Хранительница угасшего света

– Начнём с самого начала. Расскажите о себе. Кто вы? Откуда? – спросил он, наконец подняв на меня взгляд. В его глазах читалось любопытство, но без теплоты – чистый профессиональный интерес, от которого становилось неуютно.

Я сглотнула, ощущая, как ком в горле мешает говорить. Выпрямив спину, ответила как можно твёрже, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– Меня зовут Карина Волкова. Мне девятнадцать. Я из Красноярска. Училась в школе… ну, точнее, продолжала учиться. Осталась на второй год из‑за прогулов.

– Почему не хотели заканчивать? – перебил он, слегка склонив голову набок, будто пытаясь разглядеть за моими словами что‑то ещё, какую‑то скрытую правду.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя внутри закипала злость – на него, на себя, на весь этот нелепый разговор.

– А зачем? В университет не собиралась, работать пока не хотелось. А школа… она была как дом. Знакомое место, где всё понятно. Там я знала, чего ждать, – сказала я, глядя прямо в его глаза, не отводя взгляда. В этот момент мне было важно показать, что я не боюсь, что могу держать удар.

Его губы дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но сдержался. Пальцы постучали по столу – короткий, ритмичный звук, выдававший его нетерпение. Этот стук эхом отдавался в моей голове, заставляя пульс биться чаще.

– И как вы оказались здесь?

На мгновение закрыла глаза, вспоминая тот день. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы, будто слова вырывались из самой глубины души:

– Я была с друзьями в заброшенном коттедже. Мы решили провести там время, как всегда это делали… А потом всё как‑то… зависло. Я ощутила сильнейшую боль – и оказалась в лесу. Шёл дождь. Нашла странный камень, прикоснулась к нему… – я запнулась, ощущая, как по спине пробежал холодок от этих воспоминаний. Перед глазами вновь встала картина: тёмный лес, капли дождя на ладонях, странный свет, исходящий от камня. – И всё. Потом уже очнулась на арене.

– Любопытно, – протянул Сильер, делая пометку в папке. Перо скрипнуло по бумаге, и этот звук резанул слух своей обыденностью посреди всего безумия, что происходило со мной. Он поднял взгляд, прищурившись: – Вы уверены, что ничего не упустили?

В этот момент из‑за моей спины раздался холодный, режущий голос:

– Вы лжёте.

Я резко обернулась. Это был он – мужчина в чёрном камзоле, которого я встретила в коридоре. Кэмиель. Его глаза смотрели с неприкрытым подозрением, и хоть остальная часть лица была скрыта, я была уверена: его губы сжаты в узкую линию. Он шагнул вперёд, скрестив руки на груди, и повторил:

– Всё. Начиная с того, что вы «не знаете», как сюда попали. Вы разнесли половину арены. Вызвали выброс энергии, который мы не можем классифицировать. И вы утверждаете, что это случайность? – каждое слово звучало как удар хлыста. Его бровь приподнялась, выражая явное недоверие. – Вы лжёте. И я хочу знать – зачем.

Внутри всё сжалось, но я не позволила страху вырваться наружу. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться, вернуть контроль над голосом.

– В чём именно я вру? – спросила, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал твёрже, чем я ожидала, хотя внутри бушевала буря эмоций. – Я рассказала всё, что помню. Если вам кажется, что я что‑то скрываю – это ваши проблемы.

– Ваши слова звучат убедительно, но факты говорят обратное, – Кэмиель хмыкнул, но глаза остались ледяными, словно два осколка стекла.

Сильер хлопнул ладонью по столу с такой силой, что перо подпрыгнуло и оставило чернильный росчерк на странице. Его лицо стало жёстким, а голос прогремел, заполняя всё пространство кабинета:

– Хватит! Мы проверим.

Он достал небольшой хрустальный флакон с мерцающей жидкостью. Та переливалась всеми оттенками аметиста, будто внутри плескалось жидкое звёздное небо. Его пальцы крепко сжали флакон, когда он протянул его мне. В этом движении читалась непоколебимая решимость, от которой внутри всё похолодело.

– Это зелье правды. Выпьете – и ответите на все вопросы ещё раз. Без утайки.

Я взяла флакон. Стекло было холодным, почти ледяным. Внутри что‑то кричало: «Не пей!», но разум подсказывал: сопротивление только усугубит ситуацию. Если они хотят правды – пусть получат её всю. Может, тогда отстанут. Глубоко вдохнув, я залпом выпила зелье.

По телу разлилось странное тепло. Оно начиналось с горла, растекалось по венам, заполняло каждую клеточку. Слова полились сами собой – быстро, чётко, без прикрас. Я больше не могла сдерживаться, не могла утаивать то, что так долго держала внутри:

– Меня зовут Карина Волкова. Девятнадцать лет. Родилась и выросла в Красноярске. Училась в школе, осталась на второй год, потому что не хотела взрослеть. В тот день пошла с друзьями в заброшенный коттедж за городом. Мы сидели, разговаривали, смеялись… А потом я отошла, и всё замерло. Только моргнула – и оказалась в лесу под дождём. Нашла камень с рунами, он светился. Я прикоснулась – и всё почернело. Очнулась уже на арене. Я не понимаю, как это произошло. Не хотела разрушать арену. Это вышло само собой. Я испугалась. Я до сих пор боюсь. Но больше всего я боюсь не понять, как жить дальше. Боюсь, что никогда не вернусь домой. Боюсь, что здесь я всегда буду чужой.

Последние слова вырвались неожиданно, и я прикусила губу, осознав, что сказала больше, чем планировала. Но было поздно. Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, давящая. Я подняла взгляд, встречаясь с глазами присутствующих.

Мисс Эвери смотрела с сочувствием. Её пальцы слегка дрожали, будто она хотела протянуть руку, но не решалась. В её взгляде читалось что‑то материнское, тёплое – и от этого на мгновение стало легче дышать.

Кэмиель по‑прежнему смотрел с холодным недоверием. Его поза была напряжённой, руки скрещены на груди, а в глазах – ни капли сочувствия. Он словно ждал, когда я допущу ошибку, чтобы тут же указать на неё.

А Сильер… В его взгляде смешались расчётливость и что‑то неуловимое, будто он пытался решить сложную головоломку, где каждый элемент имел значение. На мгновение его глаза смягчились, но тут же вновь стали жёсткими.

– Довольно, – Сильер с хлопком закрыл папку. Звук прозвучал как приговор. Он поднялся из‑за стола, его движения были плавными, почти хищными. Подойдя ко мне, он произнёс:

– С сегодняшнего дня вы – Ван Карина Сильер. Моя приёмная дочь. Вы потеряли память при первом контакте с порталом – редкий, но известный побочный эффект. Именно поэтому ваше поведение может казаться странным. Вы – студентка академии. И моя дочь.

Открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, останавливая меня. В его глазах мелькнуло что‑то, от чего по спине пробежал холодок – не угроза, но предупреждение. Его голос стал тише, но от этого звучал ещё весомее:

– Это не просьба, – повторил Сильер, и в его голосе прозвучала такая непреклонная твёрдость, что я невольно сжалась. – Это необходимость. Для вашей безопасности и для безопасности академии.

Внутри бушевала буря: злость, страх, растерянность. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Но заставила себя сидеть прямо, не отводить взгляда. Нельзя показывать слабость. Ни в коем случае.

Ректор отошёл к массивному дубовому шкафу. Его движения были размеренными, почти церемониальными – словно он готовился не к простому обряду, а к священнодействию. Достав массивную серебряную иглу, он на мгновение замер, рассматривая её в свете ламп. Металл холодно блеснул, отражая причудливые блики, будто предупреждая: сейчас произойдёт нечто необратимое.

Его пальцы – длинные, с безупречным маникюром – держали инструмент с почти ритуальной аккуратностью. Я невольно залюбовалась этой странной грацией: в каждом жесте ректора читалась многолетняя практика, знание того, как правильно вести себя в подобных ситуациях.

– Сейчас мы смешаем кровь. Это древний обряд, который подтвердит наше родство при любой проверке. Не полное родство, но достаточно убедительное, – произнёс он, поворачиваясь ко мне.

В его глазах я уловила не только холодную решимость, но и что‑то ещё – едва заметную тень сомнения, а может, даже сочувствия. На долю секунды мне показалось, что он сам не до конца уверен в правильности этого шага. Но уже в следующее мгновение его взгляд снова стал непроницаемым.

Не дожидаясь моего ответа, он подошёл ближе. Одним точным, отточенным движением проткнул свой палец иглой. На коже выступила крупная капля крови – алая и блестящая, как рубин. В воздухе разлился металлический запах, от которого у меня слегка закружилась голова.

– Протяните руку, – скомандовал он. В его тоне не было места возражениям, но я всё же медлила.

Всего мгновение – и этого хватило, чтобы Кэмиель презрительно хмыкнул. Его взгляд, полный неодобрения, будто говорил: «Слабачка». Я почувствовала, как внутри вспыхивает злость – не столько на него, сколько на саму себя за эту секундную слабость. Резко вытянув руку, я стиснула зубы, готовясь к боли.

Игла вошла легко, почти невесомо. Я едва сдержала вскрик – скорее от неожиданности, чем от боли, – но тут же взяла себя в руки. Капля крови выступила на пальце, дрожа, будто живая. В этот момент я вдруг осознала: всё, что было до этого, осталось в прошлом. Сейчас рождается что‑то новое – и я не знаю, к добру это или к худу.

Сильер соединил наши ладони. И в тот же миг капли поднялись в воздух, словно их притянуло невидимым магнитом. Они закружились, образуя крошечный вихрь – алый и тёмно‑красный, переплетаясь в причудливом танце.

Я замерла, заворожённая зрелищем. Капли вращались всё быстрее, сияя, словно миниатюрные звёзды. Они то сливались воедино, то расходились, создавая замысловатые узоры, будто писали невидимые письмена на полотне воздуха. В этот миг время словно остановилось – остались только я, ректор и этот магический танец крови.

В воздухе зазвучало низкое, рычащее заклинание. Голос ректора изменился – стал глубже, древнее, будто из его уст лилась сама суть этого мира. Слова звучали как отдалённый грохот горной реки, как шёпот тысячелетних лесов. Каждый слог отдавался вибрацией в груди, проникал под кожу, заполнял каждую клеточку. Я почувствовала, как по спине пробежала волна мурашек – не от страха, а от осознания того, что становлюсь частью чего‑то гораздо большего, чем просто человек.

Мисс Эвери наблюдала за происходящим с нескрываемым восхищением. Её пальцы слегка дрожали, глаза блестели, словно она видела нечто поистине величественное. На губах играла едва уловимая улыбка, будто она была свидетелем чуда. В её взгляде читалось что‑то материнское, тёплое – и от этого на мгновение стало легче дышать.

Кэмиель же стоял неподвижно, но в его взгляде читалось мрачное понимание. Его губы были плотно сжаты, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он знал – сейчас происходит нечто необратимое. В его позе, в напряжённом взгляде я уловила отголосок тревоги – будто он уже предвидел последствия этого обряда.

Капли крови продолжали свой танец, разгораясь всё ярче. Они начали пульсировать, излучая мягкий свет, который постепенно заполнил весь кабинет. Я почувствовала странное тепло, растекающееся по телу – не обжигающее, а успокаивающее, почти убаюкивающее. Оно проникало в каждую клеточку, словно обволакивая меня защитным коконом.

Внезапно вихрь из крови замер, застыл на мгновение в идеальной симметрии, а затем резко схлопнулся с тихим хлопком. Свет погас, оставив после себя лишь лёгкий металлический запах в воздухе.

Сильер тяжело опустился в кресло. Его грудь вздымалась чаще, чем обычно, будто обряд отнял у него немало сил. Он провёл рукой по лицу, словно стряхивая остатки заклинания, затем постучал пальцами по дубовому столу. Звук был размеренным, почти гипнотическим – будто он пытался вернуть себе контроль над ситуацией.

Через несколько долгих мгновений тишины он поднял взгляд. Теперь в нём не было ни тени сомнения – только холодная решимость и… что‑то ещё, неуловимое, похожее на удовлетворение.

– Принесите прибор для определения типа и уровня магии, – приказал он, и голос его вновь звучал твёрдо, властно. – Нам нужно понять, с чем мы имеем дело.

Дверь тут же распахнулась, и в кабинет вошла та самая девушка с кудрявыми зелёными волосами и разноцветными глазами. Она держала в руках изящный хрустальный прибор, переливающийся всеми оттенками радуги. Её пальцы дрожали, когда она ставила устройство на стол перед ректором. В её движениях читалась почти детская робость – будто она сама не до конца верила, что участвует в таком важном событии.

Я смотрела на этот прибор, чувствуя, как внутри нарастает странное волнение. Что он покажет? Кто я теперь? Мысли метались в голове: «А если я окажусь никчёмной? А если это всё – просто ошибка?»

Сильер взял хрустальный стержень прибора, провёл над моей рукой. Камень в его центре начал медленно разгораться, меняя цвета – от бледно‑голубого до насыщенного пурпурного. Но вдруг, резко и неожиданно, кристалл вспыхнул ярко‑алым, словно капля свежей крови, а в его глубине заиграли переливы золота, будто внутри разгорелось миниатюрное солнце.

Ректор замер, всматриваясь в показания. Его пальцы непроизвольно сжались вокруг стержня, а на лбу прорезалась глубокая морщина. Я заметила, как дрогнул уголок его рта – то ли от удивления, то ли от едва сдерживаемого волнения. В этот момент он перестал быть для меня просто ректором – он стал человеком, столкнувшимся с чем‑то невероятным.

– Это… невозможно, – прошептал он, и в его голосе прозвучала нотка, которую я не могла точно определить: то ли благоговение, то ли тревога.

Кэмиель шагнул вперёд, пытаясь разглядеть прибор, но Сильер резко отодвинул его, прикрыв кристалл ладонью.

– Это пока не для всех, – отрезал он. Голос звучал твёрдо, но в глазах читалось что‑то новое – не просто расчёт, а… насторожённость?

Он медленно поднял взгляд на меня. В его зрачках отражалось ало‑золотое сияние кристалла, придавая его взгляду почти мистический оттенок. В этот момент между нами словно возникла невидимая связь – будто только мы вдвоём понимали всю значимость происходящего.

– Карина, вы только что продемонстрировали редчайший тип магического дара. Такого я не видел за все годы работы в академии. Это… – он запнулся, словно подбирая слова, – это нечто исключительное. Возможно, даже уникальное.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Уникальный дар? Что это значит? Внутри зашевелился страх – не перед неизвестностью, а перед тем, как это изменит мою жизнь. Перед тем, что теперь на меня будут смотреть иначе, ждать от меня чего‑то большего.

– Но сначала – вам нужно отдохнуть, – продолжил Сильер, и его голос снова стал властным, почти будничным, будто он намеренно гасил разгоревшееся пламя любопытства. – Мисс Эвери, проводите её в новые покои.

Я хотела спросить, что именно показал прибор, но слова застряли в горле. Всё происходящее казалось сюрреалистичным сном. Я теперь Карина Сильер. Приёмная дочь ректора. Студентка академии. И у меня… особый дар?

Поднимаясь с кресла, я поймала взгляд Кэмиеля. В его глазах по‑прежнему читалось недоверие, но теперь к нему примешивалось что‑то ещё – любопытство? Опасение? Он не произнёс ни слова, лишь слегка склонил голову, будто отмечая про себя что‑то важное. Его губы шевельнулись, словно он хотел что‑то сказать, но сдержался. В этом молчании я почувствовала: он ещё вернётся к этому разговору.

Когда мы выходили из кабинета, я обернулась. Сильер сидел за столом, задумчиво глядя на погасший прибор. Его пальцы продолжали постукивать по столу – размеренно, словно отсчитывая время новой жизни, которая только начиналась. Ало‑золотые отблески кристалла ещё мерцали на его пальцах, будто напоминая: прошлое уже не вернуть.

Глава 4. Добро пожаловать домой

Мисс Эвери взяла меня под локоть – не грубо, но с такой твёрдой уверенностью, что стало ясно: сопротивляться бессмысленно. Мы двинулись по коридорам академии, и я невольно погрузилась в мысли, пытаясь разложить по полочкам всё, что произошло за последние часы. Карина Сильер. Приёмная дочь ректора. Особый дар. Слова крутились в голове, словно осколки разбитого зеркала – острые, неровные, отражающие реальность под странными углами.

Я не запоминала дорогу – просто шла, время от времени цепляясь взглядом за детали. Уже привычные резные перила с узорами, напоминающими переплетённые корни древних деревьев. Факелы, горящие без дыма, их свет мягко ложился на каменные стены. Мимо проходили студенты – кто‑то в ярких мантиях, кто‑то в обычной одежде, почти как на Земле. Они смеялись, переговаривались, и в их движениях читалась непринуждённость людей, привыкших к этому миру.

А я… я всё ещё чувствовала себя чужестранкой, случайно заглянувшей в чужую сказку. Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком: «Кто я теперь? Куда иду? Что ждёт впереди?»

Мисс Эвери шла молча, её лицо было предельно сосредоточенным. Между бровей залегла глубокая складка, губы сжаты в тонкую линию. Она явно была погружена в какие‑то тяжёлые раздумья – то ли о моём случае, то ли о проблемах академии, о которых обмолвилась в кабинете ректора. В её молчании чувствовалась не холодность, а скорее усталость человека, на плечи которого легла непомерная ответственность.

Мы свернули в очередной коридор, и тут из‑за колонны вылетела девочка лет четырнадцати. Светлые волосы, заплетённые в две тугие косички, яркие голубые глаза, круглое лицо с россыпью веснушек. Она неслась так, будто за ней гнался сам дьявол, но мисс Эвери даже не повернула головы – просто вытянула руку, схватила её за запястье, и девчонка резко остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену.

– Ты, девчонка, отведи студентку Карину Сильер к кастелянше. Пусть выдаст ей постельное бельё и академическую форму, – произнесла мисс Эвери ровным, безэмоциональным голосом, даже не глядя на неё.

Девочка замерла на мгновение, широко раскрыв глаза. На её лице отразилось замешательство, но уже через секунду она вытянулась по стойке «смирно», щёлкнула каблуками (откуда только взялась эта военная выправка?) и чётко произнесла:

– Да, мисс!

Она схватила меня за руку – на удивление крепко, с силой, которой не ожидаешь от такого хрупкого создания – и потащила за собой. Я едва успела обернуться и поймать взгляд мисс Эвери. Та стояла, скрестив руки на груди, и тихо пробормотала себе под нос:

– И откуда только берутся эти проблемы на мою бедную седую голову…

В её голосе прозвучала такая искренняя усталость, что на мгновение мне стало её жаль. Но размышлять об этом не было времени – Лира (как я позже узнала её имя) уже тащила меня по лабиринту коридоров, петляя так стремительно, что я едва успевала переставлять ноги.

Девочка молчала всю дорогу, её пальцы впивались в моё предплечье, будто она боялась, что я сбегу. Мы петляли по коридорам, спускались по лестницам, и с каждым шагом я всё острее ощущала: что‑то не так. Её молчание было не просто застенчивостью – в нём чувствовалась напряжённая сосредоточенность, будто она ждала подходящего момента.

Наконец мы свернули за угол, в узкий боковой проход, где почти не было света. И тут она резко остановилась.

В одно мгновение её рука метнулась к поясу – и вот уже в ладони блеснул кинжал. Не игрушечный, не декоративный – настоящий, с узким лезвием, отполированным до зеркального блеска.

Она шагнула ко мне, прижала к стене, держа клинок у моего горла. Её лицо – ещё минуту назад детское, с наивными веснушками – теперь исказилось от ярости. Глаза горели холодным, недетским огнём, губы дрожали, но не от страха, а от сдерживаемой злобы.

– Думаешь, ты особенная? – прошипела она, и голос её звучал совсем не по‑детски – низкий, с металлическими нотками. – Думаешь, раз ты теперь «дочь ректора», тебе всё можно?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но страха не было. Только холодная ясность. Не в первый раз смотрю в лицо опасности. Где‑то в глубине души шевельнулось странное спокойствие – будто всё происходящее было частью давно знакомого ритуала.

– Я ничего такого не думаю, – ответила я ровно, глядя ей прямо в глаза. – Я просто хочу выжить.

Её губы искривились в усмешке, но в глазах мелькнуло что‑то ещё – сомнение? Или зависть?

– Выжить? – она рассмеялась, но смех вышел резким, неприятным. – Ты уже мертва. Ты просто ещё не поняла этого.

Кинжал дрогнул, и я ощутила лёгкое покалывание на коже – лезвие едва коснулось шеи. Её пальцы сжимали рукоять с такой силой, что костяшки побелели. Она была готова ударить – я видела это в её взгляде, в напряжённых мышцах, в дрожи её ресниц.

Но я не отступила. Вместо этого шагнула вперёд, сокращая расстояние между нами. Её глаза расширились от неожиданности – она явно не ожидала, что я не стану отступать.

– Если хочешь меня убить, делай это сейчас, – сказала я тихо, но твёрдо. – Но знай: ты не первая, кто пытался. И не ты будешь последней.

На мгновение в её взгляде промелькнуло замешательство. Рука с кинжалом дрогнула, и я уловила ту долю секунды, когда её решимость дала трещину.

– Ты… ты не боишься? – прошептала она, и в голосе прозвучала нотка растерянности.

– Боюсь, – призналась я. – Но страх не управляет мной.

Она замерла, словно пытаясь понять, шучу ли я или говорю правду. Потом вдруг отступила на шаг, истерически расхохоталась и хлопнула себя по колену:

– Видела бы ты своё лицо! Прямо каменная статуя! – Она вытерла выступившие от смеха слёзы и прищурилась. – Так ты правда… дочь ректора?

Я не замешкалась ни на секунду. Взгляд не отвела, голос не дрогнул:

– Да.

Её смех оборвался так же резко, как начался. Она уставилась на меня, приоткрыв рот, потом медленно кивнула, будто что‑то для себя решив.

– Ладно. Раз так… – Она подняла упавший кинжал, осмотрела лезвие и спрятала оружие за пояс. – Тогда тебе точно нужна форма. И побыстрее. Тут не любят, когда кто‑то выделяется.

Я молча подняла с пола кинжал, который она уронила, и протянула ей рукоятью вперёд. Лира поколебалась, но взяла его – уже без прежней хватки, почти осторожно.

– Как тебя зовут? – спросила я мягко.

– Лира, – ответила она, впервые за всё время посмотрев мне прямо в глаза без вызова или насмешки.

– Хорошо, Лира. Давай забудем это. Но если тебе нужно поговорить – я готова выслушать.

Она хмыкнула, но в этом звуке уже не было прежней враждебности.

– Поговорить? Со «дочерью ректора»? – Она криво улыбнулась, но тут же посерьёзнела. – Ладно. Может, потом.

– Почему ты… – я запнулась, подбирая слова, – …так поступила?

Лира пожала плечами, глядя куда‑то в сторону:

– Потому что все боятся. Потому что если не ты – то тебя. Тут так принято.

Я кивнула, понимая больше, чем она думала. Знакомая логика. Только работает она недолго.

– Значит, будем менять правила, – сказала я просто.

Лира вскинула на меня взгляд, в котором читалось недоверие, но и – что‑то ещё. Будто она впервые увидела во мне не просто «дочь ректора», а человека. Уголок её рта дрогнул, словно она боролась с желанием улыбнуться или, наоборот, нахмуриться.

– Менять правила? – повторила она, и в голосе прозвучала не насмешка, а скорее усталое удивление. – Ты всерьёз думаешь, что это возможно?

Я пожала плечами:

– А что, если не пытаться – точно ничего не изменится.

Лира медленно кивнула, будто взвешивая мои слова. Затем вдруг рассмеялась – на этот раз не истерически, как раньше, а по‑взрослому, почти по‑родительски. В этом смехе не было ни агрессии, ни вызова – только тихая, чуть горькая усмешка над наивностью мира.

– Ты точно дочь ректора, – сказала она, качая головой. – Такая же безрассудная. Но… может, в этом и есть смысл.

Мне хотелось спросить, что она имеет в виду, но Лира уже развернулась и пошла вперёд, махнув рукой:

– Пойдём. Кастелянша не любит, когда к ней опаздывают.

Я последовала за ней, невольно разглядывая её профиль. В этой внезапной смене настроения было что‑то странное – не по‑детски зрелое. Сколько ей на самом деле? – мелькнула мысль. Четырнадцать? Или больше?

Словно почувствовав мой взгляд, Лира обернулась через плечо:– Что?

– Ничего, – я пожала плечами. – Просто… ты не похожа на остальных.

Она хмыкнула, но ничего не ответила. Только ускорила шаг, и её косички запрыгали в такт шагам – почти по‑детски. Но в том, как она держала спину, как уверенно ступала по каменным плитам, читалась скрытая сила. Сила, которой не бывает у подростков.

Мы миновали очередной поворот, и коридор вдруг сузился, стены приблизились, а свет факелов стал приглушённее, словно мы спустились на другой уровень академии. Лира замедлила шаг, будто подбирая слова. Я почувствовала, как внутри нарастает тревожное ожидание – будто она собирается сказать что‑то важное, от чего изменится всё.

– Ты ведь совсем ничего о нас не знаешь, да? – спросила она вдруг, не глядя на меня.

Её голос звучал тише, чем обычно, и в нём проскользнула нотка… тоски? Или, может, одиночества? Я невольно подалась вперёд:– О «нас»? – переспросила я.