Ходячее ЧП с дипломом мага

– Рецепт. Основа. Классика, проверенная веками. Ингредиенты все тебе пришлю, лучшего качества, отборные. Ничего сложного. Никакой высокой, рискованной магии, никаких опасных, двусмысленных компонентов. Простой, согревающий душу и тело напиток. Но если добавить к нему чуть-чуть… искры… каплю той самой дикой, неотредактированной радости, что в тебе сидит и бьётся, как птица… – Она снова посмотрела на Марселу, и теперь в её взгляде горел не просто вызов, а предложение. Предложение союза. Доверия. – Ты можешь это сделать. Не контролируя каждый чих, каждую искорку, а… направляя. Отпуская. Дай им немного настоящего, не инквизиторского веселья, девочка. Дай им праздник, который они запомнят. Не как кошмар с визжащим жемчугом, а как чудо. Как пробуждение.

Марсела смотрела то на рецепт, такой простой и ясный, то на мудрые, тёмные глаза Элоиз, то на свой Котёл, который вдруг насторожил все свои ручки и слушал, перестав ворчать, его бока слегка теплели от интереса. Весь её внутренний мир, все её существо кричало «нет!». Это же катастрофа вселенского масштаба! Это тысячи людей! Это главная площадь города, на виду у всех! Инквизитор де Монфор, наверняка, будет там, со своим планшетом, биноклем и блокнотом для новых нарушений! Если она испортит пунш, если её магия вырвется на волю, как это всегда бывает… последствия будут в тысячу раз хуже, чем с мадам Финч. Её не просто закроют, её, наверное, публично казнят на той же площади, для всеобщего увеселения и в назидание другим «хаотичным» элементам! Страх сжимал её горло ледяной рукой.

Но с другой стороны… Старейшина Элоиз. Уважаемый, опытный маг, повидавший виды, знающий цену и силе, и контролю. Она верила в неё. Верила в её дар, который все остальные, включая её саму, считали проклятием, браком, несчастным случаем. Она предлагала ей не просто заказ, не способ заработать. Она предлагала шанс. Шанс доказать всем – и инквизитору де Монфору, и насмешливому, боязливому городу, и, самое главное, самой себе – что она не бездарность и не ходячее ЧП. Что её магия может быть не только разрушительной, но и созидательной. Что она может приносить не хаос, а радость. Настоящую, искреннюю, дикую, исцеляющую радость. Что её сила – это не наказание, а инструмент. Страшный, неудобный, но инструмент.

И кроме того… сама мысль о том, чтобы снова варить, творить, чувствовать магию, а не переписывать ингредиенты в дурацкий журнал по форме №М-7, была слишком сладкой, слишком соблазнительной, как глоток свежего воздуха после долгого удушья в закрытом помещении. Её пальцы сами, почти против её воли, потянулись к рецепту, ощущая шершавость старой бумаги, тепло, исходящее от этих простых слов: «имбирь, корица, гвоздика…». Она почти физически чувствовала, как в глубине её души, под толщей страха и стыда, шевельнулось что-то давно забытое, задавленное – азарт. Жажда сделать что-то настоящее. Не для отчёта. Для людей.

– Я… я попробую, – прошептала она, и её голос дрожал от страха, но в нём, как первый, хрупкий, но упрямый росток сквозь асфальт, пробивалась решимость. Железная и отчаянная. Глупая и смелая.

Элоиз хлопнула её по плечу своей лёгкой, костлявой, но сильной рукой, и Марсела почувствовала странный прилив энергии, будто старушка поделилась с ней крупицей своей многовековой, непробиваемой твердости и веры в магию.

– Вот и славно. Молодец. Ингредиенты я тебе завтра с утра пришлю с моим внуком. Котёл у тебя свой, я вижу, с норовом и обидой. С ним и работай, он тебя чувствует, хоть и дуется. – Она повернулась к выходу, но на пороге снова остановилась, обернувшись. Её фигура на фоне вечерних сумерек казалась древним, мудрым изваянием. – И запомни главное. Никаких инквизиторов в голове. Выбрось все эти бумажки, все параграфы из мыслей. Вари так, как чувствуешь. Сердцем. Душой. Не бойся, что получится «не так». Дай волю тому, что у тебя внутри. И пусть весь этот проклятый, спящий город наконец-то почувствует, что значит быть по-настоящему живым! Пусть вспомнит вкус настоящей радости, а не её суррогата.

С этими словами она вышла, растворившись в сгущающихся вечерних сумерках, оставив Марселу наедине с рецептом на прилавке, с безумной, головокружительной, пугающей идеей и с бушующим внутри ураганом из страха, надежды, неуверенности и дикого, запретного предвкушения.

«Ну что, – раздался в голове голос Тени, в котором смешались неподдельный, почти панический ужас и дикое, волчье, восхищённое ожидание цирка. – Тебе мало было одной площади с яблоками и одной дамы с визжащей серьгой? Ты теперь решила устроить грандиозный, общегородской цирк с фонтанами из пунша, летающими горожанами и, возможно, ожившей главной площадью для всего Солемна? Уважаю. Похвальная, я бы даже сказал, титаническая, эпическая жажда самоуничтожения. Я уже прикидываю, в кого бы мне превратиться, чтобы эффектнее смотреться на фоне всеобщего, тотального безумия. Может, в огнедышащего, но очень маленького дракончика? Или в гигантского, хохочущего до слёз клоуна, парящего над толпой? Или, на худой конец, просто в очень большую, радужную хлопушку».

Но Марсела его почти не слышала. Она смотрела на рецепт, на эти простые, понятные, почти священные слова: «имбирь, корица, гвоздика, цедра апельсина, яблочный сок, мёд, звёздочка бадьяна…». Она подошла к Котлу и осторожно, как к дикому зверю, положила ладонь на его прохладную, покрытую патиной бронзу. Он отозвался не ворчанием, а тихим, глубоким, вибрирующим гулом, в котором не было прежней обиды, а лишь настороженное, но живое, заинтересованное внимание. Полки за её спиной перешёптывались уже не в страхе, а с деловым, возбуждённым ажиотажем, тихонько переставляя банки и свертки, словно готовясь к масштабной, важной работе. Даже воздух в лавке, ещё недавно спёртый от страха и отчаяния, казалось, очистился, проветрился и наполнился свежим, холодным, бодрящим ветром перемен. Ветером с моря, пахнущим имбирём, корицей и неминуемой, прекрасной, ужасной бедой.

Она могла это сделать. Она должна была это сделать.

Это был её шанс. Хрупкий, опасный, безумный, пахнущий имбирём, корицей и полной неизвестностью. Но её шанс. Возможно, единственный. И она не собиралась его упускать. Даже если он взорвётся у неё в руках, как и всё остальное. По крайней мере, это будет красивый, громкий, запоминающийся взрыв. Не тихое, бюрократическое угасание.

ГЛАВА 7. Пунш всеобщей любви и хаоса

День праздника выдался на удивление ясным и теплым. Солнце, будто решившее присоединиться к всеобщему веселью, растопило остатки утреннего тумана и залило Солемн золотистым светом, таким густым и медовым, что, казалось, его можно было черпать ложкой и намазывать на хлеб. Воздух, обычно пропитанный запахом рыбы, соли и влажных канатов, сегодня пах жареным миндалем, сахарной ватой, пряностями и дымом от готовящихся жаровен, за которыми уже с раннего утра суетились краснолицые повара. С самого утра город гудел, как растревоженный улей. С Кривого переулка доносились звуки музыки – разухабистые волынки и дробь барабанов, смех и топот тысяч ног, направляющихся к главной площади. Казалось, сам камень под ногами вибрировал в такт всеобщему ликованию, а старые стены домов, обычно хмурые и молчаливые, сегодня словно подрагивали, отражая праздничный гомон.

Марсела стояла у запертой двери, прислушиваясь к этому гулу, прислонившись лбом к прохладной, шершавой древесине. Каждый взрыв смеха, каждая нота музыки отзывались в ней острой, почти физической болью, колючим холодком под ребрами. Ей казалось, что за тонкой деревянной преградой бушует великая, незнакомая ей жизнь, в которой ей нет и не может быть места. Она мысленно представляла себе толпу – красочную, шумную, единый организм, пульсирующий радостью, счастьем, простым человеческим теплом, от которого её отделяла не только дверь, но и её собственное проклятие. А она была лишь одинокой клеткой, отторгнутой этим организмом, запертой в своем улье с ядовитым медом, который ей предстояло приготовить. И от этой мысли в горле вставал горький, соленый ком.

Внутри «Горшка Светляка» царила атмосфера, больше похожая на предстоящую казнь, чем на праздник. Воздух был неподвижен и тяжел, словно пропитан свинцовой пылью ожидания. Марсела не спала всю ночь, отчего напоминала помятый пергамент с темными кругами под глазами, которые даже самый густой пудровый корень (который она, конечно же, забыла купить) не смог бы скрыть. Рецепт от Элоиз лежал перед ней, зачитанный до дыр, с пометками, сделанными дрожащей рукой. Ингредиенты, доставленные накануне вечером, были аккуратно разложены на прилавке, образуя строгий, почти военный парад: палочки корицы, лежащие ровными линиями, как солдаты-ветераны; сушеный имбирь, похожий на сморщенных, золотистых гномов; бутоны гвоздики, торчащие острыми звёздочками; медовые соты в глиняной миске, излучающие сонное, сладкое тепло; и бочонок яблочного сидра, тихо побулькивавший в углу, будто храпящий старичок. Все просто. Безопасно. Никакой мощной магии, только тепло трав и сладость плодов. На бумаге – идеальный рецепт для поднятия настроения.

Но её терзало сомнение, грызущее и неотступное, как крыса в подвале. «Дай им немного радости», – сказала Элоиз. А что, если её радость окажется слишком сильной? Что, если её магия, её проклятый эмоциональный резонанс, снова всё испортит? Она вспоминала, как на втором курсе Академии, пытаясь сварить успокоительный чай для нервного преподавателя, она так сильно переживала за результат, что чайник вдруг заплакал горючими слезами, залив половину лаборатории, а сам профессор впал в приступ безудержного веселья, найдя это невероятно смешным. С тех пор её боялись даже чайники.

«Поздно трястись, – бубнил Тень, приняв форму темного облачка и нервно курсируя под потолком, словно муха, забывшая, как открывать окно. – Согласилась. Теперь вари. Только, умоляю, постарайся думать не о том, как всё провалится, а о чём-то приятном. О котятах. О солнечных зайчиках. О чем угодно, только не о катастрофе! Последнее, что мне нужно, – чтобы твоя паника материализовалась в виде, скажем, танцующей селедки или, того хуже, плачущего утюга».

– Я стараюсь! – всхлипнула Марсела, протирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, на котором уже выступили капли холодного пота. – Но котят представлять бесполезно, я начинаю думать, что у них блохи, а потом что они разносят чуму, а потом мне кажется, что они смотрят на меня осуждающе, как члены экзаменационной комиссии…

«Прекрати!» – завизжал Тень, на мгновение приняв форму истеричной летучей мыши с размахом крыльев, достаточным, чтобы напугать и самого смелого. «Видишь? Твои страхи заразительны! Я уже чувствую зуд и непреодолимое желание написать трактат о средневековой эпидемиологии! Мой эфирный состав не предназначен для таких мрачных умопостроений! Концентрируйся на хорошем!»

Котел, стоявший в центре лавки, сегодня был необычайно серьезен и сосредоточен. Казалось, он понимал всю ответственность момента. Его бронзовые бока были начищены до зеркального блеска, в котором, к несчастью, отражалось перекошенное от ужаса лицо Марселы, а ручки-змеи замерли в ожидании, словно кобры перед атакой, их крошечные глаза-самоцветы сверкали неестественным блеском. Даже полки, обычно такие общительные, притихли, лишь изредка перешептываясь скрипучим шелестом страниц далёких фолиантов.

«Начинай», – мысленно скомандовала Марсела, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги, а сердце колотится где-то в районе горла, мешая дышать.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь отгородиться от давящего страха, как учат в медитациях – представить его в виде чёрного шара и отодвинуть в сторону. Она вспомнила совет Элоиз – варить сердцем. Не головой, не учебниками, а тем самым тёплым, светлым местом внутри, которого у неё, казалось, почти не осталось. Закрыв глаза, она попыталась представить не абстрактный праздник, а конкретные, теплые, живые образы, выхваченные когда-то из чужой, нормальной жизни. Старую пару, которая, забыв о годах и хворях, пускается в пляс под залихватский наигрыш, их морщинистые лица озарены молодым, озорным смехом. Застенчивого парня, набирающегося смелости пригласить девушку, его уши пылают, а пальцы нервно теребят подол рубахи. Детей, облизывающих сладкую вату с такими счастливыми, липкими лицами, что на них невозможно смотреть без улыбки. Она вложила в эти образы всю свою тоску по простому человеческому счастью, по той самой общей радости, от которой была отлучена, как прокаженная. Ей самой так этого не хватало… Хотелось, чтобы хоть кто-то испытал это, даже если она сама останется за дверью.

Она так сосредоточилась, так глубоко погрузилась в эти воспоминания и фантазии, что даже не заметила, как одна из полок, проникшись её старанием, тихонько подкатилась и подставила ей под локоть банку с засахаренными фиалками для поддержания сил, а вторая, более бойкая, попыталась вытереть ей лоб тряпкой, которой неделю назад вытирали пол, пахнувшей рыбой и старой магией. Тряпка, почувствовав свою значимость, радостно захлопала краем, разбрызгивая капли пыльной воды.

Котел отозвался глухим, уверенным бульканьем, словно прочищая горло перед важной речью. Процесс пошел. Всё шло как по маслу, что само по себе было настолько нехарактерно для Марселы, что вызывало суеверный трепет. Ручки-змеи ловко, с грацией фокусников, хватали ингредиенты и бросали их внутрь, в уже подогретую воду, которая начинала тихонько петь тонким, поющимся звуком. Сначала имбирь и корица, наполнившие лавку согревающим пряным ароматом, пахнущим уютом, рождеством и домашним очагом. Потом гвоздика, щедрая горсть, за ней – яблочный сидр, вливающийся золотистой струёй с лёгким пшеничным духом, и, наконец, мёд, стекающий с ложки густыми янтарными нитями. Котел аккуратно помешивал варево широкой, плоской лопаткой-языком, издавая довольное, мелодичное позванивание, будто бы напевал старую колыбельную. Пар, поднимавшийся из его носика, был золотистым и ароматным, он вился замысловатыми кольцами, которые на мгновение складывались в улыбающиеся рожицы, прежде чем раствориться в воздухе. Даже Тень успокоился и принял форму довольного, упитанного кота, свернувшегося клубком на прилавке, мурлыкая в такт бульканью котла.

«Получается… – с почти суеверным страхом, смешанным с диким, зарождающимся восторгом, подумала Марсела. – О, боги, правда получается! И ничего не взорвалось, не заплакало, не убежало!» Она не смела пошевелиться, боясь спугнуть хрупкое равновесие, этот мираж успеха. Казалось, сама лавка затаила дыхание, наблюдая за процессом. Даже вечно ворчащие, скрипучие половицы притихли, а свитки на столе аккуратно разложились веером, чтобы не мешать и в то же время видеть всё самое интересное. Одна старая книга по гербологии даже приоткрылась на странице с изображением мирта, словно желая напомнить о финальном штрихе.

Марсела понемногу начала успокаиваться. Сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось. Получалось! Все шло идеально, как по волшебству, что, в общем-то, и было волшебством, но контролируемым, послушным. Никаких посторонних эмоций, только сосредоточенность и светлое предвкушение праздника, которое она теперь делила с городом, пусть и опосредованно. Она даже позволила себе маленький, почти неуловимый танец на месте, лишь слегка притоптывая ногой, от которого её левый ботинок немедленно развязался, а правый, из солидарности, попытался отправиться в самостоятельное путешествие под прилавок, по пути запутавшись в половике, который заворчал от такого бесцеремонного обращения.

Именно в этот момент безмятежности, когда казалось, что победа уже у неё в кармане (а карман, конечно же, тут же попытался вывернуться наизнанку от волнения), она решила добавить последний, венчающий штрих – веточку миртовых ягод, которые, согласно рецепту Элоиз, символизировали благословение, радость и долгую, счастливую жизнь. Она потянулась к небольшому холщовому мешочку, который старейшина оставила вместе с остальными ингредиентами, аккуратно подписанному её твёрдым почерком: «Мирт. Для благословения».

Но её пальцы, дрожащие от волнения, остаточного энтузиазма и внезапно нахлынувшей усталости, наткнулись не на тот мешочек. Рядом лежал другой, почти идентичный по размеру и фактуре, принесенный ей на днях случайным, подозрительно улыбчивым торговцем в обмен на простое, казалось бы, зелье от головной боли. В суматохе, стрессе и ночном бдении она их перепутала. Этикетка на втором мешочке, нацарапанная неровным почерком, гласила: «Для тепла души». Марсела, торопясь, прочла это как поэтичное описание мирта и, не задумываясь, развязала бечёвку.

Мешочек развязался с подозрительно готовым щелчком, и в Котел высыпалась горсть мелких, алых, почти идеально сердцевидных ягод. Они упали в золотистую жидкость не с тихим шлепком, а с каким-то сочным, многообещающим «плюхом».

Марсела ахнула, отшатнувшись, как от змеи. Это были не миртовые ягоды! Это были… она не знала, как они назывались точно, но помнила, что торговец, подмигивая, предупреждал – они обладают «особыми, согревающими сердце и пробуждающими спящие чувства свойствами». В академии бы их назвали менее романтично – сильнодействующим афродизиаком, разжигающим страсть и притупляющим чувство реальности. «Сердечные ягоды», или «ядро любви» – вот их прозвища в травниках, которые она листала когда-то из любопытства и тут же захлопнула, покраснев до корней волос.

– Нет! – вскрикнула она, пытаясь засунуть ягоды обратно в мешочек силой мысли, магическим повелением, простым отчаянным желанием, чтобы этого не произошло. Но было поздно. Гораздо позже, чем можно было представить.

Котел, почувствовав новый, мощный, эмоционально заряженный ингредиент, немедленно принялся его перерабатывать с энтузиазмом гурмана, получившего неожиданный деликатес. Бульканье стало более густым, настойчивым, почти похотливым. Золотистый, невинный пар сменился на густой, обволакивающий, розоватый туман, со сладковатым, пьянящим ароматом, в котором угадывались ноты ванили, жасмина и чего-то дико-ягодного, первобытного. От этого запаха слегка кружилась голова, щёки сами собой расплывались в дурацких улыбках без видимой причины, а в груди возникало теплое, щекотливое чувство, словно внутри порхали бабочки. Одна из ручек-змей томно обвила горлышко котла, закатила бронзовые «очи» и испустила звук, похожий на сдавленный вздох влюблённого.

«Что ты сделала?!» – завизжал Тень, сжимаясь в комок размером с грецкий орех и меняя цвет с чёрного на панически-белый. «Это же сердечные ягоды! Ядро любви! Ты только что сварила зелье для тысяч людей! Мы все умрем! Нет, хуже – нас зацелуют до смерти! Я слишком молод, циничен и эфирен для такой кончины! Представляю, как моя бестелесная сущность будет принудительно обниматься с каким-нибудь бродячим элементалем!»

Марсела в ужасе смотрела на Котел, её руки беспомошно повисли вдоль тела. Она пыталась мысленно приказать ему остановиться, выплеснуть всё, нейтрализовать, но Котел, увлеченный процессом и явно находящийся под начальным воздействием паров, лишь звонко, торжествующе прозвенел, возвещая о готовности пунша, и выпустил в воздух розовое ароматное сердечко из пара. Аромат стал таким густым, материальным, что его можно было почти потрогать, завернуть в платок и унести с собой. Он пьянил, опьянял, обещал бесконечное блаженство, всеобщее примирение и полное, тотальное отсутствие здравого смысла. Даже полки слегка закачались, издавая дребезжащий звук, похожий на вздох.

В этот самый момент, словно подстроенный злой судьбой, в дверь постучали – бодро, весело, ритмично. Это были помощники Элоиз, пришедшие забрать готовый пунш для площади. Они, ничего не подозревая, внесли огромный медный чан, сияющий, как начищенная монета.

– Божественный аромат! – воскликнул один из них, молодой парень с веснушками, с наслаждением вдыхая воздух, и его глаза сразу же стали влажными и задумчивыми. – Пахнет… счастьем! И немножко… брачным периодом у лесных нимф! Прямо сердце ёкает!

Марсела, парализованная ужасом, лишь беззвучно пошевелила губами, наблюдая, как они переливают из Котла розовато-золотистую, искрящуюся жидкость в чан. Пар поднимался от неё волшебными завитками. Один из парней, проходя мимо, по-дружески подмигнул окаменевшей Марселе: «Не грусти, красавица, праздник только начинается! С таким пуншем он станет незабываемым!» – и, перелив последнюю кружку, отпил из неё глоток. «На пробу! Ого!» – его лицо озарилось блаженной улыбкой. – «Прям… прям тепло на душе стало! И в голове тоже. И в районе сердца… Ой, а ты, Ванек, – он обернулся к напарнику, – всегда был таким симпатичным? У тебя такие… выразительные уши».

Они понесли чан прочь, весело переговариваясь и то и дело спотыкаясь, потому что смотрели не под ноги, а друг на друга с внезапно проснувшимся глубоким интересом и нежностью. Марсела стояла на пороге, не в силах пошевелиться, и смотрела, как её гибель, её позор, её конец в виде огромного медного сосуда уплывает в эпицентр праздника, на площадь, где уже собрались сотни людей. Она хотела крикнуть, остановить их, вырвать чан, но язык прилип к гортани, став безвольным куском мяса. Что она могла сказать? «Извините, я только что случайно сварила самое мощное любовное зелье в истории города, способное заставить влюбиться в первую попавшуюся тумбу, и сейчас все с ума сойдут, а вы, тот парень, скорее всего, влюбитесь в первую попавшуюся чайку, а мэр – в свою трость»?

Чан скрылся за поворотом, унося с собой гулкий перезвон и смех помощников. Марсела медленно, будто на неё взвалили непосильный груз, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как подкашиваются ноги, а в ушах стоит оглушительный звон тишины. Взгляд упал на ту самую кружку, из которой отпил помощник. На дне оставалась пара глотков розоватой, мерцающей жидкости. Бездумно, в состоянии полного ступора и отрешения, Марсела подняла кружку и выпила остатки. На мгновение ей показалось, что это хоть какая-то возможность понять, что же она натворила, прочувствовать на себе, мысленно подготовиться к грядущему апокалипсису и, возможно, найти противоядие. А может, ей просто было жалко выливать такой красивый, вкусно пахнущий и, по сути, идеально сваренный (хоть и не тот) пунш. В глубине души шевельнулась крамольная мысль: «А вдруг ничего страшного? Вдруг моя магия как-то смягчила эффект?»

«Что ты делаешь?!» – просипел Тень, сползая со стола в виде жидкой, дрожащей лужицы страха. «Ты сейчас станешь частью проблемы! Причем очень влюбчивой и, судя по твоей биографии, абсолютно неразборчивой частью! Выплюнь! Немедленно!»

Пунш и правда был прекрасен на вкус. Теплый, пряный, с медовой сладостью, лёгкой яблочной кислинкой и тем самым ягодным послевкусием, что согревало изнутри, как глоток хорошего бренди. И… абсолютно безобидным в первый момент. Никаких приступов всепоглощающей любви к дверному косяку или коврику. Лишь приятная теплота, разлившаяся по жилам, лёгкое, щекочущее нервы ощущение предвкушения чего-то волшебного, и странная, нарастающая уверенность, что мир – прекрасное и доброе место, а все люди в нём – потенциальные родственные души.

«Сработало! – с безумной, ослепительной надеждой подумала она, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. – Моя магия! Она, может, нейтрализовала опасные свойства… или я недопоняла… или эти ягоды были не те…»

Мысль оборвалась, срезанная на взлёте. За дверью послышался нарастающий гул – не просто веселья, а чего-то более дикого, хаотичного, первобытного. Это был не смех, а какой-то всеобщий, гармоничный вздох восторга, прерываемый возгласами, взвизгами и звоном чего-то бьющегося. Любопытство, приправленное остатками паники и уже начавшим свою коварную, неспешную работу пуншем, который мягко затуманивал чувство самосохранения, заставило её отодвинуть засов и выглянуть на улицу, в щель между дверью и косяком.

И то, что она увидела, заставило её кровь застыть в жилах, а тепло от пунша превратиться в ледяную дрожь. Картина, открывшаяся перед ней, превосходила самые страшные её кошмары, приправленные бредом сумасшедшего художника. Праздник Летающей Рыбы превратился в Вакханалию Неразделенной и Взаимной Страсти, в гигантский, розовый, благоухающий карнавал идиотизма.

Двое почтенных седовласых старцев, обычно целыми днями обсуждавших на углу цены на сельдь и коварство погоды, теперь страстно танцевали тарантеллу посреди улицы, сбивая с ног прохожих и признаваясь друг другу в любви на языке, который, казалось, состоял исключительно из вздохов, восклицаний и цитат из плохих романтических поэм. Рыночная торговка, знаменитая на весь квартал своей скупостью и злым языком, с радостными слезами на глазах раздавала свои яблоки всем подряд, прижимая каждое к груди со словами: «Возьми, родной, оно такое же румяное, как мои мечты о тебе!» – и кидая плоды в объятия первого встречного. А первый встречный, суровый городской стражник с лицом, обычно не выражавшим ничего, кроме скуки, ловил яблоки, прижимал их к своей кольчуге, целовал в макушку и смотрел на торговку с таким обожанием, будто она была богиней плодородия, сошедшей с небес прямо в его измученное службой сердце.