Тишина

Маркус понимал, почему она не может это принять. Для Лены смысл был важнее жизни. Она могла выдержать страдание, несправедливость, потерю – если видела в этом смысл. Но бессмысленное зло? Геноцид без намерения, убийство без вины?

Это было слишком.

Мир продолжал рушиться.

Через две недели после публикации число самоубийств перевалило за сто тысяч. Не все были связаны с открытием напрямую – но статистика показывала резкий скачок, особенно среди образованных слоёв населения. Учёные, философы, художники, писатели – те, кто умел думать глубоко, первыми падали в пропасть.

Правительства пытались реагировать. Вводили цензуру – бесполезно, информация расползалась по сети быстрее любых блокировок. Запускали психологические горячие линии – они были перегружены в первый же день. Организовывали «группы поддержки» – но что могли сказать психологи людям, которые вдруг осознали себя частью космического преступления?

Появились первые движения.

Одни называли себя «Искупителями». Они говорили: мы должны искупить вину. Колонизировать галактику, создать новую жизнь, заполнить пустоту, которую оставили после себя. Это был путь надежды – или отчаянной иллюзии, в зависимости от точки зрения.

Другие – «Терминаторы» – предлагали радикальное решение. Если человечество – источник разрушения, значит, человечество должно прекратить существование. Добровольно. Постепенно. Перестать размножаться, дать виду угаснуть. Только так можно остановить волну.

Третьи просто отрицали всё. Открытие – фальсификация, заговор, ошибка. Учёные врут, данные подделаны, всё это – попытка контроля над населением. Эти люди собирались на митинги, сжигали чучела Васкес и Накамуры, требовали расследования.

А большинство – молчаливое, растерянное большинство – просто не знало, что делать. Ходило на работу, покупало продукты, смотрело сериалы. Пыталось жить, как раньше. Но тень висела над всеми. Каждый разговор, каждая мысль, каждый взгляд на звёздное небо теперь несли в себе вопрос: что мы такое? И что нам делать?

Маркус наблюдал за всем этим с орбиты. Земля медленно вращалась под ним – голубая, зелёная, белая, прекрасная. Колыбель человечества. Источник волны.

Он думал о Лене. О её молчании. О тьме в её глазах.

Он думал о мёртвых цивилизациях. О существах, которые когда-то смотрели на свои звёзды и мечтали о контакте – пока волна не накрыла их.

Он думал о себе. О том, что он чувствует – и не чувствует.

Странно, но он не испытывал того ужаса, который накрыл Лену. Не испытывал вины, отчаяния, желания умереть. Он смотрел на факты – и принимал их. Как принимал когда-то приказы. Как принимал потери в бою. Как принимал неизбежное.

Может быть, в этом была его проблема. Он слишком хорошо умел принимать. Слишком мало умел чувствовать.

Лена говорила ему об этом. «Ты как камень, Маркус. Волны разбиваются о тебя – и ничего. Я не знаю, что происходит у тебя внутри. Иногда мне кажется, что там – пустота».

Он не спорил. Может, она была права.

На восемнадцатый день его вызвали в командный модуль.

Капитан Морено стояла у экрана с лицом, которое Маркус не мог прочитать. За её спиной – двое офицеров службы безопасности. Это было необычно.

– Командир Рейн, – сказала она. – Нам нужно поговорить.

– О чём?

– О вашей жене.

Комок в груди, который он успел забыть, вернулся. Сжался. Стал камнем.

– Что с ней?

Морено помолчала. Потом произнесла:

– Вчера вечером она… – голос капитана дрогнул. – Она совершила попытку. Её нашли вовремя. Она жива. Но…

– Но?

– Она в больнице. В психиатрическом отделении. Врачи говорят… – Морено отвела взгляд. – Говорят, что она нестабильна. Что риск повторной попытки высокий.

Маркус стоял неподвижно. Тело отказывалось реагировать. Разум – тоже.

– Мы организуем вам досрочный спуск, – продолжала Морено. – Челнок будет готов через шесть часов. Я уже связалась с Землёй…

– Почему я узнаю только сейчас?

Голос был спокойным. Слишком спокойным.

– Информация пришла ночью. Мы хотели проверить, прежде чем…

– Шесть часов?

– Быстрее невозможно. Процедуры безопасности…

– К чёрту процедуры.

Маркус развернулся и вышел. Он не помнил, как добрался до своей каюты. Не помнил, как сел на койку. Не помнил, как руки сами потянулись к коммуникатору.

Лена. Лена. Лена.

Он набрал номер больницы. Автоматический голос попросил подождать. Он ждал. Минуту. Две. Три.

Наконец – живой голос. Медсестра.

– Лена Рейн? – переспросила она. – Вы муж?

– Да.

– Она спит сейчас. Под седативами. Врач может поговорить с вами через…

– Мне нужно знать, что случилось.

Пауза. Шелест бумаг или электронных записей.

– Передозировка снотворного. Её нашла соседка – почувствовала неладное, взломала дверь. Скорая успела.

– Она что-нибудь говорила? Оставила записку?

Ещё одна пауза. Дольше.

– Да. Записка была. Но я не могу…

– Прочитайте.

– Это конфиденциальная информация. Врач должен…

– Я её муж. Я на орбите, в четырёхстах километрах от неё. Буду на Земле через двенадцать часов. Пожалуйста.

Молчание. Потом – тихий вздох.

– Там написано… – голос медсестры стал мягче. – «Я не могу это нести. Не я – но мы. А я – часть "мы". Прости меня».

Маркус закрыл глаза.

Он видел Лену – ту Лену, которая говорила о величии человечества. О смысле. О звёздах, которые ждут нас.

Он видел её глаза – потухшие, пустые.

Он видел записку.

«Я не могу это нести».

– Сэр? – голос медсестры. – Вы ещё там?

– Да.

– Она будет в порядке. Физически. Мы следим за ней. Когда прилетите…

– Спасибо.

Он отключился.

Каюта была тесной, тёмной. За иллюминатором проплывала Земля – бесконечно далёкая, бесконечно близкая.

Маркус сидел неподвижно и думал.

Нет, не думал. Ощущал. Впервые за долгое время – что-то ощущал. Не камень внутри. Не пустоту. Что-то горячее, тяжёлое, рвущееся наружу.

Страх. За неё.

Гнев. На себя – за то, что был так далеко.

И где-то глубже – трещина. Тонкая, едва заметная. Трещина в стене, которую он выстроил вокруг себя за годы службы, за годы выживания.

Лена была права. Волны разбивались о него – и ничего. Он не чувствовал.

Но сейчас – сейчас что-то начинало чувствоваться.

Шесть часов спустя он был в челноке.

Спуск занял три часа. Посадка – в Женеве, ближайший космопорт к клинике в Лозанне. Такси – ещё сорок минут.

Маркус смотрел в окно на мелькающие пейзажи – альпийские луга, аккуратные деревеньки, блеск озера вдали – и не видел ничего. Мысли были только о Лене.

Клиника – белое здание с большими окнами и садом вокруг. Красивое место, спокойное. Место, где лечат сломанные души.

Врач встретил его у входа. Мужчина средних лет, с усталыми глазами и профессиональным сочувствием в голосе.

– Господин Рейн? Я доктор Фишер. Мы говорили по видеосвязи.

– Как она?

– Стабильна. Физически – почти полностью восстановилась. Психологически… – он помолчал. – Мы работаем.

– Я могу её видеть?

– Да, но… – Фишер поднял руку. – Есть вещи, которые вы должны знать.

– Говорите.

– Ваша жена переживает то, что мы называем экзистенциальным кризисом. Это не депрессия в клиническом смысле – хотя симптомы похожи. Это глубокий распад смысловой системы. Всё, во что она верила, рухнуло.

– Из-за открытия.

– Да. Она не единственная. За последние две недели мы приняли сорок семь пациентов с похожей симптоматикой. И ещё десятки – в других клиниках. Это… – он вздохнул. – Это эпидемия. Новый вид эпидемии.

– Что я могу сделать?

– Быть рядом. Слушать. Не пытаться убедить её, что всё в порядке – она знает, что не в порядке. Просто… быть.

Маркус кивнул. Он умел быть. Это было единственное, в чём он был по-настоящему хорош.

Палата была светлой. Большое окно с видом на сад. Кровать, стул, тумбочка с цветами – кто-то принёс, наверное, кто-то из друзей.

Лена лежала с закрытыми глазами. Бледная, осунувшаяся, но живая. Дышала.

Маркус сел рядом и взял её руку.

– Я здесь.

Она открыла глаза. Посмотрела на него – долго, пристально, как будто не узнавала.

– Ты прилетел, – сказала она наконец. Голос был слабым, хриплым.

– Конечно.

– Не нужно было. Я… – она отвернулась. – Я в порядке.

– Лена.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Что я глупая, что нельзя было так, что…

– Я не хочу это говорить.

Она повернулась обратно. В её глазах – удивление. И что-то ещё. Что-то похожее на надежду – или на страх.

– А что ты хочешь сказать?

Маркус молчал. Он не знал. Слова никогда не были его сильной стороной.

Вместо слов он наклонился и поцеловал её в лоб. Мягко. Осторожно. Как целуют что-то хрупкое и бесценное.

– Я люблю тебя, – произнёс он. – Это всё, что я знаю. Всё остальное – неважно.

Лена смотрела на него. Слёзы потекли по её щекам – беззвучно, медленно.

– Этого недостаточно, – прошептала она.

– Может быть. Но это начало.

Ночью Маркус сидел в коридоре клиники и смотрел в окно.

За окном – темнота. Редкие огни в долине. Звёзды – яркие, холодные, бесконечные.

Он думал о волне. О той, первой – которая убила галактику. И о той, что катилась сейчас – по больницам, моргам, кладбищам.

Два миллиона, сказали в новостях. К концу месяца – два миллиона самоубийств по всему миру. Большинство – образованные люди, те, кто понимал значение открытия. Те, кто не смог вынести правду.

Лена могла быть одной из них.

Маркус сжал кулаки. Впервые за долгое время он чувствовал – по-настоящему чувствовал. Не гнев, не страх, не боль. Что-то другое. Что-то тёмное и тяжёлое, что поднималось из глубины и требовало выхода.

Он не знал, как это назвать.

Но он знал одно: он не даст волне забрать Лену. Не позволит. Любой ценой.

За окном мерцали звёзды. Мёртвые миры, пустые орбиты, тишина, которую мы создали.

Маркус смотрел на них и ждал рассвета.

В Киото, в университетской больнице, Ирен Накамура сидела у кровати сына.

Кэндзи не двигался. Не говорил. Не реагировал ни на что – ни на голос, ни на прикосновения, ни на свет. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда.

Врачи говорили: кататония. Острая психотическая реакция на стресс. Редкий случай, но не уникальный – за последние недели поступило несколько похожих пациентов. Молодые люди, студенты, те, кто слишком глубоко задумался о последствиях открытия.

Накамура держала сына за руку и молчала.

Она сделала это. Её статья. Её исследование. Она знала, что публикация изменит мир – но не думала, что это коснётся её так прямо. Так жестоко.

ЭЭГ показывала активность. Кэндзи был там, внутри. Думал, чувствовал, осознавал. Но не мог выйти. Заперся в собственном разуме – как улитка в раковине.

– Я найду способ, – прошептала она. – Я обещаю. Я найду способ тебя вернуть.

Кэндзи не ответил.

За окном поднималось солнце. Новый день. Ещё один день в мире, который уже никогда не будет прежним.

Глава 4: Последнее сообщение

Три недели.

Маркус считал дни, как когда-то считал патроны в обойме. Механически, точно, без эмоций. Двадцать один день с тех пор, как Лену выписали из клиники. Двадцать один день надежды – если это можно было назвать надеждой.

Врачи говорили: прогресс. Она ест. Спит. Разговаривает. Выходит на прогулки в сад. Принимает лекарства без сопротивления. Всё это – хорошие знаки.

Маркус видел другое. Он видел, как она смотрит в окно – не на что-то конкретное, а сквозь стекло, сквозь горы, сквозь небо. Куда-то, куда он не мог последовать. Он видел, как её улыбка не достигает глаз. Как она говорит правильные слова – те, которые хотят услышать врачи – но голос остаётся пустым, как выгоревшая комната.

Он не сказал этого докторам. Не нашёл слов. Или не хотел находить.

Лена вернулась домой на двадцать второй день. Маркус взял бессрочный отпуск – формально «по семейным обстоятельствам», неформально все понимали. Космос подождёт. Жена важнее.

Квартира казалась чужой после месяца отсутствия. Пыль на полках, засохшие цветы в вазе, свет, падающий не под тем углом. Маркус убрал, проветрил, выбросил мёртвые растения. Лена наблюдала, сидя на диване, поджав ноги.

– Ты не должен был, – сказала она.

– Должен.

– Я могла бы сама.

– Могла бы.

Она не стала спорить. Это тоже было частью новой Лены – той, что вернулась из клиники. Старая Лена спорила бы. Настаивала бы на своей независимости. Эта – просто смотрела и принимала.

Маркус не знал, что хуже.

Первая неделя дома прошла в странном ритме.

Утром Маркус просыпался раньше Лены – он всегда просыпался раньше – и готовил завтрак. Яичница, тосты, кофе. Простые вещи. Лена спускалась, ела немного, благодарила. Потом садилась у окна с книгой, которую не читала.

Днём они гуляли. Короткие маршруты – до парка и обратно. Лена шла рядом, но не рядом. Как будто между ними было стекло – невидимое, непробиваемое.

Вечером – ужин, телевизор, молчание. Ложились в одну кровать, но не касались друг друга. Маркус лежал в темноте и слушал её дыхание. Иногда оно сбивалось – всхлипы, которые она пыталась скрыть. Он не спрашивал. Она не объясняла.

На третий день она начала писать.

Маркус заметил случайно – проходил мимо кабинета и увидел её за столом, склонившуюся над планшетом. Пальцы летали по виртуальной клавиатуре. Лицо – сосредоточенное, почти живое.

– Что пишешь? – спросил он.

Лена вздрогнула. Закрыла файл.

– Ничего. Просто мысли.

Он не настаивал. У всех есть право на приватность. Даже у тех, кого ты любишь. Особенно у тех.

На пятый день она попросила:

– Можешь сходить в магазин? Нужны продукты.

– Вместе пойдём?

– Нет, я устала. Посижу дома.

Маркус посмотрел на неё – долго, оценивающе. Врачи говорили: не оставляйте одну надолго. Но они также говорили: дайте пространство. Баланс. Доверие.

– Хорошо, – сказал он. – Буду через час.

Он вернулся через сорок минут. Лена сидела там же, у окна. С книгой, которую не читала.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Да. Всё хорошо.

Но её глаза сказали другое. Что-то в них сместилось, пока его не было. Маркус не мог определить что. Только чувствовал – как чувствовал приближение засады в старые времена. Интуиция, которой он научился доверять.

Он решил не оставлять её одну больше, чем на несколько минут.

Восьмой день.

Ночь. Три часа семнадцать минут – Маркус посмотрел на часы машинально, по привычке фиксировать время.

Он проснулся от звука. Не громкого – тихого. Скрипа половицы в коридоре.

Койка рядом была пуста.

Маркус лежал неподвижно, прислушиваясь. Шаги – осторожные, крадущиеся – удалялись в сторону кабинета. Щелчок двери.

Она снова пишет, подумал он. Среди ночи. Что-то, что не хочет показывать.

Он должен был встать. Пойти к ней. Спросить, что происходит.

Вместо этого он продолжал лежать, глядя в потолок.

Почему? Он не знал. Страх? Уважение к её пространству? Или что-то другое – то тёмное, тяжёлое, что поселилось в нём с момента звонка из клиники?

Может быть, часть его не хотела знать. Не хотела слышать. Не хотела нести ответственность за то, что услышит.

Трусость. Слово всплыло само, горькое, точное. Ты трус, Маркус Рейн. Солдат, пилот, командир – и трус.

Он закрыл глаза и заставил себя уснуть.

На одиннадцатый день Лена сказала:

– Мне нужно побыть одной.

Они завтракали. Яичница, тосты, кофе. Та же рутина.

Маркус поднял голову.

– Что?

– Одной. Хотя бы несколько часов. – Она смотрела в свою чашку, не на него. – Ты рядом всё время. Я понимаю почему. Но мне нужно пространство.

– Врачи сказали…

– Я знаю, что сказали врачи. – Впервые за недели в её голосе появилась тень раздражения. – Но я не могу дышать, Маркус. Не могу думать. Ты смотришь на меня, как на бомбу, которая вот-вот взорвётся.

– Я просто…

– Заботишься. Я знаю. – Она подняла глаза. – Но забота может быть клеткой. Ты понимаешь?

Он понимал. Не хотел – но понимал.

– Сколько времени тебе нужно?

– День. Один день. Ты можешь пойти куда-нибудь? К друзьям, в спортзал, куда угодно. Просто… не быть здесь.

Маркус молчал. Внутри него боролись два голоса. Один говорил: нет. Нельзя. Слишком рискованно. Другой: она просит. Впервые за недели – просит о чём-то конкретном. Это хороший знак. Разве нет?

– Ладно, – сказал он наконец. – Один день.

Лена улыбнулась. Та же улыбка, что не достигает глаз. Но что-то в ней изменилось – едва заметно, как рябь на воде.

– Спасибо.

Он ушёл в девять утра.

Не к друзьям – у него не было друзей. Не в спортзал – слишком далеко. Он просто ходил по городу. Бесцельно, механически. Улицы Лозанны – старый город, набережная, мосты через Женевское озеро. Люди вокруг жили своими жизнями: смеялись, спорили, целовались на скамейках. Как будто мир не изменился. Как будто открытие Васкес было просто ещё одной новостью, которую можно забыть.

Может, для большинства так и было. Два миллиона самоубийств – это много, но это всё ещё капля в океане восьми миллиардов. Остальные приспособились. Или сделали вид.

Маркус не мог. И Лена не могла.

Он вернулся в шесть вечера. Раньше, чем обещал – но тревога грызла его весь день, не отпуская ни на секунду.

Дверь была закрыта. Ключ повернулся легко.

– Лена?

Тишина.

– Лена, я вернулся.

Квартира была тёмной. Шторы задёрнуты. Свет не горел ни в одной комнате.

Маркус прошёл в гостиную. Пусто. На кухню. Пусто. В спальню…

Она лежала на кровати.

Первая мысль: спит. Устала, легла отдохнуть. Ничего страшного.

Вторая мысль пришла, когда он подошёл ближе.

Лена лежала на спине, руки сложены на груди. Аккуратно, как на похоронах. Глаза закрыты. Лицо спокойное – впервые за недели по-настоящему спокойное.

На тумбочке рядом – пустая упаковка от таблеток. Те самые, что врачи прописали от тревожности. Полная упаковка – тридцать штук.

– Нет.

Маркус произнёс это вслух, хотя не собирался. Голос был чужим, хриплым.

– Нет, нет, нет…

Он схватил её за плечи. Потряс. Кожа была тёплой – почти тёплой.

– Лена! Лена, очнись!

Никакой реакции. Никакого движения.

Он нашёл пульс на шее – или ему показалось, что нашёл. Едва заметный трепет под пальцами.

Телефон. Скорая. Сейчас.

– Мне нужна скорая! – кричал он в трубку. – Передозировка. Да, она дышит. Нет, не реагирует. Адрес…

Дальше – фрагменты. Осколки времени, не связанные между собой.

Сирена за окном.

Люди в форме, заполняющие комнату.

Носилки.

Кислородная маска на её лице.

Двери машины захлопываются.

Он бежит следом – или ему кажется, что бежит.

Белые коридоры. Запах антисептика. Голоса, которые он не понимает.

Ожидание.

Часы на стене: 19:47.

Ожидание.

20:15.

Ожидание.

Врач выходит. Лицо – профессиональная маска, но что-то в ней треснуло.

– Мистер Рейн?

– Да.

– Мне очень жаль…

Он не помнил, как добрался до дома.

Квартира была такой же, как три часа назад. Тёмной. Пустой. Только теперь пустота была другой. Окончательной.

Маркус сел на кровать – ту же кровать, где нашёл её – и уставился в стену.

Внутри него что-то должно было быть. Боль. Гнев. Отчаяние. Хоть что-то.

Но было только молчание. Пустота, похожая на вакуум космоса. Ни звука, ни чувства, ни мысли.

Он сидел так час. Или два. Время перестало иметь значение.

Потом взгляд упал на планшет.

Он лежал на тумбочке, рядом с местом, где была пустая упаковка – её уже забрали как улику, но планшет остался. Маркус не сразу понял почему, а потом вспомнил: он сказал полицейским, что это его. Соврал. Не хотел, чтобы они читали её личные файлы.

Теперь он потянулся к нему сам.

Экран разблокировался по отпечатку пальца – они настроили доступ друг для друга много лет назад, на случай экстренных ситуаций.

Рабочий стол. Иконки приложений. Папка «Документы».

Внутри – файл. Один. Созданный сегодня, в 14:32. Название: «Маркус».

Он открыл его.

Маркус.

Если ты читаешь это, значит, я всё-таки сделала то, что должна была сделать. Прости, что не смогла иначе. Прости, что не нашла другого выхода.

Я знаю, ты будешь винить себя. Ты всегда винишь себя, даже когда не за что. Но пожалуйста, пойми: это не твоя вина. Это не чья-то вина. Это просто… я не могу больше.

Ты помнишь, как мы познакомились? Я читала доклад о смысле человеческого существования. Говорила, что мы – сознание вселенной, её способ познать себя. Ты сидел в последнем ряду и смотрел на меня так, словно я говорила что-то важное. Никто никогда так на меня не смотрел.

Я влюбилась в твой взгляд. В то, как ты слушаешь – молча, внимательно, без суждений. В то, как ты любишь – тихо, упрямо, не ожидая ничего взамен.

Десять лет. Десять лет рядом с человеком, который был моим якорем. Который удерживал меня на земле, когда я хотела улететь к звёздам.

Но теперь – теперь нет якорей, которые удержат.

Ты не можешь понять, что я чувствую. Я знаю. Ты принимаешь вещи такими, какие они есть. Это твой дар – и твоё проклятие. Ты можешь жить с правдой, которая убивает других. Волны разбиваются о тебя и уходят, не оставляя следа.

Я не такая. Я не камень. Я – вода. И эта правда… она отравила меня. Каждую каплю. Каждую мысль.

Ты спросишь: почему? Почему это так важно? Почему нельзя просто жить дальше, как миллиарды других?

Потому что я не могу перестать думать, Маркус. Не могу остановить разум, который видит последствия. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу их. Тех, кого мы убили. Миллиарды существ, которые думали, мечтали, любили – как мы. И которых больше нет – из-за нас.

Я не могу это нести. Не я – но мы. А я – часть «мы».

Знаешь, что самое страшное? Не вина. Не стыд. Самое страшное – что я продолжаю. Каждую секунду, каждым вдохом, каждой мыслью я продолжаю то, что мы начали двенадцать тысяч лет назад. Волна не остановилась. Она всё ещё идёт. И я – её часть.

Я пыталась найти утешение. Читала всё, что могла. Философов, теологов, учёных. Все говорят одно и то же: мы не виноваты, потому что не выбирали. Эволюция сделала нас такими. Мы не знали. Не намеренно.

Но это не помогает. Потому что вина – это не про намерение. Вина – это про последствия. И последствия наших действий – пустая галактика. Тишина там, где могли бы звучать миллионы голосов.

Я не хочу больше быть частью этого.

Маркус, ты сильнее меня. Ты переживёшь. Ты всегда переживаешь. Это твоя природа – выживать, адаптироваться, идти дальше. Не теряй её. Не позволяй моей смерти сломать то, что выдержало всё остальное.

Найди что-то, ради чего стоит жить. Пожалуйста. Ради меня.

Я люблю тебя. Любила все эти годы. Буду любить – если что-то остаётся после. Если есть какое-то «после».

Прощай.

Лена

Маркус читал письмо трижды.

Потом отложил планшет и снова уставился в стену.

Слова крутились в голове, как осколки в водовороте. «Я не могу это нести». «Волна не остановилась». «Найди что-то, ради чего стоит жить».

Он пытался чувствовать. Заставлял себя. Концентрировался на образе Лены – живой, смеющейся, той, что была до всего этого. Но вместо боли приходила только пустота. Холодная, бесконечная, как космос за иллюминатором станции.

Может, она была права. Может, он действительно камень. Волны разбиваются – и ничего.

Но сейчас, в этой тёмной комнате, пустота ощущалась иначе. Не как защита. Как приговор.

Он не смог её спасти. Не потому что не пытался – пытался. Но не смог пробиться через стекло, которое она выстроила вокруг себя. Не нашёл правильных слов. Не понял, насколько всё серьёзно.

Или понял – и всё равно не смог.

Одиннадцатая ночь. Три часа семнадцать минут. Он слышал, как она встаёт. Слышал скрип половицы. Щелчок двери.

И остался лежать.

Почему?

Потому что боялся. Боялся того, что увидит. Боялся разговора, который придётся провести. Боялся её боли, с которой не знал, как справиться.

Трус. Он был трусом. И его трусость убила её.

Нет. Не убила. Она сама выбрала. Написала в письме: «Это не твоя вина».

Но слова – просто слова. А правда была в том, что он мог войти в ту комнату. Мог спросить. Мог попытаться.