Тишина

Он ушёл. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Элара осталась сидеть, держа в руках его заявление. За окном светило солнце – яркое, равнодушное, не знающее ни о мёртвых цивилизациях, ни о паттернах, ни о тяжести истины.

Месяц десятый.

Накамура нашла доказательство.

Не косвенное – прямое. Не статистическое – физическое.

Она работала с образцами, доставленными с одной из мёртвых планет – Тау-7, кремнийорганическая жизнь, погибшая вместе со всеми остальными. Образцы содержали остатки нейроподобных структур – кристаллические решётки, которые, по всей видимости, выполняли функцию мозга.

– Посмотрите, – сказала она, вызывая на экран результаты анализа. Её голос был ровным, но Элара видела, как дрожат её руки. – Это спектр квантовой когерентности в образце. А это – контрольный образец, неорганический кристалл с похожей структурой.

Два графика. Один – гладкий, ожидаемый. Другой – с характерным провалом в определённом диапазоне частот.

– Что это значит?

– Это значит, что квантовая когерентность в нейроподобных структурах была разрушена. Избирательно. Только в тех диапазонах, которые, согласно теории Пенроуза-Хамероффа, связаны с сознанием.

Элара смотрела на графики, и мир вокруг неё становился нереальным. Как будто она видела сон и знала, что видит сон, но не могла проснуться.

– Вы уверены?

– Я провела анализ семнадцать раз. Использовала три разных метода. Результат стабилен.

– Это может быть артефакт? Повреждение при транспортировке?

– Нет. Образцы хранились в вакууме при температуре, близкой к абсолютному нулю. Внешнее воздействие исключено.

– Тогда…

– Тогда мы имеем физическое доказательство того, что двенадцать тысяч лет назад что-то разрушило квантовую когерентность в сознательных системах по всей галактике. – Накамура выключила экран и повернулась к Эларе. – Ваша гипотеза подтверждена.

Элара села. Ноги отказывались держать.

– Мы убили их, – прошептала она. – На самом деле убили.

– Не мы. Наши предки. Люди, которые жили двенадцать тысяч лет назад и понятия не имели, что делают.

– Это имеет значение?

Накамура не ответила. Она подошла к окну и уставилась на горы – далёкие, заснеженные, безразличные.

– Мой сын, – сказала она вдруг. – Кэндзи. Ему девятнадцать.

Элара подняла голову.

– Что с ним?

– Три года назад он… – Накамура помолчала. – Врачи называют это кататонией. Он не реагирует. Не говорит. Не двигается. Но ЭЭГ показывает активность. Он там, внутри. Просто… не может выбраться.

– Мне очень жаль.

– Я сказала вам – я не ищу сочувствия. – Голос Накамуры был ровным, но что-то в нём треснуло. – Я рассказываю вам это, потому что вы должны понимать. Я работаю над теорией сознания не из академического интереса. Я хочу знать, что случилось с моим сыном. И если ваша гипотеза верна – если сознание действительно связано с квантовой когерентностью – тогда, может быть, существует способ…

Она не закончила. Не нужно было.

Элара встала и подошла к ней.

– Мы опубликуем это, – сказала она. – Скоро. И когда мир узнает – когда люди начнут искать решения – может быть, найдётся ответ и для Кэндзи.

– Или мир рухнет, и никаких ответов не будет.

– Это тоже возможно.

Накамура повернулась к ней. Её глаза были сухими, но в них плескалась боль, которую Элара узнала. Боль матери, не способной помочь своему ребёнку.

– Вы готовы взять это на себя? – спросила она. – Что бы ни случилось?

Элара думала о Соне. О синем инопланетянине Блюпи. О вопросе: «Мама, мы плохие?»

– Нет, – ответила она честно. – Но я сделаю это всё равно.

Месяц одиннадцатый.

Элара начала писать статью.

Это было сложнее, чем она ожидала. Не технически – техническая часть была готова давно. Сложнее было найти слова. Правильные слова. Слова, которые донесут истину, не разрушив тех, кто её услышит.

Она переписывала введение двенадцать раз.

«Данные, представленные в этой работе, свидетельствуют о…» Нет. Слишком сухо.

«Мы вынуждены сообщить, что…» Нет. Слишком драматично.

«Результаты нашего исследования указывают на возможность…» Нет. Слишком уклончиво.

В конце концов она остановилась на простом: «Двенадцать тысяч лет назад вся разумная жизнь в галактике прекратила существование одновременно. Мы представляем доказательства того, что причиной стало человечество».

Прямо. Честно. Невыносимо.

Накамура читала черновики и возвращала с комментариями – красными пометками на полях, вопросами, требованиями уточнить формулировки. Она была безжалостным редактором. Элара была ей благодарна.

Хавьер звонил каждый вечер. Спрашивал, как дела. Элара врала, что всё в порядке. Он знал, что она врёт, но не давил. Они научились этому за годы брака – давать друг другу пространство для секретов.

Соня рисовала новых инопланетян. Зелёных, фиолетовых, оранжевых. Целую галактику существ, которых никогда не было и никогда не будет. Элара вешала рисунки на стену лаборатории и смотрела на них, когда становилось совсем тяжело.

Месяц двенадцатый.

Последняя проверка.

Элара сидела в конференц-зале, окружённая голограммами данных, и слушала, как Накамура излагает результаты финального анализа. За столом были только они двое – никого больше, никаких свидетелей. Так безопаснее.

– Я проверила все альтернативные объяснения ещё раз, – говорила Накамура. – Систематически. По списку.

На экране появился документ – сорок семь пунктов, каждый с пометкой «отвергнуто» красным.

– Гамма-всплеск – не объясняет направление волны. Вакуумный распад – нет физических следов. Тёмная материя – неправильный механизм взаимодействия. Магнетар, сверхновая, столкновение галактик, экзотическая физика – всё отвергнуто.

– А наша гипотеза?

– Подтверждена тремя независимыми линиями доказательств. Статистический анализ дат вымирания. Паттерн распространения волны от Земли. Физические следы разрушения квантовой когерентности в образцах.

Накамура выключила экран и посмотрела на Элару.

– Мы сделали всё, что могли, – сказала она. – Проверили каждую возможность. Искали ошибки год. Их нет.

– Значит, это правда.

– Да. Это правда. Человечество уничтожило всю разумную жизнь в галактике.

Слова повисли в воздухе – тяжёлые, как надгробные камни. Элара смотрела на пустой экран и чувствовала, как что-то внутри неё окончательно ломается. Надежда, наверное. Надежда на то, что она всё-таки ошиблась.

– Что теперь? – спросила Накамура.

– Публикуем.

– Вы уверены?

– Нет. Но другого выбора нет. Рано или поздно кто-то другой найдёт то же самое. И лучше, если это придёт от нас – с полным анализом, с доказательствами, с рекомендациями по интерпретации – чем если это утечёт случайно, без контекста.

– Рекомендации по интерпретации? – Накамура приподняла бровь. – Вы думаете, кто-то будет их читать?

– Нет. Но мы должны попытаться.

Элара встала и подошла к окну. Женева расстилалась внизу – старый город, новые кварталы, озеро, горы на горизонте. Восемь миллионов лет эволюции, двенадцать тысяч лет цивилизации – и всё это построено на костях тех, кого мы убили, не зная об этом.

– Когда я была маленькой, – сказала она, – я мечтала о контакте. Читала фантастику, смотрела фильмы. Представляла, как мы встретим других – умных, добрых, готовых поделиться знаниями. Я стала астрономом, потому что хотела их найти.

– И нашли.

– Да. Нашла их могилы. – Она обернулась к Накамуре. – Вы знаете, что самое страшное?

– Что?

– Мы не можем даже попросить прощения. Не у кого.

Накамура молчала. Потом встала и подошла к ней.

– В японской культуре есть понятие «моно-но аварэ», – сказала она. – Печальное очарование вещей. Красота, которая существует именно потому, что всё проходит. Вишнёвый цвет, опадающий на ветру. Последний луч заката. Улыбка ребёнка, который вырастет и забудет.

– К чему вы это?

– К тому, что иногда нет утешения. Иногда есть только правда – и способность смотреть ей в глаза, не отворачиваясь. – Накамура коснулась её плеча – первый физический контакт за все месяцы работы. – Вы хороший учёный, Элара. Вы нашли правду, которую никто не хотел находить. Это требует мужества.

– Или глупости.

– Иногда это одно и то же.

День триста шестьдесят четвёртый.

Дождь за окном усилился. Элара сидела перед экраном, глядя на кнопку «Отправить».

Статья была готова. Проверена, перепроверена, одобрена Накамурой. Тридцать семь страниц, которые изменят всё.

Она думала о Соне. О том, как придётся объяснять ей – когда-нибудь, когда она вырастет достаточно, чтобы понять. «Мама нашла кое-что, малышка. Кое-что плохое. О нас. О всех людях».

Она думала о Мартине, который ушёл, потому что не хотел быть частью этого.

Она думала о Накамуре, которая осталась, потому что искала ответы для своего сына.

Она думала о мёртвых цивилизациях – о тех, кто забыл слово для любви, о тех, кто кричал в пустоту, о тех, кто рисовал своих детей на стенах, пока мир рушился.

Она думала о тишине. О великой тишине космоса, которую мы создали.

И она нажала кнопку.

Экран мигнул. «Отправлено».

Элара откинулась в кресле и закрыла глаза.

Год молчания закончился. Теперь начнётся что-то другое.

Она не знала что. Не знала, как мир отреагирует. Не знала, переживёт ли человечество эту правду или сломается под её тяжестью.

Она знала только одно: она сделала то, что должна была сделать. Нашла истину и не спрятала её.

Остальное – не в её власти.

За окном шёл дождь. Капли стекали по стеклу, рисуя узоры, похожие на слёзы. Или на звёзды. Или на красные точки на карте мёртвой галактики.

Элара смотрела на них и ждала.

Глава 3: Волна

Маркус Рейн проснулся за три секунды до сигнала тревоги.

Это была старая привычка – ещё с армейских времён, когда он служил пилотом штурмового звена на лунной базе «Тихо». Тело само знало, когда что-то не так. Ещё до того, как разум успевал включиться, мышцы уже напрягались, дыхание выравнивалось, руки искали оружие.

Оружия в каюте не было. Только стандартный набор: койка, откидной столик, иллюминатор с видом на терминатор Земли. Станция «Гагарин-7» медленно вращалась вокруг своей оси, и за толстым стеклом проплывала граница дня и ночи – идеальная дуга, разделяющая голубое и чёрное.

Сигнал тревоги всё-таки сработал. Не боевой – информационный. Три коротких гудка, означающих приоритетное сообщение для всего экипажа.

Маркус сел на койке и потёр лицо. Тридцать восемь лет, и каждое утро давалось всё труднее. Не физически – с этим проблем не было, он держал себя в форме. Труднее было заставить себя встать. Найти причину.

– Командир Рейн, – раздался голос из интеркома. – Капитан Морено просит вас в командный модуль. Немедленно.

Голос принадлежал лейтенанту Чэню, дежурному офицеру связи. Обычно невозмутимый, сейчас он звучал странно. Напряжённо.

– Иду, – ответил Маркус.

Он натянул комбинезон за сорок секунд – ещё одна армейская привычка – и вышел в коридор. «Гагарин-7» был исследовательской станцией, не военной, но Маркус всё равно двигался бесшумно, прижимаясь к стенам на поворотах. Восемь лет гражданской жизни не стёрли рефлексы.

В командном модуле собрался почти весь экипаж – двенадцать человек из шестнадцати. Остальные, вероятно, на дежурстве в других секциях. Все смотрели на главный экран, и на их лицах застыло одинаковое выражение. Маркус видел такое раньше. На войне. Когда приходили новости о потерях.

Капитан Морено – седая женщина шестидесяти лет, в прошлом командир марсианской экспедиции – стояла у пульта управления и смотрела на экран так, словно не верила собственным глазам.

– Что происходит? – спросил Маркус.

Морено не ответила. Просто указала на экран.

Там шла трансляция новостей. Земной канал, один из крупных. Ведущий говорил что-то, но звук был приглушён. Внизу бежала строка: «НАУЧНАЯ СЕНСАЦИЯ: ЧЕЛОВЕЧЕСТВО УНИЧТОЖИЛО ИНОПЛАНЕТНЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ».

Маркус прочитал заголовок дважды. Потом ещё раз.

– Включи звук, – сказал он.

Морено коснулась панели. Голос ведущего заполнил модуль:

«…статья опубликована сегодня в журнале Nature Astronomy. Авторы – доктор Элара Васкес из проекта "Аргус" и доктор Ирен Накамура из Университета Киото – утверждают, что двенадцать тысяч лет назад когнитивная революция человечества вызвала каскадный коллапс квантовой когерентности, уничтоживший всю разумную жизнь в галактике. Согласно их данным, более четырёхсот цивилизаций погибли одновременно, и волна разрушения распространялась именно от Земли…»

Маркус слушал. Слова складывались в предложения, предложения – в абзацы, абзацы – в невозможную, чудовищную картину.

Мы убили их. Всех. Не намеренно, не осознанно – просто тем, что начали думать иначе. Эволюция превратила нас в оружие массового уничтожения, и мы даже не заметили.

– Это ведь… – начала кто-то из экипажа. – Это не может быть правдой?

Морено покачала головой.

– Статья прошла рецензирование. Данные открыты. Любой может проверить.

– Но это же безумие. Мысли не убивают на расстоянии.

– Согласно этой теории – убивают.

Маркус отошёл от экрана. Ему нужно было пространство. Воздух. Время подумать.

Он подошёл к иллюминатору и уставился на Землю. Голубой шар, укутанный белыми спиралями облаков. Восемь миллиардов человек там, внизу. Восемь миллиардов сознаний, каждое из которых – если верить статье – было частью оружия.

Его коммуникатор завибрировал. Личный вызов.

Лена.

Он отошёл в угол модуля и принял звонок. Лицо жены появилось на маленьком экране – бледное, с покрасневшими глазами. Она плакала.

– Ты видел? – спросила она вместо приветствия.

– Только что.

– Маркус… – её голос сорвался. – Маркус, это правда?

– Не знаю.

– Как это возможно? Как мы могли… все эти цивилизации… все эти существа… они думали, чувствовали, любили, а мы просто… – она не договорила.

– Лена. Дыши.

– Я не могу дышать! – Она почти кричала. – Ты понимаешь, что это значит? Мы – чудовища. Каждый из нас. Каждый человек, который когда-либо жил. Мы убийцы просто потому, что существуем!

– Мы не знаем всей картины.

– А какая картина тебе нужна? – Лена вытерла слёзы, но они продолжали течь. – Данные есть. Доказательства есть. Четыреста цивилизаций, Маркус. Четыреста. И ещё сколько мы не нашли? Тысячи? Миллионы?

Маркус молчал. Он не знал, что сказать. Слова всегда давались ему тяжело – особенно когда речь шла об эмоциях.

– Я люблю тебя, – сказал он наконец. Потому что это было единственное, в чём он был уверен.

– Этого недостаточно. – Голос Лены стал тише. – Любовь не отменяет того, что мы сделали.

– Мы ничего не делали. Это случилось двенадцать тысяч лет назад.

– Мы продолжаем это делать. Каждую секунду. Каждый раз, когда думаем. Каждый раз, когда осознаём себя. Мы – волна, которая всё ещё идёт.

Маркус не нашёлся с ответом. Лена смотрела на него через экран – бледная, измученная, потерянная.

– Когда ты вернёшься? – спросила она.

– Через три недели. По расписанию.

– Три недели… – Она покачала головой. – Это целая вечность.

– Я попрошу досрочную ротацию.

– Не надо. Ты нужен там. Ты… – она снова замолчала, собираясь с мыслями. – Просто позвони мне. Каждый день. Пожалуйста.

– Обещаю.

Лена кивнула. На мгновение её лицо смягчилось – та Лена, которую он знал. Философ, мечтатель, вечно ищущая смысл.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Что бы это ни значило теперь.

Связь оборвалась.

Маркус стоял у иллюминатора и смотрел на Землю. Где-то там, внизу, его жена пыталась понять, как жить с новым знанием. Как и миллиарды других.

Он не знал ответа. Не был уверен, что ответ существует.

На Земле начинался хаос.

Маркус следил за новостями следующие сорок восемь часов – почти без сна, переключаясь между каналами, читая аналитику, просматривая реакции экспертов. Картина складывалась пугающая.

Первыми отреагировали учёные. Физики, биологи, нейробиологи – все бросились проверять данные Васкес и Накамуры. К концу первого дня трое независимых экспертов подтвердили статистический анализ. К концу второго – ещё семеро. Никто не нашёл ошибок.

Потом подключились философы. Ток-шоу, подкасты, стримы – все обсуждали одно и то же. Что это значит для человечества? Для морали? Для религии? Можем ли мы нести ответственность за то, чего не выбирали?

Религиозные лидеры разделились. Одни говорили о грехе, о наказании, о необходимости покаяния. Другие – о промысле Божьем, о том, что человечество избрано для какой-то цели. Третьи просто молчали, не зная, что сказать.

А потом начались самоубийства.

Первые сообщения пришли из Европы. Известный философ, профессор Сорбонны, выбросился из окна своего кабинета. В предсмертной записке – одна строчка: «Я не хочу быть частью этого».

Потом – Япония. Группа студентов, пятеро человек, приняли яд в университетском общежитии. Они оставили манифест: «Мы отказываемся продолжать геноцид».

Потом – Бразилия, Австралия, Канада, Россия. Каждый час – новые имена, новые истории, новые записки. Учёные, художники, писатели, философы – те, кто глубже других понимал масштаб открытия. Те, кто не смог это вынести.

Маркус смотрел на цифры и чувствовал, как внутри что-то каменеет. Сто смертей в первый день. Триста – во второй. К концу недели – тысячи.

Волна.

Так это стали называть. Волна суицидов. Волна отчаяния. Волна, которая катилась по планете, как эхо той, другой волны – той, что убила галактику двенадцать тысяч лет назад.

Кэндзи Накамура сидел в аудитории 304 корпуса гуманитарных наук Университета Киото и слушал лекцию по когнитивной антропологии.

Ему было девятнадцать. Второй курс, специализация – философия сознания. Он выбрал эту область из-за матери – знаменитого нейробиолога, чьи работы он читал ещё подростком. Хотел понять, над чем она работает. Хотел быть ближе к ней – хотя бы интеллектуально.

Профессор Ямагути – седой мужчина с мягким голосом – стоял у доски и рисовал схему эволюции человеческого мышления.

– Когнитивная революция, – говорил он, – это не просто развитие новых навыков. Это фундаментальное изменение самой структуры сознания. Переход от линейного мышления к рекурсивному. Способность думать о собственных мыслях. Осознавать себя как субъекта.

Кэндзи записывал машинально. Он слышал это раньше – от матери, в её статьях, в разговорах за ужином. Но сегодня слова звучали иначе. Тяжелее.

Он видел новости. Видел статью. Видел имя матери в списке авторов.

– Интересно, – продолжал Ямагути, – что именно этот переход совпадает по времени с массовым вымиранием мегафауны. Мамонты, гигантские ленивцы, саблезубые кошки – все исчезли примерно в тот же период. Некоторые учёные считают, что это связано…

– Профессор, – перебил кто-то из студентов. – Вы читали статью Васкес и Накамуры?

Аудитория замерла. Ямагути помолчал.

– Читал.

– И что вы думаете?

– Я думаю, – сказал он медленно, – что наука требует времени для проверки. Что выводы могут быть преждевременными. Что нам следует сохранять критическое мышление.

– Но данные подтверждены. Независимыми экспертами.

– Данные – да. Интерпретация – вопрос другой.

Кэндзи слушал, и что-то внутри него начинало сжиматься. Он знал работу матери лучше, чем кто-либо в этой аудитории. Знал, как тщательно она проверяет каждую гипотезу. Знал, что она не стала бы публиковать то, в чём не была уверена на сто процентов.

Мать не ошибалась. Мать никогда не ошибалась.

– Рекурсивное самоосознание, – продолжал Ямагути, возвращаясь к лекции, – это уникальная способность. Насколько нам известно, ни один другой вид на Земле не обладает ею в такой степени. Мы можем думать о том, что мы думаем, и о том, что мы думаем о том, что мы думаем, и так далее – бесконечно.

Бесконечно, подумал Кэндзи. Рекурсия. Петля. Аттрактор.

Слова из статьи матери всплывали в памяти: «Автокаталитическая петля рекурсивного самоосознания… критическая масса связанных сознаний… глобальный аттрактор… декогеренция…»

Он закрыл глаза и попытался представить это. Тысячи цивилизаций, каждая со своими городами, искусством, философией. Триллионы существ, думающих, мечтающих, любящих. И в один момент – тишина. Потому что где-то на маленькой планете у жёлтой звезды обезьяны научились думать о себе.

Мы убили их, подумал он. Не они – мы. Все мы. Каждый из нас.

Я.

Эта мысль пришла внезапно, как удар. Он – Кэндзи Накамура, девятнадцать лет – был частью этого. Каждый раз, когда он осознавал себя, каждый раз, когда думал «я существую», он участвовал в продолжающемся убийстве. Волна не остановилась двенадцать тысяч лет назад. Она продолжала расширяться. Со скоростью света, во все стороны. И он – каждое его мгновение осознанности – подпитывал её.

Он попытался не думать. Остановить мысли. Но это было невозможно. Сама попытка остановить мысли была мыслью. Рекурсия. Петля. Ловушка.

Чем больше он пытался не осознавать себя, тем острее становилось самоосознание. Он чувствовал себя – своё тело на стуле, своё дыхание, своё сердцебиение, свой разум, думающий о разуме, думающем о разуме…

Что-то внутри него начало рваться.

– Накамура-сан?

Голос профессора доносился издалека, как сквозь толщу воды.

– Накамура-сан, с вами всё в порядке?

Кэндзи хотел ответить. Хотел сказать, что нет, не в порядке, что он только что понял что-то ужасное, что он не может перестать думать, что каждая мысль – это убийство, каждое осознание – это ещё одна волна, расходящаяся по вселенной и уничтожающая всё на своём пути…

Но слова не выходили.

Тело отказывалось подчиняться.

Он сидел неподвижно, глядя в одну точку, и не мог пошевелиться. Не мог говорить. Не мог даже моргнуть.

Где-то очень далеко голоса становились громче. Кто-то звал его имя. Кто-то тряс за плечо. Кто-то кричал вызвать врача.

Кэндзи всё это слышал. Всё понимал. Но был заперт внутри себя – наблюдатель в клетке собственного сознания, которое продолжало думать, думать, думать, подпитывая волну, убивающую вселенную.

Он нашёл единственный выход. Единственный способ остановить рекурсию.

Он перестал быть.

Не умер – физически его тело продолжало функционировать. Но Кэндзи Накамура – личность, сознание, «я» – свернулся в точку и закрылся от мира. Как раковина захлопывается, защищаясь от хищника.

Его нашли через три часа. Всё это время он сидел в пустой аудитории – неподвижный, с открытыми глазами, не реагирующий ни на что.

Врачи назвали это кататонией.

Мать узнала к вечеру.

Маркус получил сообщение от Лены через неделю после публикации.

Они разговаривали каждый день, как он обещал. Но разговоры становились всё короче, всё тяжелее. Лена погружалась в себя. Перестала спорить, перестала искать аргументы. Просто слушала и кивала, и в её глазах плескалось что-то тёмное.

Сообщение было текстовым. Короткое.

«Я читаю всё, что могу найти. Научные статьи, философские эссе, комментарии теологов. Все пытаются найти утешение. Никто не находит. Ты понимаешь, Маркус? Нет утешения. Нет прощения. Есть только факт: мы – это сделали. И продолжаем делать. Каждую секунду».

Он ответил: «Лена, пожалуйста. Поговори с кем-нибудь. С психологом. С другом. Не замыкайся».

Она не ответила.

Он позвонил через час. Она не взяла трубку.

Позвонил ещё через час. То же самое.

Паника начала подниматься где-то в груди – тугой комок, мешающий дышать. Он связался с соседями Лены – парой пенсионеров, с которыми они иногда ужинали. Попросил проверить.

Ответ пришёл через двадцать минут: «Она дома. Дверь открыла. Говорит, что просто спала. Выглядит усталой, но в порядке. Не волнуйся».

Маркус выдохнул. Но комок в груди не исчез.

Он смотрел на Землю через иллюминатор и думал о Лене. О том, как они познакомились – на конференции по космической философии, где она читала доклад о смысле человеческого существования в бесконечной вселенной. Он тогда был ещё в армии, залетел на конференцию случайно, за компанию с другом-учёным.

Лена говорила о величии и одиночестве. О том, что мы – единственные известные носители разума, и это накладывает на нас ответственность. «Если мы одни, – сказала она тогда, – значит, вселенная смотрит на себя нашими глазами. Мы – её сознание. Её способ познать себя».

Он влюбился в неё в ту секунду. В её слова, в её уверенность, в свет в её глазах.

Теперь тот свет погас. Открытие Васкес перевернуло всё, во что Лена верила. Они не единственные носители разума – были другие. Сотни других. И мы их уничтожили. Вселенная смотрела на себя миллионами глаз – пока мы их не закрыли.