала эти файлы.

Дельта-7. Углеродная жизнь, примерно гуманоидная морфология. Технологический уровень – термоядерный синтез, начало межзвёздных полётов. Записи: административные документы, художественные тексты, научные архивы. И – это она пропустила тогда – медицинские протоколы последних дней.

Она открыла их.

«День 1: Необъяснимая потеря координации у 0.3% популяции. Симптомы: дезориентация, потеря кратковременной памяти, трудности с распознаванием лиц. Причина неизвестна.»

«День 2: Процент поражённых вырос до 2.1%. Новый симптом: пациенты сообщают о невозможности «поймать мысль». Цитата: «Я знаю, что думал что-то важное, но оно исчезло, как дым».»

«День 3: 15% популяции. Системы здравоохранения перегружены. Пациенты теряют способность к связной речи. Не афазия – они понимают слова, но не могут удержать смысл предложения целиком.»

«День 4: 60%. Массовая паника. Правительство объявило чрезвычайное положение. Медицинский персонал сам поражён.»

«День 5: ?%. Счёт более невозможен. Автор этого документа испытывает… испытывает… я не помню слово… связь между понятиями рвётся… что-то важное… должен записать пока могу… дети… мои… имена… как их… как…»

Запись обрывалась.

Элара смотрела на текст, и буквы расплывались перед глазами. Не от усталости – от слёз.

Пять дней. От первых симптомов до полного коллапса – пять дней. И симптомы… не физические. Не болезнь в традиционном смысле. Что-то, что разрушало саму способность мыслить.

Она открыла записи с Омикрон-12.

Другая биология – кремнийорганическая основа, коллективное сознание, похожее на муравьиные колонии. Но симптомы те же: сначала – периферийные сбои в координации, потом – потеря способности к абстрактному мышлению, потом – полный распад.

Безымянная система. Энергетические существа, обитающие в короне звезды. Даже их – тех, кто не имел материальных тел – поразило то же самое. «Связи между узлами сети рвутся, – говорилось в их последней трансляции. – Мы забываем, как думать вместе. Мы забываем, как думать. Мы забы…»

Три цивилизации. Три совершенно разных биологии. Один и тот же паттерн смерти.

Элара откинулась в кресле и закрыла глаза.

Не болезнь. Не катастрофа. Не война.

Что-то, что разрушает сознание. Напрямую. Независимо от носителя.

Она думала о теории Пенроуза-Хамероффа – старой, спорной, но так и не опровергнутой. Квантовые процессы в микротрубочках нейронов. Сознание как результат квантовой когерентности.

Что, если когерентность можно нарушить? Извне? Или… изнутри?

Когнитивная революция.

Люди начали думать иначе. Рекурсивное самоосознание – способность мыслить о собственном мышлении. Абстракция второго, третьего, n-ного порядка.

Что, если этот новый способ мышления что-то сделал?

Что, если он что-то запустил?

Элара открыла глаза и уставилась в потолок. Мысль была безумной. Антинаучной. Невозможной.

И она объясняла всё.

Соня спала, когда Элара наконец добралась до квартиры Хавьера. Было три часа ночи, и бывший муж открыл дверь с выражением человека, давно переставшего удивляться.

– Мороженое? – спросил он.

– Чёрт.

– Она будет расстроена.

– Я куплю утром. До того, как проснётся.

Хавьер посторонился, пропуская её. Квартира была погружена в полумрак – только ночник у двери в детскую бросал тусклый жёлтый круг на паркет.

– Можешь остаться, – сказал он. – Диван свободен. Тебе незачем ехать обратно в таком состоянии.

Элара хотела возразить, но усталость навалилась разом, как будто тело только сейчас осознало, что не спало двое суток. Она кивнула.

– Чай? – предложил Хавьер.

– Не откажусь.

Они прошли на кухню. Хавьер включил чайник – старомодный, со свистком, его единственная дань ностальгии в доме, набитом умной техникой. Элара опустилась на стул и положила руки на стол. Они всё ещё дрожали.

– Что случилось? – спросил он, не оборачиваясь.

– Ничего.

– Элара.

Она помолчала. Потом сказала:

– Мы нашли что-то. На работе. Что-то… большое.

– Инопланетяне?

– В каком-то смысле.

Хавьер обернулся. Его лицо – знакомое до последней морщины, до последнего изгиба – выражало осторожный интерес. Он знал её достаточно хорошо, чтобы понимать: когда Элара Васкес говорит «что-то большое» таким голосом, это действительно большое.

– Ты можешь рассказать?

– Нет.

– Секретно?

– Не знаю. Пока – да. Наверное.

Чайник засвистел. Хавьер снял его с плиты и начал заваривать чай – тот самый травяной сбор, который она любила когда-то, много лет назад.

– Ты выглядишь напуганной, – сказал он.

– Я и есть напуганная.

– Это опасно?

Элара не ответила. Она думала о красных точках на карте. О записях с мёртвых планет. О совпавших графиках.

– Я не знаю, – произнесла она наконец. – Но если я права… если то, что я думаю, правда…

Она не закончила. Не смогла. Слова не выходили.

Хавьер поставил перед ней чашку и сел напротив.

– Когда мы были женаты, – сказал он тихо, – я всегда знал, когда ты находила что-то важное. Ты переставала спать. Переставала есть. Переставала видеть что-либо, кроме работы. Я злился на это. Очень злился.

– Я помню.

– Но сейчас… сейчас это что-то другое. Я вижу.

– Да.

– Ты можешь хотя бы намекнуть?

Элара подняла чашку. Пар поднимался вверх, рисуя в воздухе невидимые узоры. Она вдохнула запах мяты и ромашки – запах прошлого, запах безопасности.

– Ты помнишь, – сказала она, – как Соня спросила меня, почему небо тёмное ночью?

– Парадокс Ольберса.

– Да. Если вселенная бесконечна и полна звёзд, небо должно быть ярким в любое время. Но оно тёмное. И это казалось загадкой – пока мы не поняли, что вселенная не бесконечна во времени. Что звёзды не всегда существовали.

– И что?

– Есть другой парадокс. Парадокс Ферми. Если вселенная полна жизни, почему мы не видим её следов?

Хавьер нахмурился.

– Но вы же видите. Мёртвые сферы Дайсона, мёртвые города. Это же следы?

– Следы мёртвых, – сказала Элара. – Не живых. Никто не ответил на наши сигналы. Никто не прислал зонды. Никто не вышел на контакт. За семьдесят лет поисков – ни одного признака активной цивилизации.

– Потому что они все мертвы.

– Именно. И я думаю, что знаю почему.

Она сделала глоток чая. Он обжёг язык, но она почти не почувствовала.

– Они умерли одновременно, Хавьер. Все. Двенадцать тысяч лет назад. В один момент.

Он смотрел на неё молча. Ждал продолжения.

– И двенадцать тысяч лет назад, – продолжила она, – человечество прошло через когнитивную революцию. Мы начали думать иначе. Стали… нами.

– Ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу сказать. У меня нет доказательств. Только корреляция. Но…

Она поставила чашку на стол. Её руки больше не дрожали – они оцепенели.

– Но если я права, – произнесла она так тихо, что сама едва слышала, – то мы убили их. Всех. Всю разумную жизнь в галактике. Просто тем, что начали думать.

Тишина заполнила кухню. Где-то за окном прошёл автомобиль, и его фары бросили полосу света на потолок.

– Это невозможно, – сказал Хавьер наконец.

– Я знаю.

– Мысли не убивают на расстоянии.

– Я знаю.

– Должно быть другое объяснение.