Ходячее ЧП с дипломом мага

Марсела не отвечала. Она пыталась работать. Вернее, делала вид, что пытается, с усердием и сосредоточенностью человека, роющего себе могилу в каменистой почве. Она перебирала травы, которые тут же, словно назло, снова спутывались в непослушные, колючие пучки, цепляясь друг за друга. Расставляла склянки – те немедленно начинали перешёптываться и тихонько, почти незаметно, переставляться за её спиной, образуя новые, бессмысленные узоры. Подметала пол – впрочем, веник имел собственное, весьма анархичное и философское мнение о том, куда следует сметать пыль (а также паутинки, крошки и мелкие, потерянные ингредиенты), и чаще всего загонял её под тот самый диван, что стоял в углу и теперь, стоило ей приблизиться, пододвигался к ней с утешительным, скрипучим вздохом, словно предлагая спрятаться там вместе с сором от мира. Она пыталась читать, но буквы на страницах старинных, почитаемых фолиантов начинали плавать, дрожать и переставляться местами, составляя нелепые, зловещие слова вроде «КОНЕЦБЛИЗОК», «СПАСАЙСЯБЕГИ» или «ПРОТОКОЛНЕМИНУЕМ».

Котёл после злополучного зелья пребывал в состоянии глубокой, обиженной прострации. Он демонстративно игнорировал все её робкие попытки взаимодействия, все мысленные предложения сварить хоть что-нибудь. Когда она подходила близко, он издавал тихое, предупреждающее ворчание и слегка отворачивался, показывая ей самый потускневший, покрытый налётом бок. Если она мысленно просила его вскипятить воду для простейшего чая, он выпускал из носика крошечное, презрительное облачко пара, пахнувшее обиженным достоинством, старым пеплом и кислой обидой. Видимо, считал, что его бронзовое величие, алхимический авторитет и многовековая репутация были безнадёжно, бесповоротно запятнаны этим неудачным, хоть и технически впечатляющим, экспериментом. Он был не просто инструментом – он был соучастником позора, и переживал это очень лично.

На четвертый день, когда нервное напряжение достигло своего пика, превратившись в постоянный, высокочастотный звон в ушах и дрожь в кончиках пальцев, и Марсела уже всерьёз, почти рационально подумывала о том, чтобы запереть лавку наглухо, забить окна досками, замуровать дверь и никогда, никогда больше не выходить, случилось неизбежное. Апокалипсис. Но не огненный и шумный, а тихий, стерильный, закованный в строгий серый камзол.

Был полдень. Бледное солнце как раз совершало свою робкую попытку заглянуть в окно «Горшка Светляка», освещая медленно танцующие в луче пылинки. Марсела сидела за прилавком, бесцельно, почти механически перелистывая академическую рукопись по теории магических субстанций и пытаясь не смотреть на дверь, как кролик, загипнотизированный удавом. Она думала о том, что, возможно, худшее уже позади. Может, де Монфор решил, что она не стоит его времени? Может, город просто проглотил эту историю, как проглотил бы странную рыбу, и теперь переваривает её в своих кишках без последствий для неё?

Внезапно – и это было не постепенно, а мгновенно – всё в лавке замерло с такой резкостью и полнотой, что у неё физически заложило уши, будто её резко опустили на глубину. Полки, которые как раз вели неспешную, философскую беседу о преимуществах расположения у стены (стабильность, прохлада) против расположения у окна (свет, виды), резко прекратили сво движение, застыв в самых нелепых и неудобных позах, которые они не успели исправить. Одна и вовсе накренилась под углом в сорок пять градусов, застыв в немом, вопрошающем недоумении. Книги на полке затихли, не шелохнувшись, даже самые болтливые, сплетничающие романы притворились невинными, скучнейшими пособиями по садоводству или судостроению, стараясь выглядеть максимально утилитарно и не магически. Даже вечный, едва уловимый, но жизненно важный гул дома – то самое биение его большого сердца – стих, словно затаив дыхание в ожидании расстрела. Воцарилась тишина такой чистоты и пустоты, что в ней звенело. Это была не тишина покоя. Это была тишина перед приговором.

И тут раздался стук. Не громкий, не грубый, не торопливый. Абсолютно вежливый, выверенный, стерильный и от этого не менее, а даже более леденящий душу. Три отрывистых, идеально отмеренных, равноудалённых друг от друга удара бронзового молотка-совы о дубовое полотно. Стук, который звучал не как просьба о входе, а как приведение в исполнение заранее вынесенного решения. Как шепот гильотины перед падением.

Сердце Марселы не упало – оно провалилось куда-то в пятки, в каменный пол, в фундамент, откуда донесся лишь глухой, внутренний стон. Она узнала этот стук. Он снился ей по ночам в кошмарах, переплетаясь с танцующими яблоками и визжащими жемчужинами. Это был стук Закона. Порядка. И Возмездия.

Дверь, после мгновения нерешительности и тихого, испуганного писка петель, с покорным, почти похоронным скрипом приоткрылась. Не сама, не по своей воле – её будто отворила невидимая, безликая сила регламента. На пороге, залитый бледным, безжизненным полуденным светом, который он, казалось, принёс с собой в качестве официального, казённого осветительного прибора, стоял он.

Габриэль де Монфор. Явление бюрократии во плоти. Воплощённый параграф.

Он был в своей повседневной, безупречной форме – строгий серый камзол без единой складки, с серебряными пуговицами, отполированными до состояния маленьких холодных лун. Темные, точно подогнанные брюки, заправленные в сапоги, начищенные до такого зеркального, слепящего блеска, что в них, вероятно, можно было разглядеть не только грехи всех присутствующих, но и мельчайшие пылинки, нарушающие санитарные нормы. В левой руке – тот самый кожаный планшет, выглядевший не как предмет, а как продолжение его руки, щит праведности и орудие учёта. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, маской профессиональной отстранённости. Но в холодных, цвета зимнего моря, серых глазах читалась та самая смесь профессиональной обязанности и глубокой, личной, почти платонической неприязни к хаосу, беспорядку и всему, что не укладывалось в ячейки таблиц, который он видел перед собой. Он смотрел на её лавку не как на чей-то дом или мастерскую, а как на проблему. На задачу, которую нужно решить. Ликвидировать.

Он не стал ждать приглашения – его визит и был приглашением, выгравированным на скрижалях регламента и вручённым ей на площади. Переступив порог, он на мгновение замер, позволяя взгляду, холодному и методичному, как скальпель патологоанатома, скользнуть по лавке. Казалось, он не просто смотрел, а сканировал, составляя мысленный, мгновенный каталог всех нарушений, которые только можно было вообразить, и ещё парочку – на перспективу, про запас. Его взгляд был тяжелым, материальным; под ним пыль на полках казалась преступлением, а тень в углу – укрытием для контрабанды.

– Марсела Вейн, – произнес он, и её имя в его устах прозвучало не как обращение, а как обвинительный приговор, оглашённый в пустом, эхообразующем зале суда. Каждый слог был отчеканен. – Инквизиторская проверка. На основании статьи 14-б «Регламента магического предпринимательства и смежной деятельности», подпункт «В», касающийся внеплановых контрольных мероприятий в отношении субъектов, замеченных в деятельности, потенциально или фактически ведущей к нарушению общественного спокойствия, санитарных норм и общих принципов безопасного магического оборота.

Он сделал шаг вперед. Его сапоги, несмотря на мягкую подошву, отдаленно, но отчетливо щёлкали по полу, и этот мерный, неумолимый звук был громче любого крика и зловещее тиканья часов накануне казни. Воздух в лавке, ещё секунду назад наполненный сложными, живыми ароматами трав, тайны и старой пыли, вдруг стал стерильным, холодным и разрежённым, как в операционной или в архиве, где хранятся мёртвые дела.

Марсела вскочила с места, сметя на пол несколько пергаментов, которые тут же, почуяв опасность, свернулись в трубочки и поползли прочь, спасаясь от убийственной официальной атмосферы.

– Господин инквизитор! Я… я не ждала… так скоро… – выдавила она, и голос её прозвучал жалко, глупо и виновато, что только подтверждало её вину в его глазах.

– Плановые проверки, мадемуазель, обычно не предваряются предупреждениями или извещениями, – отрезал он, не глядя на неё, его взгляд был прикован к Котлу, как взгляд следователя к главному вещественному доказательству, краеугольному камню обвинения. – Это и есть ваш… основной производственный агрегат? – Он произнес слово «агрегат» с такой интонацией, будто говорил о неопознанном, потенциально заразном и определённо несертифицированном объекте, который вот-вот взорвётся или начнёт размножаться.

– Э-э… да. Это Котёл. Он у меня… главный по варке, – выдавила Марсела, чувствуя, как горит лицо и холодеют ладони. – Он… живой. Со своим характером.

– Без комментариев, пожалуйста, – вежливо, но абсолютно не допуская возражений, остановил он её, его перо уже скользило по бумаге на планшете с мерным, царапающим звуком, похожим на скрежет зубовный или на точение ножа. – Регистрирую: использование анимированного оборудования неустановленного, нестандартизированного образца. Не сертифицировано Гильдией алхимиков и ремесленников. Отсутствие паспорта устройства, технических условий, акта ввода в эксплуатацию и журнала технического обслуживания. Нарушение, параграф 3-г Регламента. Серьёзное.

Он подошел к Котлу. Тот, почуяв недоброе и явно учуяв тот самый неподдельный, леденящий запах бюрократии, издал тихое, предупреждающее, глубокое ворчание и слегка отодвинулся на своих массивных лапах, спрятав ручки-змеи за спину, как школьник, спрятавший дневник с двойкой и разбитое окно. Он даже как будто съёжился, его бронзовые бока потеряли блеск.

– Агрегат проявляет явные признаки несанкционированной самоорганизации, отсутствия фиксированного, закреплённого рабочего места, спонтанной анимации и, как следствие, представляет потенциальную угрозу технологической дисциплине и производственной безопасности, – констатировал де Монфор, делая очередную размашистую, осуждающую пометку. Его почерк был таким же безупречным, безличным и неумолимым, как и всё остальное.

– Он не опасен! – вырвалось у Марсели, и её голос прозвучал жалобно, глупо и совершенно не убедительно. – Он просто… живой! У него характер! Он помогает!

Инквизитор поднял на неё взгляд. В его глазах не было гнева. Лишь утомленное, глубокое раздражение энтомолога, вынужденного изучать под микроскопом особенно несуразное, неправильно устроенное и назойливое насекомое, которое ещё и пачкает стёкла.

– «Живой» и «с характером» – это не категории, утверждённые и прописанные в Регламенте, мадемуазель Вейн, – произнёс он, и каждое слово было гвоздём. – Есть «санкционированное» и «несанкционированное». «Сертифицированное» и «несертифицированное». «Безопасное» и «потенциально опасное». Ваш… Котёл… – он снова с нескрываемым, ледяным подозрением посмотрел на бронзовый горшок, будто тот был инопланетным артефактом, – попадает во вторую категорию. По всем пунктам. Единогласно.

Он отвернулся от Котла, словно поставив на нём крест, и направился к полкам. Те замерли в неестественных, вымученных, неудобных позах, словно школьники, застигнутые врасплох строгим, всевидящим инспектором, пришедшим с внезапной проверкой гигиены и дисциплины. Они старались выглядеть как можно более обыкновенно, но их дрожь была заметна.

– Система хранения ингредиентов, – произнес он, и в его голосе впервые, как тончайшая трещина во льду, прозвучали нотки чего-то, похожего на настоящий, неподдельный, глубокий шок. Как если бы он увидел, что кто-то хранит динамит в детской кроватке. – Где журнал учета?

Марсела смотрела на него, не понимая, словно он заговорил на древнем, забытом драконьем наречии или на языке бухгалтерских отчётов.

– Журнал? Какой журнал? – спросила она искренне, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Де Монфор медленно, с театральной, леденящей душу паузой, повернулся к ней. Казалось, он не верил своим ушам. Он выглядел так, будто ему только что сообщили, что вода – не мокрая, а небо – не синее, и при этом попросили это задокументировать. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнула тень подлинного, почти метафизического страдания от столкновения с таким уровнем невежества.

– Журнал учета магических ингредиентов. Книга поступлений и расходов установленного, утверждённого Инквизиторским судом образца. Форма №М-7. Категоризация по типу, магическому классу опасности (от I до V), источнику получения (с указанием лицензии поставщика), дате закладки, точному весу, степени чистоты, предполагаемому сроку хранения и условиям совместимости с другими субстанциями. – Он говорил монотонно, но каждая фраза была ударом. – Согласно параграфу 7, подпунктам «а» до «з», Регламента магического сырья…

Он продолжил, сыпля терминами: о нумерации страниц, о сквозной регистрации, о штампах входящего контроля, о ежеквартальных отчетах в трёх экземплярах (один – в архив, один – в Гильдию, один – на стене для всеобщего обозрения), о необходимости заверения каждой записи личной подписью и печатью предприятия, о порядке списания просроченных материалов… Марсела слушала, и у неё кружилась голова, а в ушах стоял звон, как после удара. В Академии их учили чувствовать магию, взаимодействовать с ней, слушать её шёпот в травах и камнях, видеть её переливы в растворах. Их не учили вписывать её в клеточки бухгалтерской книги, как бездушный, инертный товар, как мешки с мукой или бочки с селёдкой. Магия была для них дыханием, а не статьёй расхода.

– У… у меня нет такого журнала, – прошептала она, чувствуя себя полной, беспросветной идиоткой, существом с другой планеты. – Я… я просто знаю, где что лежит. Полки… они сами… они помогают…

Лицо инквизитора стало ещё более непроницаемым, словно высеченным из вечного льда антарктических пустынь. В его глазах умерла последняя искра надежды на рациональное объяснение.

– Регистрирую: отсутствие обязательной, первичной документации. Нарушение, параграф 7-а. Грубейшее. Фундаментальное. – Он сделал очередную, размашистую пометку, будто выносил смертный приговор не ей, а самой идее такого беспорядка. – Далее. – Он ткнул пером в сторону полок, как шпагой, указывая на поле битвы. – Система не классифицирована, не кодифицирована. Ингредиенты расположены в хаотичном, непредсказуемом и, я бы сказал, вредительском, провокационном порядке. – Он подошёл ближе, и его холодный, аналитический взгляд скользнул по банкам и связкам. – Грибы-поганки вида Phallus impudicus, обладающие выраженным галлюциногенным и дезориентирующим эффектом, соседствуют с целебной ромашкой аптечной! Корни мандрагоры, обладающие свойством оглушительного, парализующего крика, хранятся в непосредственной близости от пыльцы сновидений Lunaria somnium! Это… это чудовищно! – Его голос впервые повысился на полтона, в нём прозвучало искреннее, почти праведное негодование. – Это не просто небрежность! Это преступление против элементарной логики, техники безопасности и здравого смысла! Одна случайная вибрация, одно неверное движение – и последствия могут быть катастрофическими! Самовозгорание, взрыв, несанкционированный синтез неизвестного, возможно, летального вещества!

Он говорил с горячностью фанатика порядка, для которого этот хаос был не просто неудобством – он был личным оскорблением, смертным грехом против самого разума, против вертикали власти, против мироздания, которое должно быть упорядочено, пронумеровано и разложено по полочкам.

– Но они же сами знают, где что лежит! – попыталась возразить Марсела, чувствуя, как слабеет под железной, неумолимой логикой его аргументов. Её собственные доводы звучали по-детски, глупо. – Полки… они двигаются… они друг с другом советуются, чтобы не допустить опасного соседства! Они живые!

– Несанкционированное, спонтанное перемещение материальных активов и опасных субстанций! – тут же, без малейшей паузы, парировал де Монфор, делая новую, размашистую, гневную запись, будто вынося приговор целому явлению. – Параграф 12-в! Вы не только не обеспечиваете надлежащую фиксацию, вы сами создаёте условия для утери, порчи, несанкционированного использования и, не дай бог, самочинного, неконтролируемого смешения опасных материалов! Вы понимаете, что одна такая «консультация» полок, один их спор может привести к спонтанной химико-магической реакции, к возгоранию, к взрыву или, что, возможно, хуже, к несанкционированному, неучтённому образованию нового, непредсказуемого зелья, свойства которого никому не известны и которое может представлять угрозу для всего квартала?!

Он прошелся по лавке, и его перо работало без остановки, как автоматическое оружие, выстреливая нарушениями. Он отмечал всё, ничего не упуская: застарелое, фиолетовое, слегка пульсирующее пятно на полу, оставшееся от пролитого когда-то зелья прыгучести («нарушение санитарных норм, пункт 4-д, потенциальная опасность биологического загрязнения»); разбросанные, притворяющиеся мёртвыми свитки («создание пожароопасной ситуации, препятствие для организованной эвакуации в случае чрезвычайной ситуации»); трещину в оконном стекле («нарушение целостности теплового контура, неэффективное энергопотребление»); даже то, что дверь открывалась сама, без физического контакта («несанкционированная анимация объекта недвижимости, статья 19 Регламента магического жилого фонда, создание нештатной, нерегламентированной точки доступа»). Казалось, сама ткань реальности в её лавке, сама её душа, трещала по швам под тяжестью его бездушных, железобетонных формулировок. Каждый предмет, каждое явление, которое она считала милым и живым, в его устах превращалось в нарушение, в угрозу, в проблему.

Марсела стояла, опустив голову, и чувствовала, как горячая, стыдливая волна заливает её щеки, шею, уши. Под его холодным, аналитическим, беспристрастным, всевидящим взглядом её дом, её убежище, её единственное место силы и странной, хаотичной красоты превращалось в рассадник беспорядка, в клубок нарушений, в потенциальную катастрофу, ожидающую своего часа. И самое ужасное, самое унизительное было то, что он был по-своему прав. Её лавка и впрямь была похожа на бардак, если смотреть на неё его глазами. Но это был её бардак! Живой, дышащий, любящий, со своим характером! Здесь каждая пылинка имела право на собственное мнение, а каждое зелье рождалось не по сухой инструкции, а по наитию, по чувству, по необходимости момента. Но как объяснить это человеку, чья душа, казалось, была не органом чувств, а папкой с документами, переплетённой в кожу и снабжённой сургучной печатью? Как донести до него, что магия – это не технология, а искусство, и порой искусство хаотичное?

Наконец, он подошел к её прилавку. Его взгляд, острый и неумолимый, как буравчик, вонзился в развернутый, помятый академический манускрипт, на поля которого она когда-то рисовала смешные рожицы.

– Методичка Академии «Валькирия», издание пятилетней давности, – произнес он, и в его голосе прозвучало лёгкое, но отчетливое, ледяное презрение, как к допотопному, вышедшему из употребления артефакту. – Устаревший, не актуализированный свод. Содержит рекомендации, отклоняющиеся от современных стандартов как минимум на 30%. Вы не пользуетесь последними, действующими редакциями «Свода магических стандартов и практик», утверждённых Высшим Инквизиторским судом? Томами с 1 по 15, включая ежегодные дополнения, приложения и циркуляры?

– Я… я не знала, что они есть, – совсем тихо, почти пискнула Марсела, чувствуя себя последней, неученой деревенщиной, которая пытается лечить болезни заговорами и припарками из лягушачьих лапок. – В Академии нам давали это…

Де Монфор медленно, с выражением глубокой, почти скорбной убеждённости, покачал головой, словно видя перед собой безнадежный, пропащий, ущербный случай, ошибку системы образования, которую следует немедленно изолировать от общества, чтобы не портила статистику.

– Незнание правил, мадемуазель Вейн, не освобождает от ответственности. Более того, в контексте профессиональной деятельности, усугубляет вину, свидетельствуя о халатности и непрофессионализме. Регистрирую: использование неактуальной, неподтверждённой и неутверждённой методической базы. Нарушение, параграф 1-а. Фундаментальное. Базовое.

Он отложил перо, достал из планшета чистый, грозно белый, хрустящий бланк с уже проставленной суровой печатью и начал быстро, но не спеша, заполнять его своим аккуратным, безличным, казённым почерком, который сам по себе был обвинением всему живому и спонтанному. Звук пера по бумаге был теперь единственным звуком в лавке.

– На основании вышеизложенного, – его голос вновь обрёл металлическую, неумолимую, безэмоциональную официальность, – и руководствуясь статьями 5, 7, 12, 14 и 19 Регламента, выносятся следующие предписания об устранении нарушений.

Он перечислил их, отчеканивая каждое слово, будто забивая гвозди в крышку её профессионального, а может, и личного гроба:

– Первое: в течение десяти календарных дней с момента получения настоящего предписания приобрести, завести и начать регулярное, соответствующее форме, ведение Журнала учета магических ингредиентов установленного образца. Форма №М-7. Журнал должен быть представлен для проверки при следующем визите.

– Второе: провести полную, тотальную инвентаризацию и категоризацию всех имеющихся в наличии материалов, субстанций, полуфабрикатов и отходов в соответствии с официальным Классификатором магических субстанций (издание текущего года). Привести систему хранения в строгое соответствие с требованиями параграфа 7 Регламента, обеспечив чёткое зонирование, изоляцию несовместимых материалов и физическую фиксацию ёмкостей.

– Третье: предоставить указанный анимированный агрегат, – он кивнул в сторону Котла, – для осмотра, тестирования и обязательной сертификации специальной комиссии Гильдии алхимиков. Получить паспорт устройства, технический акт и разрешение на эксплуатацию. В случае признания агрегата несертифицируемым или опасным – предоставить акт о его списании и утилизации утверждённым способом.

– Четвертое: в течение двух недель устранить все выявленные нарушения санитарного и противопожарного характера, включая ликвидацию посторонних пятен, обеспечение свободных проходов, устранение трещин в остеклении. Предоставить фотоотчёт о проделанной работе, заверенный печатью профильной службы.

– Пятое: к моменту моих следующих плановых визитов иметь на руках актуальные редакции «Свода магических стандартов» (тома 1-15) и подтвердить их изучение письменным тестом, проводимым инквизиторской службой.

Он оторвал листок от планшета и протянул его ей. Бумага была белой, хрустящей, невероятно тяжёлой в метафизическом смысле и пахла суровым наказанием, чернилами и формалином.

– Срок исполнения предписаний в полном объёме – один календарный месяц с сегодняшнего числа. В случае невыполнения или частичного выполнения хотя бы одного из пунктов, – он сделал паузу, чтобы убедиться, что она понимает весь ужас, – будет незамедлительно рассматриваться вопрос о приостановлении действия вашей лицензии на магическую предпринимательскую деятельность с последующей принудительной ликвидацией предприятия, изъятием несанкционированного оборудования и материалов, и вашим привлечением к административной, а в случае отягчающих обстоятельств – и к уголовной ответственности. Вам всё понятно?

Марсела молча, не в силах вымолвить ни слова, кивнула. Её горло сжалось так, будто её душили невидимые руки. Она взяла предписание. Бумага жгла ей пальцы, как раскалённый металл, и она едва не выронила её.

Габриэль де Монфор кивнул, больше из вежливости, чем что-либо ещё, развернулся с военной, отточенной выправкой и вышел из лавки, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным, бесповоротным щелчком, похожим на звук захлопнувшейся мышеловки, в которой уже сидит мышь.

Тишина, наступившая после его ухода, была сначала абсолютной, оглушительной, как вакуум. Затем лавка медленно, крайне осторожно, как живое существо после бомбёжки или страшного шока, начало приходить в себя. Полки с тихим, испуганным, жалостливым скрипом вернулись на свои приблизительные места, долго постанывая от онемения и перенесённого унижения. Книги робко, шёпотом перешептывались, обсуждая пережитый ужас, самые впечатлительные и пугливые так и остались притворяться скучными справочниками по ковке или такелажному делу, боясь пошевелиться. Котёл издал протяжный, скорбный, металлический звук, похожий на глубокий, бронзовый стон, и выпустил облачко пара, пахнувшее отчаянием, несварением и глубочайшей обидой. Самый смелый и преданный стул робко, на полусогнутых ножках, подкатился к Марселе, пытаясь её утешить, упереться в её ногу.

Марсела опустилась на него, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она сжимала в руках злополучный листок, этот смертный приговор её свободе, её мечте, её способу жизни. Она смотрела на свой дом, на этот прекрасный, живой, дышащий, пульсирующий хаос, на полки, на книги, на Котёл. И видела его теперь его глазами – инквизитора Габриэля де Монфора. Увидела не дом, а скопление нарушений. Не жизнь, а беспорядок. Не творческую мастерскую, а опасную, нелицензированную лабораторию. Увидела пыль (нарушение санитарных норм), двигающиеся полки (несанкционированная анимация), Котёл (несертифицированное оборудование), разбросанные свитки (пожароопасная ситуация). Всё, что было для неё душой этого места, для него было статьёй обвинения.