Ходячее ЧП с дипломом мага

Она не знала, где взять этот дурацкий, бессмысленный журнал формы №М-7. Не знала, как заставить полки стоять смирно, не перешёптываться и не двигаться, убив в них всё живое. Не знала, как вписать своего капризного, живого, ворчливого, гордого Котла в какие-то официальные бумаги, как будто он был паровым котлом на фабрике, а не мыслящим, чувствующим существом, партнёром. Не знала, как убить душу своего дома, его сердцебиение, чтобы он соответствовал параграфам, клеточкам и печатям. Это было невозможно. Это было равносильно убийству.

Предписания висели над ней дамокловым мечом, выточенным из бюрократической, негнущейся стали. Месяц. Всего один жалкий, короткий месяц, чтобы попытаться совершить невозможное – превратить свой живой, пульсирующий, волшебный, дышащий мир в стерильную, упорядоченную, бездушную, мёртвую пустыню, где всему есть номер, штамп, инструкция и отведённое раз и навсегда место. Где магия будет не искусством, а регламентированной процедурой. Или потерять всё. Свой дом. Свое дело. Своё единственное место в этом мире, которое, пусть с скрипом, но приняло её. Стать изгоем окончательно и бесповоротно.

Она положила голову на прохладную, родную столешницу прилавка и закрыла глаза. Дубовая доска отозвалась слабой, сочувствующей, печальной вибрацией, пытаясь утешить, как умеет. Но на этот раз даже это биение сердца её дома, этот глухой, тёплый стук, звучал в её ушах не как успокоение, а как отсчёт времени. Отсчёт последних тридцати ударов до конца её маленького, хаотичного, прекрасного мира.

ГЛАВА 6. Шанс с ароматом имбиря и беды

Следующую неделю Марсела провела в странном, полусонном, подводном состоянии, напоминавшем жизнь призрака в аквариуме с мутными, непроницаемыми стеклами. Внешний мир потерял чёткость, звуки доносились приглушённо, а время растеклось вязкой, липкой лентой. Предписание инквизитора лежало в самом дальнем ящике прилавка, под слоем ненужных пергаментов, но его присутствие ощущалось в каждом уголке «Горшка Светляка», как запах гари после пожара, который уже не выветрить, или как призрак бюрократа, вечно стоящий за спиной и дышащий ледяной, безоценочной критикой в затылок. Она ловила себя на том, что вздрагивает при виде любого клочка белой бумаги. Её собственные мысли теперь часто облекались в сухие, казённые формулировки: «Нарушение, параграф такой-то. Санкции будут применены в одностороннем порядке».

Она пыталась заняться инвентаризацией, как велел де Монфор, но делала это с энтузиазмом человека, который роет себе могилу, зная, что это единственное, что от него ещё требуется. Взяла чистый, добротный пергамент (который немедленно, почуяв её подавленное состояние, попытался свернуться в трубочку и укатиться под диван) и принялась выписывать названия трав и кореньев своим самым аккуратным, школьным почерком, каким писала когда-то конспекты.

«Валериана… корень… успокоительное…» – бормотала она, чувствуя себя полной дурой, а полка с травами в это время медленно и демонстративно отъезжала в сторону, подставляя ей вместо аккуратных пучков банку с какими-то сияющими, подозрительно подрагивающими голубыми спорами, которые она и опознать-то не могла, но которые явно, с точки зрения любого регламента, выглядели «несанкционированными и потенциально летальными». Споры тихо посверкивали, словно подмигивая ей. Она отвернулась.

«Лаванда… цветы… седативный эффект…» – продолжала она, ощущая, как нарастает тупая, давящая мигрень, а толстенный, добытый с боем фолиант по классификации, который она с трудом и трепетом выклянчила в городской библиотеке у сонного и равнодушного хранителя (и то, устаревшую на двадцать лет, пахнущую мышами, пылью и государственным безразличием), упрямо захлопывался с громким, недовольным хлопком, стоило ей отвести взгляд, словно говоря: «Не утомляй себя, дитя. Ты пытаешься навести порядок в урагане. Это не только бесполезно, но и противоестественно». Однажды она, собрав волю в кулак, попыталась взвесить на старинных магических весах щепотку сушеного шалфея. Но весы, всегда отличавшиеся склочным, саркастическим характером, устроили настоящую забастовку. Одна чаша забилась в мелкой, истерической дрожи, подпрыгивая и стуча о подставку, а вторая уныло, с демонстративным обречением съехала вниз и притворилась мёртвой, безжизненно повиснув.

Котёл вообще устроил тотальную, величественную забастовку против любых попыток «сертификации», «паспортизации» и вообще грубого вторжения в его бронзовую суверенность. Когда Марсела, набравшись духу, попробовала мысленно, очень вежливо попросить его просто вскипятить воду для проверки базовой, предписанной функциональности, он фыркнул таким ледяным, уничижительным презрением, что с верхней полки свалился засушенный хамелеон (который, падая, на мгновение ожил и изменил цвет с коричневого на яростно-красный), и выпустил целенаправленную, тонкую струйку пара, сбившую со стола её чернильницу. Чернила растекались по пергаменту с только что начатым, ещё не успевшим высохнуть списком, образуя причудливые, насмешливые, живые кляксы, которые, к её ужасу, постепенно сложились в подобие узнаваемой рожицы – тонкие губы, холодные глаза, строгий пробор. Портрет инквизитора де Монфора, нарисованный её же отчаянием. Она скомкала лист в порыве ярости и стыда.

«Он прав, знаешь ли, – заметил Тень, наблюдая за её мучениями с тёмной балки, приняв форму недовольного, аморфного клубка темноты, из которого лишь светились два зелёных точки-глаза. – Этот хаос… он прекрасен, как дикий лес, как грозовой разряд, как само дыхание жизни. Но с точки зрения того ледяного истукана с планшетом, он вопиюще незаконен, неэффективен и подлежит немедленной ликвидации. Ты пытаешься натянуть смирительную рубашку на ураган. Пришить пуговицы к водовороту. Вписать песню ветра в нотную грамоту. Это не просто бесполезное – это душевредное занятие. Ты убиваешь не дом. Ты убиваешь себя».

– Я должна попытаться! – сквозь стиснутые зубы проговорила Марсела, швыряя смятый пергамент в угол, где тот немедленно развернулся, выровнялся и притворился невинным, чистым листком, на котором не было ни клякс, ни призраков. – Иначе он закроет лавку! Он выгонит нас! Куда мы пойдем? На улицу? Обратно в Академию, где меня будут тыкать пальцем как провальный эксперимент? Или, может, в твой дикий лес, где нет параграфов, но нет и крыши над головой?

«А может, это и к лучшему? – философски поразмышлял Тень, растягиваясь по балке, как огромная, чёрная, ленивая кошка, его форма теряла чёткость, расплываясь. – Уехать куда-нибудь, где нет этих инквизиторов с их вечными блокнотиками, параграфами и глазами, как у мёртвой рыбы. В лес, например. Я слышал, в глубинных лесах чудесно. Много вкусных, густых теней, грибов, которые не требуют сертификации и растут просто потому, что хотят, и никаких протоколов о пляшущих яблоках. Можно завести себе избушку на курьих ножках, та ещё бука, говорят, с характером, но весёлая. Или стать отшельницей. Варить зелья для фей и лесных духов. Они оценят твой «хаос». Для них это и есть порядок».

Марсела не отвечала, лишь сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Уехать? Сдаться? Бежать, как послушная, прижавшая хвост собачонка, после всего, через что она прошла, чтобы получить эту лавку, этот шанс? Нет. Это слово родилось где-то в самой глубине, под всеми слоями страха и стыда. Оно было маленьким, но твёрдым, как алмаз. Она цеплялась за свой «Горшок Светляка» с упрямством утопающего, вцепившегося в обломок корабля во время десятого, самого сильного шторма. Это было всё, что у неё осталось от её мечты. Её сумасшедший, ворчливый, живой, неправильный дом. Её единственная территория в этом враждебном мире. Сбежать – означало признать, что де Монфор прав. Что она – ошибка, не вписывающаяся в мир. А она не хотела этого признавать. Даже если это было правдой.

Внешний мир, казалось, окончательно и с облегчением забыл о ней. Никто не стучал в дверь, не просил зелий, не требовал вернуть достоинство опозоренным жемчужинам или нервную систему благородным дамам. Лавка погрузилась в летаргию, в тихое, обречённое, но своё собственное ожидание конца. Даже вывеска светилась тускло и неохотно, словно и она понимала всю безнадёжность положения и экономила последние капли магии. Солемн же жил своей жизнью, и эта жизнь, судя по доносившимся с улицы через щели в ставнях звукам, становилась всё шумнее, ярче, пестрее и абсолютно до неё не относящейся. Она была изгоем в собственном городе, и город, кажется, был этому только рад.

Как-то раз, отважившись выйти за хлебом – ведь даже апокалипсис бюрократический не отменяет чувства голода и необходимости жевать что-то, кроме собственного отчаяния, – Марсела с удивлением, граничащим с потрясением, увидела, что город преображается на её глазах. Не так, как она – медленно и болезненно, а быстро, как гусеница, превращающаяся в бабочку. Правда, бабочку несколько потрёпанную, пропахшую рыбой и дешёвым хмелем, но всё же – бабочку.

Над узкими, вечно мрачными улочками натягивали гирлянды из ракушек, высушенных морских звезд, нанизанных на нитку мелких, блестящих камушков и даже крошечных, деревянных рыбёшек. На дверях таверн и лавок появлялись вырезанные из дерева кривоватые, но сделанные с душой изображения рыб с крыльями, смотрящих на мир большими, удивлёнными глазами. В воздухе, помимо вечного, как мир, запаха рыбы, соли, влажной шерсти и человеческого пота, витали новые, соблазнительные, тёплые ароматы – жареного миндаля, пряного, душистого глинтвейна, какой-то сладкой, пьянящей, имбирной выпечки, от которой слезились глаза и предательски, громко урчал желудок. Она видела, как люди, обычно молчаливые и угрюмые, перебрасывались парой слов, и на их застывших, как маски, лицах появлялись не привычные складки недовольства, а нечто похожее на улыбки. Робкие, неловкие, но настоящие. Дети с визгом носились под ногами у взрослых, размахивая деревянными рыбками на палках, которые трещали и хлопали. И от этого зрелища в её собственной, сжавшейся в комок груди заныла странная, забытая, острая тоска по чему-то простому и общему, от чего она была навсегда отлучена своей природой, своим даром, своим статусом вечной разрушительницы спокойствия. Она смотрела на это оживление, как призрак из прошлого, и ей было одновременно и больно, и завидно.

От покупки хлеба она в панике отказалась, ретировавшись в свою нору под испуганными, любопытными и осуждающими взглядами горожан, которые, заметив её, тут же замолкали и отводили глаза. Но любопытство – та самая зловредная, неистребимая сила, что сгубила не одну кошку (и не одну молодую, наивную ведьму) – взяло верх. Спустившись вечером в лавку, когда сумерки сгустились достаточно, чтобы чувствовать себя невидимкой, за стеклом, она осторожно, как сапер на минном поле, приоткрыла оконную ставню на пару сантиметров.

Улица, обычно пустынная после заката, была полна народа. Не так, как на рынке – суетливо и утилитарно, а как-то по-праздничному. Люди, обычно столь угрюмые и молчаливые, как рыбы в глубине, сейчас оживленно переговаривались, их лица, освещенные тёплым светом уличных фонарей и факелов, казались менее каменными, более живыми. Слышался смех – настоящий, не истерический. Где-то вдали, со стороны главной площади, доносилась неумелая, но бодрая, заразительная и настойчивая игра на дудках, барабанах и каких-то струнных инструментах. Ритм её был простым, ядрёным, он заставлял притоптывать ногой даже самый скептически настроенный, прошитый гвоздями ботинок.

– Что происходит? – прошептала Марсела, обращаясь к пустоте лавки, чувствуя себя эдаким призраком, вечным аутсайдером, наблюдающим за миром живых из своей склепа-убежища, в котором скоро, возможно, не останется даже призрака.

К её величайшему удивлению, ответ пришёл не от Тени, всегда готового к язвительному комментарию. Один из самых толстых, пыльных и молчаливых фолиантов на верхней полке – том под названием «Обычаи, суеверия и праздники приморских городов и весей», который она всегда принимала за глухонемого, сонного жильца, – сам, с лёгким поскрипыванием, выдвинулся вперед с важным, даже немного помпезным видом и с тихим, но внушительным, полновесным стуком раскрылся на нужной странице, чуть не сдув с себя вековые пласты пыли, которые взметнулись золотистым облаком в луче её свечи.

Марсела, остолбенев, подошла ближе. На пожелтевшем, потрескавшемся от времени пергаменте была изображена потёртая, но выразительная гравюра: ликующие, немного уродливые, но полные жизни люди на площади, а в небе над ними, словно пародия на птиц или диковинная рыбацкая мечта, парили серебристые рыбы с огромными, перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями. Рыбы улыбались.

«Праздник Летающей Рыбы, – прочла она, водя пальцем по строке, стараясь не смахнуть хрупкие буквы. – Ежегодное торжество в честь начала сезона лова рыбы-ангела (Pterois volans), чей первый весенний пролет над шпилями Солемна почитается как доброе предзнаменование и незыблемый залог богатого улова. Центральным событием праздника является…»

Она не успела дочитать, чем же именно центральным. В дверь снова постучали.

На этот раз стук был не громким и не официальным, не леденящим душу церемониалом де Монфора. И не нервным, истеричным стуком мадам Финч. Скорее, настойчивым, уверенным, но не лишённым своеобразного, старческого, почти ритуального почтения. Стук костяных пальцев по древнему дереву. Дверь, после короткой, напряжённой паузы, в течение которой, казалось, весь дом затаил дыхание и прислушался, скрипнула и приоткрылась сама, словно почувствовав, что на пороге не враг, не чиновник, не клиент… а гость. Редкий и странный зверь в этих краях за последнее время.

На пороге, залитая бледным светом уличного фонаря, стояла пожилая женщина. Невысокая, сгорбленная, но не слабая – скорее, согнутая, как старое, крепкое дерево, годами сопротивлявшееся морским ветрам. На ней было простое, но опрятное тёмное платье, увешанное десятками, если не сотнями карманов всевозможных размеров и конфигураций: большие, маленькие, косые, прямые, на груди, на рукавах, на подоле. Из них, как из волшебного рога изобилия, торчали и выглядывали пучки сушёных трав, обрывки пергамента, корешки, пёрышки, блестящие камушки, бусины, когти, сушёные ягоды и ещё множество мелких, неопознаваемых, но явно магических предметов. Её лицо было испещрено морщинами, как старинная, много раз перерисованная карта неизведанных, таинственных земель, а глаза, маленькие, тёмные и острые, как у старой, мудрой, повидавшей виды вороны, с бездонным, ненасытным любопытством изучали Марселу и её владения. Воздух вокруг неё пах сложно и многослойно: полынью, мхом, сухими цветами, корицей, землёй, дымом и чем-то неуловимо древним, знающим, как запах старых книг, забытых заклинаний и ушедших в прошлое эпох.

Марсела замерла, почувствовав себя первоклассницей перед строгой, но, возможно, справедливой и невероятно опытной учительницей. Она никогда не видела эту женщину, но по тому, как замерли и вытянулись в почтительном, внимательном молчании даже самые непослушные полки, как Котёл издал тихое, почти подобострастное, уважительное бульканье и вытер свой носик невидимым платочком (откуда он его взял?!), она поняла – перед ней стоит кто-то важный. Кто-то свой. Настоящий. Не из мира параграфов, а из мира магии, такой же старой, дикой и живой, как этот дом.

– Марсела Вейн? – произнесла старушка. Её голос был хриплым, простуженным ветрами, дождями и годами, но твёрдым, уверенным, как удар кремня о сталь. – Я Элоиз. Старейшина здешней, неформальной, самоорганизовавшейся гильдии травников, костоправов, знахарей и прочей бесовщины, которую ваши инквизиторы так любят контролировать, но никогда не понимают.

Марсела смогла только кивнуть, сжимая в руках край своего платья, на котором, как она с ужасом заметила, красовалось свежее пятно от чего-то липкого и фиолетового (скорее всего, след неудачного эксперимента недельной давности). Она чувствовала себя грязным, неопытным ребёнком.

Элоиз вошла, не дожидаясь приглашения, с видом хозяина, вернувшегося в свои законные владения после недолгого, вынужденного отсутствия. Она медленно, не торопясь, обвела взглядом лавку, и её острый, всевидящий, как рентген, взгляд скользнул по двигающимся полкам, по ворчащему, но притихшему Котлу, по разбросанным свиткам, загадочным пятнам на полу и общему атмосферному беспорядку. Но в её глазах не было ледяного осуждения де Монфора. Не было и снисходительной жалости. Скорее, профессиональный, заинтересованный взгляд мастера, разглядывающего работу начинающего, но талантливого коллеги. И… глубинное, кровное, интуитивное понимание. Она видела не нарушения. Она видела потенциал.

– Хм, – произнесла она наконец, почесав задумчиво нос, испачканный жёлтой пыльцой неизвестного происхождения. – Живое место. Сильное. Запущенное, конечно, в конец. Пахнет страхом, прокисшим весельем и молодой, необузданной силой, которая бьётся, как птица в клетке. – Она сделала паузу, принюхиваясь. – Но в этом есть свой дикий, неиспорченный потенциал. Почва, значит, плодородная. Просто заросла чертополохом от незнания, куда себя деть.

Она подошла к прилавку и ткнула костлявым, узловатым пальцем прямо в смятый, испачканный чернилами и позором пергамент с замершей в муках инвентаризацией.

– Инквизиторский зуд подхватила? Параграфную лихорадку? – спросила она без обиняков, прямо, глядя на Марселу своими тёмными, проницательными глазами, в которых читалась не насмешка, а скорее сочувствие опытного воина к новобранцу, впервые попавшему под обстрел.

Марсела снова кивнула, чувствуя, как по щекам разливается малиновый, жгучий румянец стыда. Она показала на ящик, где лежало предписание, словно этого жеста было достаточно.

– Габриэль де Монфор. Он был здесь. Выписал предписание. Целый список. Месяц на исправление… или ликвидацию.

– Знаю, – коротко, почти бытовым тоном сказала Элоиз, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой, но привычной мошки. – Он ко всем ходит, бедняга. Не видит жизни за своими параграфами. Словно смотрит на мир через решётку клетки и считает, что всё, что за её пределами, – непорядок. Ко мне на прошлой неделе заглядывал. Бумажками, циркулярами и предписаниями всю мою лабораторию чуть не засыпал, еле выгнала, пригрозив, что нашлю на его драгоценный планшет моль. – Она фыркнула, и это фырканье было удивительно похоже на недовольное ворчание Котла, только на несколько октав выше и с хрипотцой. – Бумага всё стерпит, а магия – нет. Магия, девочка, живёт не по этим дурацким законам. Она живёт по другим. По законам крови, земли, интуиции и вот этого всего. – Она неопределённо, но выразительно махнула рукой вокруг, и казалось, что воздух в лавке на мгновение затрепетал, загудел в согласии, а пылинки сложились в быстрый, красивый узор. – Её можно направлять, договариваться с ней, но нельзя втиснуть в таблицу. Попробуешь – она или сломается, или вырвется и покалечит тебя. Как твой котёл, когда ты нервничаешь.

Она посмотрела на Марселу прямо, пристально, и в её взгляде была та самая, давно утерянная Марселой мудрость, которая видела не неудачницу, не проблему, не ходячее ЧП. Она видела потенциал. Необузданную, дикую, опасную, но настоящую силу. Силу, которая пока не знает, куда себя приложить, и потому бьёт во все стороны, круша всё вокруг, включая собственную хозяйку.

– Слушай сюда, девочка. О тебе тут по городу сказки ходят. Разные. Про пляшущие яблоки, про хохот до колик, про визжащий, как резаный, жемчуг. Про то, что ты можешь заставить запрыгать сапоги у почтенного бюргера. – Уголки её тонких, изрезанных морщинами губ дрогнули в подобии улыбки, от которой морщины вокруг глаз разбежались лучиками, как трещины на сухой земле после дождя. – Говорят разное. Дураки боятся. Умные смеются и крестятся. Но я-то знаю – чтобы так всколыхнуть это сонное, затхлое болото, коим является наш Солемн, нужна не слабость. Нужна настоящая, живая сила. Неуправляемая, дикая, да. Но сила. А не какая-нибудь там слабенькая болтовня или аккуратное, предсказуемое колдовство. Ты не ошибка. Ты – землетрясение. А землетрясения, знаешь ли, хоть и разрушительны, но они очищают почву для нового. И показывают, что земля-то живая.

Марсела опустила голову, разглядывая знакомую трещинку на полу, в которой, как ей всегда казалось, живёт маленький дух-сверчок. Внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный, но уже не только от стыда, комок. Кто-то видел в её провалах, в её катастрофах не позор, а… силу? Это было так неожиданно, так чуждо её собственному восприятию себя, что у неё перехватило дыхание.

– Я… я не хотела. У меня ничего не получается, как надо. Только хаос. Только разрушение, – прошептала она.

– «Как надо» – это у инквизиторов в их дурацких бумажках прописано, – отрезала Элоиз, и её голос прозвучал резко, как удар топора по полену. – А в жизни, в настоящей, не учебной магии, бывает только «как получается». И получается у тебя именно то, что и должно получаться у тебя. Сила без контроля – это да, проблема. Но это проблема управления, а не сила сама по себе. Сила – это дар. Редкий и неудобный, но дар.

Старуха облокотилась о прилавок, и тот, к величайшему удивлению Марселы, подался ей навстречу с лёгким, почти дружелюбным поскрипыванием, которого никогда не позволял ни ей, ни де Монфору. Казалось, прилавок узнал в ней родственную душу.

– Так вот, насчёт жизни и того, что получается. – Элоиз понизила голос, в нём зазвучали деловые, конспиративные нотки. – Приближается Праздник Летающей Рыбы. Чувствуешь, город-то как взбудоражен? Весь этот шум, музыка, запахи – не просто так. Знаешь о таком?

– Читала… только что… – кивнула Марсела в сторону раскрытой книги, которая тут же скромно захлопнулась, сделав вид, что ничего не знает.

– Так вот. Центральное событие – это огромный, в три человеческих роста, ритуальный костёр на главной площади и праздничный пунш. Огненная вода, хмельной нектар, одним словом. Его варю я вот уже… тьфу, чёрт, и не вспомнить сколько лет. Кажется, ещё когда этот де Монфор пешком под стол ходил и путал валериану с подорожником. Но годы, сами понимаете… – Она покачала своей седой, пышной, похожей на одуванчик головой. – Руки уже трясутся не от волнения, а от старости. Спина болит, а глаза травы путают. А рецепт сложный, ритуал важный. И народ ждет. Ждёт не просто выпивки, а традиции. Ждёт праздника, искры, чуда. И вот я подумала… – Она пристально, испытующе, с вызовом посмотрела на Марселу, и в её тёмных глазах загорелся огонёк азарта, озорства и какой-то древней, шаманской хитрости. – Может, возьмёшься? Сваришь праздничный пунш для всего города?

Марсела отшатнулась, как от удара раскалённым прутом, и чуть не села на пол от неожиданности. Сердце её заколотилось, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки и унестись подальше от этой безумной, немыслимой, самоубийственной идеи.

– Я? Пунш? Для ВСЕГО города?! – её голос сорвался на визгливый, панический дискант, и где-то на полке звякнула и чуть не упала стеклянная колба, которую вовремя подхватила соседняя книга. – Но… вы же слышали! Вы же знаете! Я же всё испорчу! У меня же из успокоительного эликсир хохота получается! Я из чая могу устроить карнавал несанкционированных эмоций! Я… я ходячая, магическая катастрофа! Я принесу на праздник не радость, а всеобщую истерику и, возможно, нашествие оживших кружек!

Элоиз внимательно её выслушала, не перебивая, и её лицо не выразило ни страха, ни разочарования, ни даже удивления. Напротив, в её взгляде читалось странное, непоколебимое одобрение, как будто Марсела только что перечислила не свои главные недостатки, а как раз те самые уникальные качества, которые для этого дела и нужны.

– Слушай сюда, девочка, и вникай хорошенько, – сказала она тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь, забитый уверенной рукой. – Городу нужен не просто пунш. Не просто сладкая, греющая жидкость. Ему нужна радость. Настоящая. Энергия. Искра, которая высекается из кремня реальности. Ты чувствуешь атмосферу-то? – Она широко, почти драматично раскинула руки, словно обнимая весь спящий, а теперь почесывающийся и просыпающийся город за стенами лавки. – Солемн засыпает. Он тонет в серой апатии, в этой своей вечной рыбе, тумане, работе и страхе перед всем необычным. Люди стали как тени, боятся громко смеяться, громко плакать, громко чувствовать. Им нужно напомнить, что они живые! Что в их жилах течёт не солёная вода, а кровь! Что они могут чувствовать! Смеяться до слёз! Танцевать до изнеможения! Радоваться просто так, от души, а не по расписанию! А твоя магия… твой «проклятый», неудобный дар… он как раз про чувства. Сильные, настоящие, оголённые, хоть и неуправляемые. В этом и есть твоя сила, а не слабость! Ты не умеешь варить «как надо». Ты умеешь варить «как чувствуешь». И сейчас городу нужно именно это – чувство. Не регламент.

Она вытащила из одного из своих бесчисленных, бездонных карманов, словно из волшебного мешка, небольшой, засаленный, но аккуратно сложенный свёрток из пергамента и развернула его на прилавке. Там аккуратными, маленькими кучками лежали образцы: сушёные ягоды боярышника, палочки корицы, кусочки сушёного имбиря, цедра апельсина, звёздочки бадьяна, гвоздика, что-то похожее на кардамон. Пахло тепло, празднично, по-домашнему и очень… честно.