Хранительница угасшего света

Не к миру – к нему привыкнуть невозможно. Но к мысли, что он стал моей реальностью.

Каждое утро я просыпаюсь и первым делом смотрю в окно. Сад за стеклом по‑прежнему поражает: фиолетовые листья переливаются в свете местного солнца, миниатюрные драконы порхают между стеблями, а воздух дрожит от невысказанных тайн. Я пытаюсь запомнить каждую деталь – как будто это поможет удержать хоть что‑то знакомое в этом чужом мире. Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, закрываю глаза и представляю, что это просто странный сон. Что вот‑вот прозвенит будильник, и я снова окажусь в своей комнате, в своём мире.

За эти дни я многое обдумала. Нет смысла звать на помощь – никто не услышит. Нет смысла плакать – слёзы не откроют дверь домой. Есть только один путь: принять правила игры и научиться в ней выживать.

Я не наивная девочка. Я умею анализировать, выстраивать логические цепочки, расставлять приоритеты. И сейчас мой главный приоритет – выжить. А для этого нужно понять систему, найти в ней своё место и держаться за него зубами. Но внутри, под этой бронёй рациональности, всё равно тлеет страх – тихий, но настойчивый, как пламя свечи на ветру.

В дверь тихо постучали.

– Можно? – в проёме показалась мисс Эвери.

Она вошла без ожидания ответа, как делала все эти дни: уверенно, спокойно, с той особой мягкостью, за которой чувствуется железная воля. Её седые волосы были заплетены в тугую косу, а в руках она держала планшет с мерцающими символами. В её движениях – ни суеты, ни спешки. Она словно знала что‑то, чего не знала я.

– Ваши показатели стабильны, – сказала она, даже не утруждая себя предисловиями. – Нет ни истощения, ни аномалий. Всё идеально.

Я молча кивнула. Идеальные показатели – единственное, что у меня осталось от прежней жизни. Единственное, что я могу контролировать.

– Значит, пора двигаться дальше. Вас ждёт ректор, – добавила она, пристально смотря мне в глаза, будто пытаясь разглядеть то, что не успела разглядеть я.

Её слова ударили, как холодный душ.

– Ректор? Но зачем?

Мисс Эвери присела на край кровати. Её взгляд стал серьёзнее, почти жёстким.

– Потому что иначе вас ждёт казарма. Или лаборатория. Вы же видели приборы в той комнате, где вас обследовали? – она не дождалась ответа. – Там есть люди, которые мечтают разобрать вас на части, чтобы понять, как работает ваш источник.

Внутри всё сжалось, но я не позволила страху вырваться наружу. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться.

– А ректор… это лучше?

– Это шанс. Шанс стать студенткой, а не подопытным кроликом. Шанс получить защиту. Шанс… – она запнулась, словно подбирала слова, – остаться человеком.

Я посмотрела в окно. Фиолетовые листья шелестели, будто шептали: «Решай». В их шелесте я услышала отголоски голосов друзей, оставленных там, в другом мире. Представила их лица – смеющиеся, живые. И поняла: я не могу сдаться. Не сейчас.

Мы вышли из палаты. Ноги уже не подкашивались, как в первый день, но каждый шаг всё ещё отдавался лёгкой дрожью. Коридор встретил меня тишиной, которая тут же рассыпалась на сотни звуков: шаги вдалеке, приглушённые голоса, звон металла, шелест страниц. Я пошла вперёд, невольно отмечая детали, которые раньше казались размытыми от страха и слабости.

Резные узоры на стенах – не просто орнамент. В них читались руны, древние, как этот мир. Факелы горели без дыма, их свет был мягким, почти тёплым. Двери из чёрного дуба с серебряными ручками в виде когтистых лап неведомых существ. Каждая деталь кричала: «Ты в другом мире». И от этой мысли внутри что‑то сжималось – то ли от восторга, то ли от ужаса.

Я невольно вспомнила тот момент – прикосновение к кинжалу, вспышку видения, голос Кэмиеля: «Я стану сильнейшим воином. Я защищу тех, кто останется».

Что это было? Почему я увидела его прошлое? И главное – почему он даже не понял этого, когда мы столкнулись в коридоре? Мысли крутились, но я отогнала их. Сейчас не время. Сейчас нужно сосредоточиться на том, что впереди.

Холл встретил меня калейдоскопом красок и звуков. Я остановилась на пороге, впитывая картину.

Слева – группа эльфов. Белоснежные волосы, острые уши, изящные движения. Они смеялись, переговаривались, и их голоса звучали, как звон хрустальных колокольчиков. Один из них взмахнул рукой, и в воздухе вспыхнули разноцветные искры, рассыпаясь радужными брызгами. Я поймала себя на том, что улыбаюсь – впервые за долгое время.

Справа – двое с синей кожей. Их черты напоминали аватаров из фильма, который я когда‑то смотрела. Они стояли неподвижно, но воздух вокруг них дрожал, будто под невидимым давлением. Один из них поднял руку, и на ладони вспыхнул синий шар света, пульсирующий в такт его дыханию. Я невольно задержала дыхание – настолько это было прекрасно и пугающе одновременно.

А в центре – маги. Они выглядели почти как обычные люди, но в их движениях чувствовалась сила. Один из них – молодой парень с тёмными волосами – взмахнул рукой, и книга, лежавшая на столе, медленно поднялась в воздух. Она парила, переворачивая страницы сама по себе, пока маг не притянул её к себе лёгким движением пальцев. Рядом с ним девушка с рыжими кудрями улыбнулась, щёлкнула пальцами – и из воздуха материализовалась чашка с дымящимся чаем.

Холл гудел, как улей. Кто‑то спешил по делам, кто‑то беседовал, кто‑то просто наблюдал. Я чувствовала себя крошечной в этом потоке жизни, но одновременно – живой. Впервые за эти дни я ощущала не страх, а любопытство. Это новый мир. И я должна его понять.

Мисс Эвери шла впереди, не оборачиваясь. Я следовала за ней, стараясь не отставать. Мы поднялись по массивной винтовой лестнице. Ступени были выложены серым камнем с прожилками алого кварца, мерцающего в свете факелов. Каждый шаг отдавался глухим эхом, будто сама архитектура этого места следила за нами.

В конце коридора – дверь. Она резко выделялась на фоне готических узоров: гладкая, почти современная, из тёмного дерева с серебристыми вкраплениями. На поверхности мерцали руны, складываясь в сложный узор, который менялся, стоило мне присмотреться.

Перед дверью сидела девушка. Её кудрявые зелёные волосы казались живыми – они слегка шевелились, будто под невидимым ветром. На ней было странное платье, напоминающее смесь викторианского стиля и футуризма, а на носу – огромные очки, похожие на бабушкины. Она подняла взгляд, и я заметила, что её глаза – разного цвета: один зелёный, другой карий.

– Цель визита? – спросила она ровным, почти механическим голосом.

– Зачисление новой студентки, – ответила мисс Эвери.

Девушка кивнула, достала из ящика маленький кристалл и провела над ним рукой. Кристалл засветился, и в воздухе появились светящиеся иероглифы. Она что‑то прошептала, и те же символы вспыхнули на двери.

Дверь медленно открылась.

Кабинет ректора оказался полной противоположностью всему, что я видела до этого. Никаких готических узоров, никакого мрачного величия. Просторное светлое помещение с большими окнами, через которые лился мягкий дневной свет. Стены были окрашены в тёплый бежевый, а мебель – резной дуб, но с плавными, почти современными линиями. Здесь было… уютно. Настолько, что на мгновение я почти забыла, зачем пришла.

За массивным столом сидел мужчина лет сорока пяти. Широкие плечи, коротко подстриженные тёмные волосы, пронзительные серые глаза. От него веяло силой – не магической, а той, что рождается из власти и опыта. Он не спешил заговорить, просто изучал меня взглядом, будто пытался прочитать каждую мысль.

Но моё внимание мгновенно притянуло другое.

У стеклянного шкафа стоял мужчина. Высокий, с идеальной осанкой, в чёрном военном камзоле. Его лицо наполовину скрывала маска, но я узнала его.

Кинжал.

Он был в ножнах на поясе, и хотя лезвие не светилось, я чувствовала его пульсацию. Он будто звал меня, шептал: «Помнишь?»

Мужчина повернулся. Наши взгляды встретились.

В его глазах – ни узнавания, ни удивления. Только холодный расчёт. И от этого стало больно – неожиданно, остро. Как будто я ожидала чего‑то другого.

Ректор жестом указал на кресло напротив своего стола – неспешным, почти ленивым движением, но в нём читалась непреклонная властность, от которой по спине невольно пробежал холодок. Его губы чуть дрогнули в полуулыбке, но глаза оставались холодными, изучающими, словно сканирующими каждую мою мысль.

– Присаживайтесь, мисс… Карина, если я правильно помню. Меня зовут Ван Сильер. И сейчас нам предстоит серьёзный разговор, – произнёс он, слегка наклонив голову, будто оценивая, как я выдержу предстоящее испытание.

Я медленно опустилась в кресло. Древесный аромат полированного дуба смешался с едва уловимым запахом воска и пергамента – запах, который будто говорил: «Здесь всё подчинено порядку, здесь нет места слабости». Спинка оказалась неожиданно жёсткой – будто сама мебель напоминала: здесь не место расслабленности. Сцепив пальцы на коленях, я постаралась выглядеть спокойной, хотя внутри всё дрожало, а сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышат все в комнате.

Сильер достал толстую папку с тиснёной надписью «Дело студентки Карины» и неторопливо раскрыл её. Перелистнул несколько страниц, проводя пальцем по строчкам, словно заново изучая уже знакомые записи. Его брови слегка приподнялись, когда он задержался на какой‑то заметке – и в этот миг я поймала себя на том, что затаила дыхание, ожидая приговора.

– Начнём с самого начала. Расскажите о себе. Кто вы? Откуда? – спросил он, наконец подняв на меня взгляд. В его глазах читалось любопытство, но без теплоты – чистый профессиональный интерес, от которого становилось неуютно.

Я сглотнула, ощущая, как ком в горле мешает говорить. Выпрямив спину, ответила как можно твёрже, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– Меня зовут Карина Волкова. Мне девятнадцать. Я из Красноярска. Училась в школе… ну, точнее, продолжала учиться. Осталась на второй год из‑за прогулов.

– Почему не хотели заканчивать? – перебил он, слегка склонив голову набок, будто пытаясь разглядеть за моими словами что‑то ещё, какую‑то скрытую правду.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя внутри закипала злость – на него, на себя, на весь этот нелепый разговор.

– А зачем? В университет не собиралась, работать пока не хотелось. А школа… она была как дом. Знакомое место, где всё понятно. Там я знала, чего ждать, – сказала я, глядя прямо в его глаза, не отводя взгляда. В этот момент мне было важно показать, что я не боюсь, что могу держать удар.

Его губы дрогнули, будто он хотел улыбнуться, но сдержался. Пальцы постучали по столу – короткий, ритмичный звук, выдававший его нетерпение. Этот стук эхом отдавался в моей голове, заставляя пульс биться чаще.

– И как вы оказались здесь?

На мгновение закрыла глаза, вспоминая тот день. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы, будто слова вырывались из самой глубины души:

– Я была с друзьями в заброшенном коттедже. Мы решили провести там время, как всегда это делали… А потом всё как‑то… зависло. Я ощутила сильнейшую боль – и оказалась в лесу. Шёл дождь. Нашла странный камень, прикоснулась к нему… – я запнулась, ощущая, как по спине пробежал холодок от этих воспоминаний. Перед глазами вновь встала картина: тёмный лес, капли дождя на ладонях, странный свет, исходящий от камня. – И всё. Потом уже очнулась на арене.

– Любопытно, – протянул Сильер, делая пометку в папке. Перо скрипнуло по бумаге, и этот звук резанул слух своей обыденностью посреди всего безумия, что происходило со мной. Он поднял взгляд, прищурившись: – Вы уверены, что ничего не упустили?

В этот момент из‑за моей спины раздался холодный, режущий голос:

– Вы лжёте.

Я резко обернулась. Это был он – мужчина в чёрном камзоле, которого я встретила в коридоре. Кэмиель. Его глаза смотрели с неприкрытым подозрением, и хоть остальная часть лица была скрыта, я была уверена: его губы сжаты в узкую линию. Он шагнул вперёд, скрестив руки на груди, и повторил:

– Всё. Начиная с того, что вы «не знаете», как сюда попали. Вы разнесли половину арены. Вызвали выброс энергии, который мы не можем классифицировать. И вы утверждаете, что это случайность? – каждое слово звучало как удар хлыста. Его бровь приподнялась, выражая явное недоверие. – Вы лжёте. И я хочу знать – зачем.

Внутри всё сжалось, но я не позволила страху вырваться наружу. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться, вернуть контроль над голосом.

– В чём именно я вру? – спросила, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звучал твёрже, чем я ожидала, хотя внутри бушевала буря эмоций. – Я рассказала всё, что помню. Если вам кажется, что я что‑то скрываю – это ваши проблемы.

– Ваши слова звучат убедительно, но факты говорят обратное, – Кэмиель хмыкнул, но глаза остались ледяными, словно два осколка стекла.

Сильер хлопнул ладонью по столу с такой силой, что перо подпрыгнуло и оставило чернильный росчерк на странице. Его лицо стало жёстким, а голос прогремел, заполняя всё пространство кабинета:

– Хватит! Мы проверим.

Он достал небольшой хрустальный флакон с мерцающей жидкостью. Та переливалась всеми оттенками аметиста, будто внутри плескалось жидкое звёздное небо. Его пальцы крепко сжали флакон, когда он протянул его мне. В этом движении читалась непоколебимая решимость, от которой внутри всё похолодело.

– Это зелье правды. Выпьете – и ответите на все вопросы ещё раз. Без утайки.

Я взяла флакон. Стекло было холодным, почти ледяным. Внутри что‑то кричало: «Не пей!», но разум подсказывал: сопротивление только усугубит ситуацию. Если они хотят правды – пусть получат её всю. Может, тогда отстанут. Глубоко вдохнув, я залпом выпила зелье.

По телу разлилось странное тепло. Оно начиналось с горла, растекалось по венам, заполняло каждую клеточку. Слова полились сами собой – быстро, чётко, без прикрас. Я больше не могла сдерживаться, не могла утаивать то, что так долго держала внутри:

– Меня зовут Карина Волкова. Девятнадцать лет. Родилась и выросла в Красноярске. Училась в школе, осталась на второй год, потому что не хотела взрослеть. В тот день пошла с друзьями в заброшенный коттедж за городом. Мы сидели, разговаривали, смеялись… А потом я отошла, и всё замерло. Только моргнула – и оказалась в лесу под дождём. Нашла камень с рунами, он светился. Я прикоснулась – и всё почернело. Очнулась уже на арене. Я не понимаю, как это произошло. Не хотела разрушать арену. Это вышло само собой. Я испугалась. Я до сих пор боюсь. Но больше всего я боюсь не понять, как жить дальше. Боюсь, что никогда не вернусь домой. Боюсь, что здесь я всегда буду чужой.

Последние слова вырвались неожиданно, и я прикусила губу, осознав, что сказала больше, чем планировала. Но было поздно. Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, давящая. Я подняла взгляд, встречаясь с глазами присутствующих.

Мисс Эвери смотрела с сочувствием. Её пальцы слегка дрожали, будто она хотела протянуть руку, но не решалась. В её взгляде читалось что‑то материнское, тёплое – и от этого на мгновение стало легче дышать.

Кэмиель по‑прежнему смотрел с холодным недоверием. Его поза была напряжённой, руки скрещены на груди, а в глазах – ни капли сочувствия. Он словно ждал, когда я допущу ошибку, чтобы тут же указать на неё.

А Сильер… В его взгляде смешались расчётливость и что‑то неуловимое, будто он пытался решить сложную головоломку, где каждый элемент имел значение. На мгновение его глаза смягчились, но тут же вновь стали жёсткими.

– Довольно, – Сильер с хлопком закрыл папку. Звук прозвучал как приговор. Он поднялся из‑за стола, его движения были плавными, почти хищными. Подойдя ко мне, он произнёс:

– С сегодняшнего дня вы – Ван Карина Сильер. Моя приёмная дочь. Вы потеряли память при первом контакте с порталом – редкий, но известный побочный эффект. Именно поэтому ваше поведение может казаться странным. Вы – студентка академии. И моя дочь.

Открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, останавливая меня. В его глазах мелькнуло что‑то, от чего по спине пробежал холодок – не угроза, но предупреждение. Его голос стал тише, но от этого звучал ещё весомее:

– Это не просьба, – повторил Сильер, и в его голосе прозвучала такая непреклонная твёрдость, что я невольно сжалась. – Это необходимость. Для вашей безопасности и для безопасности академии.

Внутри бушевала буря: злость, страх, растерянность. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Но заставила себя сидеть прямо, не отводить взгляда. Нельзя показывать слабость. Ни в коем случае.

Ректор отошёл к массивному дубовому шкафу. Его движения были размеренными, почти церемониальными – словно он готовился не к простому обряду, а к священнодействию. Достав массивную серебряную иглу, он на мгновение замер, рассматривая её в свете ламп. Металл холодно блеснул, отражая причудливые блики, будто предупреждая: сейчас произойдёт нечто необратимое.

Его пальцы – длинные, с безупречным маникюром – держали инструмент с почти ритуальной аккуратностью. Я невольно залюбовалась этой странной грацией: в каждом жесте ректора читалась многолетняя практика, знание того, как правильно вести себя в подобных ситуациях.

– Сейчас мы смешаем кровь. Это древний обряд, который подтвердит наше родство при любой проверке. Не полное родство, но достаточно убедительное, – произнёс он, поворачиваясь ко мне.

В его глазах я уловила не только холодную решимость, но и что‑то ещё – едва заметную тень сомнения, а может, даже сочувствия. На долю секунды мне показалось, что он сам не до конца уверен в правильности этого шага. Но уже в следующее мгновение его взгляд снова стал непроницаемым.

Не дожидаясь моего ответа, он подошёл ближе. Одним точным, отточенным движением проткнул свой палец иглой. На коже выступила крупная капля крови – алая и блестящая, как рубин. В воздухе разлился металлический запах, от которого у меня слегка закружилась голова.

– Протяните руку, – скомандовал он. В его тоне не было места возражениям, но я всё же медлила.

Всего мгновение – и этого хватило, чтобы Кэмиель презрительно хмыкнул. Его взгляд, полный неодобрения, будто говорил: «Слабачка». Я почувствовала, как внутри вспыхивает злость – не столько на него, сколько на саму себя за эту секундную слабость. Резко вытянув руку, я стиснула зубы, готовясь к боли.

Игла вошла легко, почти невесомо. Я едва сдержала вскрик – скорее от неожиданности, чем от боли, – но тут же взяла себя в руки. Капля крови выступила на пальце, дрожа, будто живая. В этот момент я вдруг осознала: всё, что было до этого, осталось в прошлом. Сейчас рождается что‑то новое – и я не знаю, к добру это или к худу.

Сильер соединил наши ладони. И в тот же миг капли поднялись в воздух, словно их притянуло невидимым магнитом. Они закружились, образуя крошечный вихрь – алый и тёмно‑красный, переплетаясь в причудливом танце.

Я замерла, заворожённая зрелищем. Капли вращались всё быстрее, сияя, словно миниатюрные звёзды. Они то сливались воедино, то расходились, создавая замысловатые узоры, будто писали невидимые письмена на полотне воздуха. В этот миг время словно остановилось – остались только я, ректор и этот магический танец крови.

В воздухе зазвучало низкое, рычащее заклинание. Голос ректора изменился – стал глубже, древнее, будто из его уст лилась сама суть этого мира. Слова звучали как отдалённый грохот горной реки, как шёпот тысячелетних лесов. Каждый слог отдавался вибрацией в груди, проникал под кожу, заполнял каждую клеточку. Я почувствовала, как по спине пробежала волна мурашек – не от страха, а от осознания того, что становлюсь частью чего‑то гораздо большего, чем просто человек.

Мисс Эвери наблюдала за происходящим с нескрываемым восхищением. Её пальцы слегка дрожали, глаза блестели, словно она видела нечто поистине величественное. На губах играла едва уловимая улыбка, будто она была свидетелем чуда. В её взгляде читалось что‑то материнское, тёплое – и от этого на мгновение стало легче дышать.

Кэмиель же стоял неподвижно, но в его взгляде читалось мрачное понимание. Его губы были плотно сжаты, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он знал – сейчас происходит нечто необратимое. В его позе, в напряжённом взгляде я уловила отголосок тревоги – будто он уже предвидел последствия этого обряда.

Капли крови продолжали свой танец, разгораясь всё ярче. Они начали пульсировать, излучая мягкий свет, который постепенно заполнил весь кабинет. Я почувствовала странное тепло, растекающееся по телу – не обжигающее, а успокаивающее, почти убаюкивающее. Оно проникало в каждую клеточку, словно обволакивая меня защитным коконом.

Внезапно вихрь из крови замер, застыл на мгновение в идеальной симметрии, а затем резко схлопнулся с тихим хлопком. Свет погас, оставив после себя лишь лёгкий металлический запах в воздухе.

Сильер тяжело опустился в кресло. Его грудь вздымалась чаще, чем обычно, будто обряд отнял у него немало сил. Он провёл рукой по лицу, словно стряхивая остатки заклинания, затем постучал пальцами по дубовому столу. Звук был размеренным, почти гипнотическим – будто он пытался вернуть себе контроль над ситуацией.

Через несколько долгих мгновений тишины он поднял взгляд. Теперь в нём не было ни тени сомнения – только холодная решимость и… что‑то ещё, неуловимое, похожее на удовлетворение.

– Принесите прибор для определения типа и уровня магии, – приказал он, и голос его вновь звучал твёрдо, властно. – Нам нужно понять, с чем мы имеем дело.

Дверь тут же распахнулась, и в кабинет вошла та самая девушка с кудрявыми зелёными волосами и разноцветными глазами. Она держала в руках изящный хрустальный прибор, переливающийся всеми оттенками радуги. Её пальцы дрожали, когда она ставила устройство на стол перед ректором. В её движениях читалась почти детская робость – будто она сама не до конца верила, что участвует в таком важном событии.

Я смотрела на этот прибор, чувствуя, как внутри нарастает странное волнение. Что он покажет? Кто я теперь? Мысли метались в голове: «А если я окажусь никчёмной? А если это всё – просто ошибка?»

Сильер взял хрустальный стержень прибора, провёл над моей рукой. Камень в его центре начал медленно разгораться, меняя цвета – от бледно‑голубого до насыщенного пурпурного. Но вдруг, резко и неожиданно, кристалл вспыхнул ярко‑алым, словно капля свежей крови, а в его глубине заиграли переливы золота, будто внутри разгорелось миниатюрное солнце.

Ректор замер, всматриваясь в показания. Его пальцы непроизвольно сжались вокруг стержня, а на лбу прорезалась глубокая морщина. Я заметила, как дрогнул уголок его рта – то ли от удивления, то ли от едва сдерживаемого волнения. В этот момент он перестал быть для меня просто ректором – он стал человеком, столкнувшимся с чем‑то невероятным.

– Это… невозможно, – прошептал он, и в его голосе прозвучала нотка, которую я не могла точно определить: то ли благоговение, то ли тревога.

Кэмиель шагнул вперёд, пытаясь разглядеть прибор, но Сильер резко отодвинул его, прикрыв кристалл ладонью.

– Это пока не для всех, – отрезал он. Голос звучал твёрдо, но в глазах читалось что‑то новое – не просто расчёт, а… насторожённость?

Он медленно поднял взгляд на меня. В его зрачках отражалось ало‑золотое сияние кристалла, придавая его взгляду почти мистический оттенок. В этот момент между нами словно возникла невидимая связь – будто только мы вдвоём понимали всю значимость происходящего.

– Карина, вы только что продемонстрировали редчайший тип магического дара. Такого я не видел за все годы работы в академии. Это… – он запнулся, словно подбирая слова, – это нечто исключительное. Возможно, даже уникальное.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Уникальный дар? Что это значит? Внутри зашевелился страх – не перед неизвестностью, а перед тем, как это изменит мою жизнь. Перед тем, что теперь на меня будут смотреть иначе, ждать от меня чего‑то большего.

– Но сначала – вам нужно отдохнуть, – продолжил Сильер, и его голос снова стал властным, почти будничным, будто он намеренно гасил разгоревшееся пламя любопытства. – Мисс Эвери, проводите её в новые покои.

Я хотела спросить, что именно показал прибор, но слова застряли в горле. Всё происходящее казалось сюрреалистичным сном. Я теперь Карина Сильер. Приёмная дочь ректора. Студентка академии. И у меня… особый дар?

Поднимаясь с кресла, я поймала взгляд Кэмиеля. В его глазах по‑прежнему читалось недоверие, но теперь к нему примешивалось что‑то ещё – любопытство? Опасение? Он не произнёс ни слова, лишь слегка склонил голову, будто отмечая про себя что‑то важное. Его губы шевельнулись, словно он хотел что‑то сказать, но сдержался. В этом молчании я почувствовала: он ещё вернётся к этому разговору.

Когда мы выходили из кабинета, я обернулась. Сильер сидел за столом, задумчиво глядя на погасший прибор. Его пальцы продолжали постукивать по столу – размеренно, словно отсчитывая время новой жизни, которая только начиналась. Ало‑золотые отблески кристалла ещё мерцали на его пальцах, будто напоминая: прошлое уже не вернуть.