Ходячее ЧП с дипломом мага

Марсела кивнула, сглотнула и мысленно, чётко скомандовала: «Начинаем. Валериана. Аккуратно. Точно».

Котел немедленно ожил, превратившись из сонного, гордого металлического артефакта в эпицентр высокоточной алхимической деятельности. Вода внутри него зашумела, нагреваясь с почти пугающей, неестественной скоростью – он явно не тратил время на обычное кипячение, а использовал какую-то внутреннюю, накопленную тепловую магию. Пар повалил густыми, плотными, деловыми клубами, но без вчерашней игривости – сегодня он был строгим, белым, почти клиническим. Всё шло как по маслу, точнее, как по хорошо смазанному, отлаженному магией часовому механизму. Ручка-змея ловко, с хирургической, бесстрастной точностью, подхватила щепотку измельчённого корня валерианы и бросила его в почти кипяток. Воздух немедленно наполнился знакомым, резким, чуть отталкивающим, «кошачьим» запахом, от которого съежились и отвернулись даже самые смелые и любопытные книги на полках.

Марсела наблюдала, стараясь дышать ровно и глубоко, как учили на дополнительных курсах медитации для особо впечатлительных и эмоционально нестабильных магов. Она должна была контролировать процесс. Должна была следить за временем, за цветом жидкости (он должен был стать светло-коричневым), за консистенцией, за поведением пара. Она была капитаном этого бронзового, послушного корабля, плывущего по волнам ароматного, целебного варева к берегам душевного спокойствия. И капитан она была пока что неплохой. Внутри всё было тихо. Пусто. Хорошо.

Именно в этот момент, когда валериана как раз должна была отдать воде всю свою успокоительную, тягучую мощь, в дверь постучали.

Стук был негромким, но настойчивым, нервным, порывистым, как сердцебиение маленькой, напуганной птички, попавшей в клетку. Он нарушил тишину, хрупкую, как стекло, концентрацию. Марсела вздрогнула, оторвав взгляд от Котла, и сердце её заколотилось, сбившись с ритма медитации, с чёткого такта процесса. Инквизитор? Уже явился за объяснениями по вчерашнему протоколу? Или, что было бы ещё страшнее, тот самый багроволицый торговец яблоками с бандой поддержки, требующий компенсации за моральный ущерб и испорченный товар?

«Расслабься, идиотка, – прошипел Тень с балки, не открывая глаз, но его кожанные крылья напряглись. – Это, наверное, та самая дамочка за своим зельем. Явно не де Монфор – у того стук был бы сухим, отчётливым, выверенным, как удар гильотины, и сопровождался бы шелестом заполняемого протокола. А этот стук – это стук истерички. Чувствуется за версту. Не устраивай панику раньше времени. Пока что у нас только лёгкая паника, не переводи её в категорию «тяжёлых»».

Марсела сглотнула комок внезапно подкатившей паники, кивнула сама себе и мысленно приказала Котлу продолжать, сама же двинулась к двери, чувствуя, как ноги стали ватными, а в животе завязался знакомый, противный узел. «Всё под контролем, – повторяла она про себя. – Всё под контролем. Просто открою, возьму деньги, отдам зелье, всё».

– Кто там? – дрогнувшим, сиплым голосом спросила она, прочищая горло.

– Мадам Доротея Финч! – прозвучал за дверью тонкий, пронзительный, вибрирующий от напряжения голос, похожий на звук натянутой до предела струны, которую вот-вот порвут. – Я по поводу моего заказа! Я не могу ждать, мне совсем худо! Я чувствую, как во мне поднимается истерика, настоящий ураган! Он сметёт всё на своём пути!

Марсела замерла в нерешительности, разрываясь между долгом алхимика, требующим неотрывного внимания к зелью, и долгом хозяйки, обязующим принять платящего клиента, который, судя по голосу, находился в одном шаге от эмоционального обрыва. С одной стороны, нельзя отвлекаться – зелье было как новорождённый младенец, требующий безраздельной заботы, любое неверное движение, любая посторонняя эмоция могли его испортить. С другой – клиент, причём клиент явно состоятельный и нервный, у двери, и он (она) явно на грани. Если она его не примет, слухи о ненадёжной ведьме расползутся ещё быстрее.

Дверь, почувствовав её колебания и явный, острый запах страха, исходящий от мадам Финч, сама тихо, с сочувствующим, тревожным скрипом приоткрылась, впуская внутрь не просто человека, а целый вихрь тревоги, дорогих, тяжёлых духов и неконтролируемой паники.

Мадам Финч оказалась худой, болезненного, почти эфемерного вида женщиной лет сорока с небольшим, одетой в тёмное, но явно очень дорогое, отделанное кружевом и бусинами платье, которое висело на ней, как на вешалке, подчёркивая худобу. Её лицо было бледным, как только что выстиранное и выбеленное на солнце полотно, глаза – красными от бессонницы, непрерывных слёз или, что более вероятно, и того, и другого. Длинные, тонкие, почти прозрачные пальцы беспокойно теребили и крутили жемчужную нитку на её исхудавшей шее, словно пытались выжать из холодных, гладких бусин хоть каплю успокоения. Она пахла духами с тяжелым, удушающим запахом увядающих лилий, дешёкой пудрой и чем-то кислым, пронзительным, животным – чистым, неразбавленным, липким страхом.

– О, мадемуазель Вейн! – запричитала она, едва переступив порог, её глаза, широкие и влажные, бегали по лавке, с любопытством, граничащим с ужасом, разглядывая медленно двигающиеся полки, ворчащие книги и величественный, пыхтящий паром Котел. – Вы даже не представляете, в каком я состоянии! Нервы, нервы мои совсем расстроились, разорваны в клочья! Они треплются, как старые, гнилые веревки на ветру! После вчерашнего ужаса на рынке… эти пляшущие, кощунственные яблоки… я чуть в обморок не упала прямо там! Моё сердце, моё бедное сердце, оно выпрыгнуть готово из груди и убежать куда подальше от этого кошмара!

Она говорила быстро, тараторя, её слова сталкивались друг с другом, перекрывая одно другое, как телеги на узкой, крутой улице во время давки. Её паника была почти осязаемой, она висела в воздухе липкой, нездоровой пеленой, смешиваясь с запахом валерианы и создавая гремучую, взрывоопасную смесь. Марсела почувствовала, как её собственные, едва успокоившиеся нервы снова натягиваются, как струны перед концертом сумасшедшего, каждая готова лопнуть. Эта женщина… её паника была заразительной, как зевота, но в тысячу раз опаснее. Воздух в лавке сгустился, наполнившись её неконтролируемой тревогой, и даже пыль на полках замерла, прислушиваясь, а книги притихли в ожидании бури.

– Мадам, пожалуйста, успокойтесь, – попыталась она вставить слово, усилием воли заставляя свой голос звучать ровно, профессионально, но мадам Финч её не слушала, как корабль, несущийся на всех парусах, не слушает тихий шёпот встречного ветра.

– Я не спала всю ночь! Каждую минуту, каждую секунду мне чудились эти ужасные, нечестивые фрукты, они танцевали канкан, прямо у меня в изголовье, под аккомпанемент какого-то адского оркестра! Мой муж, капитан Финч, говорит, что я окончательно схожу с ума и пора вызывать священника с вёдрами святой воды и целой командой экзорцистов! Вы должны мне помочь! Ваше зелье – моя последняя надежда перед тем, как я брошусь с маяка или, что ещё хуже, начну выть на луну! Я умру, мадемуазель, умру прямо здесь, на вашем полу, если не получу облегчения!

В этот самый драматический, напряжённый момент Котел, закончив первый этап, мелодично, но настойчиво прозвенел, требуя следующую порцию ингредиентов. Ручка-змея плавно и грациозно, но с какой-то торжественной медлительностью, потянулась к чашечке с лавандой.

Марсела кивнула, пытаясь одновременно успокоить клиентку (бесполезно), мысленно управлять процессом (становилось сложно) и не дать своей собственной, уже взбудораженной магии вырваться наружу от этого двойного стресса. «Лаванда. Да. Сейчас. Только спокойно. Всё под контролем. Она просто нервная дама. Всё хорошо».

Но мадам Финч, увидев движение бронзовой, змеевидной руки, вскрикнула так пронзительно и неожиданно, будто увидела призрак собственной покойной бабушки, вылезающий из Котла.

– О, боги милосердные, все святые заступники! Оно само двигается! Оно живое! Оно на меня смотрит своими бездушными, бронзовыми глазками! Это кошмар наяву!

– Это нормально! – поспешно, почти взвизгнув, заверила её Марсела, чувствуя, как по спине бегут ледяные, противные мурашки, а контроль над ситуацией ускользает, как мокрое мыло. – Так и должно быть! Он… он мой помощник! Одушевлённый инструмент! Пожалуйста, не волнуйтесь, он совершенно безопасен!

Но чем больше она просила не волноваться, чем настойчивее пыталась влить в свои слова уверенность, тем больше волновалась сама, создавая порочный, самоусиливающийся круг паники. Волна чужой, истеричной тревоги накатывала на неё, смешиваясь с её собственным, животным страхом провалить заказ, опозориться ещё раз, оказаться в центре нового, ещё более громкого скандала. Она чувствовала знакомое, щемящее, колючее чувство в груди, в солнечном сплетении – предвестник магического шторма, тот самый предательский сбой, который всегда происходил в самый неподходящий момент, когда её эмоциональные щиты были разрушены. Внутри что-то сжималось, напрягалось, готовое лопнуть.

«Дыши, глупая! Дыши глубоко! – зашипел Тень, уже спустившись с балки и сидя на прилавке, его крылья были расправлены, а тело напряжено, как пружина. – Она сейчас доведёт тебя до точки кипения, и в прямом, и в переносном смысле! Твоя магия реагирует на её истерику, как на команду! Оттащи её от Котла! Закрой глаза! Считай до десяти! Что угодно!»

Но было уже поздно. Ручка-змея, слегка дрогнув от общего, сгустившегося нервозного фона (видимо, даже Котёл начал волноваться), всё же бросила лаванду в кипящий отвар. Котёл булькнул, и аромат начал меняться. Но не в сторону спокойного, цветочного, умиротворяющего благоухания. В нём появились какие-то игристые, шипучие, неестественно весёлые нотки, как от только что открытой бутылки дешёвого, слишком сладкого игристого вина, смешанного с запахом конфетти и сахарной ваты. Лаванда, под воздействием стрессовой энергии, витавшей в воздухе, мутировала, её свойства искажались.

Марсела, пытаясь отвлечь клиентку и спасти остатки процесса, взяла её под локоть – рука была холодной, дрожащей, как осиновый лист, – и повела вглубь лавки, подальше от эпицентра варки, к полкам с безобидными травами.

– Все почти готово, мадам. Ещё буквально минута. Видите? Всё под контролем. Скоро вы будете пить самый лучший успокоительный отвар в вашей жизни. Он вернёт вам покой и сон.

– О, я надеюсь, я молюсь, я очень надеюсь! – всхлипывала мадам Финч, хватая Марселу за руку своими цепкими, холодными, влажными пальцами, словно утопающая хватается за соломинку. – Если это не поможет, мне придётся покинуть этот ужасный, проклятый город! Эти варвары… эта дикая, непонятная магия… эти… эти ПЛОДОВО-ЯГОДНЫЕ, КОШМАРНЫЕ ВИДЕНИЯ!

Её страх, её отчаяние, её нарастающая, истеричная паника – всё это вливалось в Марселу, как яд в кубок, отравляя её собственное равновесие. Она чувствовала, как её собственная магия, тот самый опасный эмоциональный резонанс, начинает бурлить, пениться и вырываться из-под контроля, реагируя на внешний выброс энергии. Она пыталась сдержать его, заткнуть, как тряпкой дырявую плотину, но трещины уже пошли, и из них со свистом вырывались струйки неконтролируемой, искажённой магии, которая смешивалась с процессами в Котле.

Котел, чувствуя её внутреннее состояние и странное изменение отвара, забеспокоился. Его уверенное, ритмичное урчание стало нервным, прерывистым. Пар из его носика пошел не ровной, спокойной струйкой, а какими-то подпрыгивающими, веселыми, пузырящимися клубами, которые, сталкиваясь с потолком, издавали звук, похожий на тихий, сдержанный, но явно истерический смешок. Цвет пара изменился с белого на слабый, переливчатый розоватый оттенок.

И вот настал кульминационный момент – добавить мак, последний ингредиент, который должен был запечатать сделку, даровав глубокий, исцеляющий сон. Ручка-змея, уже слегка трясясь от общего напряжения, потянулась к фарфоровой чашечке с тёмными, сонными семенами.

В этот момент мадам Финч, взглянув в запылённое, мутное окно, увидела пролетавшую чайку, которая невинно, но громко прокаркала, и снова вскрикнула – на этот раз так пронзительно, визгливо и неожиданно, что стёкла в лавке задребезжали, несколько книг на верхней полке попадали в обморок (или притворились мёртвыми), а одна из склянок с розовой жидкостью звякнула, чуть не упав.

У Марселы от этого крика, от этого последнего, ничем не спровоцированного визга, внутри что-то щелкнуло, сломалось, как переключатель, которого больше нет. Её сдерживающий контроль, и так висевший на волоске, лопнул с тихим, жалким, беспомощным хлюпаньем. Плотину прорвало.

Волна неконтролируемой, дикой магии, рождённая из гремучей, взрывоопасной смеси её собственного стресса, страха провала, усталости и чистой, дистиллированной, неразбавленной истерики клиентки, вырвалась наружу. Она не была направленной. Она была взрывом. Эмоциональным взрывом, который ударил по лавке, по полкам, по книгам и, самое главное, по Котлу, с силой маленького, но очень личного магического торнадо.

Тот вздрогнул всем своим массивным, бронзовым телом, как от мощного электрического разряда. Вода внутри него забурлила с удвоенной, яростной, бешеной силой, подпрыгивая и хлопая, как сумасшедшая, выплёскиваясь через края. Ручка-змея, вместо того чтобы аккуратно бросить щепотку мака, в панике, под влиянием этого хаотичного импульса, швырнула всю чашечку, вместе с семенами и фарфором, внутрь. Раздался не мелодичный, чистый звон, а какой-то визгливый, хохочущий, дребезжащий звук, словно Котёл подавился собственным паром и теперь пытался его откашлять смехом.

Пар из носика Котла стал густым, непрозрачным, ватным и заиграл всеми цветами радуги – ядовито-розовым, кислотно-зелёным, электрически-синим, – весело переливаясь и пузырясь. Воздух в лавке вдруг наполнился запахом… не лекарственных трав, а конфетти, свежеиспечённого имбирного пряника, подгоревшей карамели, дешёвых духов и ещё чего-то резко-шипучего, как лимонад. Запах был навязчиво весёлым, праздничным и абсолютно неуместным.

– Что… что это за запах? – прошептала мадам Финч, замирая и на секунду прекращая свои рыдания, её нос, красный от слёз, задрожал, вдыхая этот странный, но неотвратимо бодрящий и сладкий аромат. В её глазах мелькнуло непонимание, смешанное с внезапным, идиотским интересом.

Но Марсела уже всё поняла. Она чувствовала это каждой клеточкой своего существа, каждой искоркой своей вышедшей из-под контроля магии. Зелье было не просто испорчено. Оно мутировало. Превратилось под воздействием её панической, истеричной энергии во что-то совершенно новое, ужасающее и абсурдное. Вместо успокоительного, зелья тишины и покоя, получилось нечто… диаметрально противоположное. Зелье абсолютного, неконтролируемого, истерического веселья. Эликсир хохота. И не доброго, сердечного смеха, а того, что граничит с истерикой, с потерей контроля, с безумием.

Котёл отчаянно, тревожно зазвенел, сигнализируя о готовности, но в его звоне была паника, отчаяние и немой вопрос: «Что я наварил?! Это не то! Это не я!». Он булькал и хлюпал, пытаясь как-то исправить ситуацию, но процесс был необратим. Жидкость внутри переливалась всеми цветами радуги, густая, как сироп, пузырящаяся, как шампанское.

Слушать было уже поздно. Марсела, движимая остатками профессионального долга, автоматизма и чистой, животной надежды, что, может быть, ещё не всё потеряно (хотя было), налила зелье в небольшой, изящный стеклянный пузырёк с пробкой – жидкость внутри была густой, маслянистой и переливалась, как опал. С трясущимися руками, чувствуя себя палачом, вручающим жертве украшенный ленточкой и блёстками топор, она протянула его мадам Финч.

– Ваше… ваше зелье, мадам, – выдавила она, и голос её звучал странно, будто ей пережали горло.

Та с надеждой, граничащей уже с безумием, с светящимися от предвкушения избавления глазами, схватила пузырёк, выдернула пробку и, не глядя, залпом выпила содержимое, сморщившись от неожиданно сладкого, шипучего вкуса.

На секунду в лавке воцарилась гробовая, напряжённая тишина. Было слышно лишь довольное, но смущённое бульканье Котла, который наконец-то успокоился, издавая звуки, похожие на смущённое покашливание, и нервное, отрывистое постукивание коготков Тени по прилавку. Мадам Финч стояла с пустым пузырьком в руке, её лицо было бледным и растерянным. Она сглотнула. Моргнула.

Потом её щёки порозовели, как у девицы на первом балу. Глаза широко раскрылись, наполнившись сначала непониманием, потом удивлением, а потом… странным, неестественным блеском. Уголки её тонких губ задрожали, пытаясь решить, какое выражение принять, и в конце концов растянулись в широкую, неестественную, до ушей, улыбку.

– О… – произнесла она, и это было похоже на звук надувающегося воздушного шарика, который вот-вот лопнет. – О-о-о…

И затем её тело сотряс мощный, оглушительный, ни на что не похожий приступ смеха. Не смеха – хохота.

Это был не просто смех. Это был ураган, извержение вулкана, цунами немотивированного, чистого, дикого веселья. Она захохотала так, что, казалось, содрогнулись не только стены, но и самые фундаменты дома. Слёзы ручьём потекли из её глаз, она схватилась за живот, давясь и закашливаясь, но смех не прекращался, он лишь нарастал, становился всё громче, нелепее, истеричнее. Она хохотала так, как будто увидела самую смешную шутку во Вселенной, и эта шутка была её собственной жизнью. «ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! О, БОГИ! ХА-ХА-ХА! У МЕНЯ ЖИВОТ… ХА-ХА… СВОДИТ! ОСТАНОВИТЕ! ХА-ХА-ХА-ХУ-ХУ!» Она билась в конвульсиях, трясясь всем телом, и её смех был заразным, жутким и по-своему трагичным.

Марсела стояла в оцепенении, наблюдая, как респектабельная, нервная дама превращается в хохотающий вихрь, в памятник собственному провалу. Её профессиональная репутация – да и вообще любая репутация, кроме репутации городского сумасшедшего и создателя комедийных зелий – превращалась в пыль, в этот радужный пар и оглушительный визг.

Но это было ещё не всё. Настоящее, сюрреалистичное шоу только начиналось. Магия никогда не ограничивалась одним объектом, если её не контролировать. Она искала выход, резонировала, заражала всё вокруг.

Одна из серёжек мадам Финч – изящная, крупная жемчужина в серебряной, витой оправе, подвешенная на тонком крючке, – вдруг дёрнулась, как будто её тоже поразил приступ того же весёлого безумия. Жемчуг замигал, засиял радужным, неоновым, ядовитым светом, а потом с резким, пронзительным, оглушительным «ВИИИИЗГОООМ!», похожим на смех гиены, переходящий в сирену, сорвалась с мочки уха и, как маленький, разъярённый, ослепительно сверкающий шмель, ринулась в полёт.

Серьга-жемчужина с безумным, пронзительным, непрекращающимся визгом принялась носиться по комнате, выписывая восьмёрки, безумные зигзаги и мёртвые петли вокруг медленно отползающих в ужасе полок, врезаясь в корешки книг (те взвизгивали и захлопывались) и отскакивая от них, как мячик. Она проносилась в сантиметрах от головы хохотавшей до упаду мадам Финч, таранила склянки, заставляя их звенеть паническим, диссонирующим хором, и в итоге устроила настоящий, визжащий вихрь вокруг самого Котла, который от неожиданности втянул ручки-змеи, как черепаха голову в панцирь, и пытался прикрыться крышкой.

Тот, ошарашенный таким наглым, шумным и совершенно несанкционированным поведением, сначала попытался проигнорировать нахалку, но потом, разозлившись (видимо, нахалка задела его бронзовое достоинство), выпустил из носика не пар, а огромный, радужный, шипучий пузырь, пытаясь поймать в него жемчужину, как в сачок. Но жемчужина лишь звонче и истеричнее завизжала, ускорилась и принялась летать вокруг него ещё быстрее, оставляя за собой радужный, светящийся след, а пузырь лопнул, обдав всё вокруг брызгами липкой, сладкой жидкости.

Лавка погрузилась в сюрреалистичный, абсурдный, по-своему великолепный и абсолютно непотребный хаос. В центре, держась за живот, хохоча до слёз и извиваясь в конвульсиях не то от смеха, не то от удушья, билась мадам Финч. По периметру с оглушительным, режущим уши визгом носилась её ожившая, сошедшая с ума серьга, словно отмечая карнавал, который устроила в её честь. Котел пыхтел, шипел радужным паром и выпускал пузыри, пытаясь бороться с непрошеным гостем, напоминающим обезумевшего светлячка. Книги на полках в панике захлопывались и пытались спрятаться за спины соседей или залезть друг на друга. Полки медленно, но верно отползали к стенам, стараясь убраться с линии огня. Даже Тень, сползшая с прилавка, наблюдала за этим представлением, приняв форму огромного, недоуменного, мигающего глаза на полу, который следил за жемчужиной с откровенным, почти профессиональным интересом и изумлением.

Марсела могла только стоять и смотреть, как её мечты о тихой, профессиональной жизни тают, превращаясь в пыль, радужный пар и оглушительный визг. Она чувствовала, как по её щекам катятся слёзы. Слёзы отчаяния, стыда, беспомощности и… странным образом, дикого, неконтролируемого, почти истерического облегчения. Потому что хуже уже явно не могло быть. Дно было пробито с таким громким, цветным, музыкальным треском, что можно было только оттолкнуться от него и поплыть куда-то, уже не боясь утонуть. «Эликсир хохота», – с горькой, истеричной иронией подумала она, чувствуя, как её собственные губы начинают дёргаться в странной, неуместной улыбке. Первый заказ. И, вероятно, последний. По крайней мере, от клиентов, желающих сохранить рассудок, достоинство и неподвижность своих украшений.

Дверь лавки с громким, окончательным, осуждающим стуком захлопнулась сама собой, отрезая «Горшок Светляка» от внешнего мира, пытаясь изолировать безумие внутри. Но Марсела уже знала – звуки этого безумия, это дикое, неумолкающее хохотание и оглушительный, пронзительный визг наверняка долетели до улицы, где царила серая, практичная, рыбья тишина. А в Солемне, как она начинала понимать, новости, особенно плохие, абсурдные и связанные с магией, распространялись быстрее чумы, с большим энтузиазмом и с обязательными преувеличениями. Скоро о «ведьме с Кривого переулка, что заставляет людей хохотать до колик, а жемчуг – визжать как резаный», узнает каждый. И единственным, кто постучится в её дверь после этого, будет, скорее всего, человек с планшетом и холодными серыми глазами. Или никто. Навсегда.

ГЛАВА 5. Предписание о хаосе

Три дня в «Горшке Светляка» прошли не как время – как одно сплошное, вытянутое, липкое состояние. Они пахли страхом и приторным, въедливым ароматом невыветрившегося «эликсира хохота», который, казалось, въелся не только в дерево прилавка и пыль на балках, но и в сам воздух, в стены, в самую суть этого места. Теперь это был запах-призрак, запах-памятник, вечно напоминающий о провале. Марсела провела их в состоянии парализующего ожидания, напоминавшего изощрённую пытку, игру в прятки с невидимым, но совершенно беспощадным и всезнающим противником. Каждый скрип половицы (а они скрипели сегодня особенно громко и предательски), каждый стук в соседней мастерской, каждый отдалённый голос на улице заставлял её вздрагивать, а сердце – бешено колотиться в груди, словно пытаясь вырваться и сбежать куда подальше от надвигающейся, неотвратимой расплаты. Она ждала, что вот-вот дверь распахнётся и на пороге появится разъярённая, неистовая мадам Финч с супругом-бравым капитаном, вооружённым до зубов и требующим возмещения морального, материального и, возможно, экзистенциального ущерба. Или, что казалось хуже, – городская стража с наручниками, холодными взглядами и обвинениями в порче аристократического имущества (читай – жемчужины) и наведении порчи на почтенную даму. Или, что вообще леденило душу, – сам инквизитор де Монфор, наслушавшийся жалоб о визжащих украшениях, неконтролируемом, заразном хохоте и явившийся, чтобы завершить начатое на рынке, поставить жирную точку в её короткой карьере.

Но ничего не происходило. Только гнетущая, густая, давящая тишина, зловещая в своей полноте. Да редкие прохожие в переулке, которые теперь обходили её лавку широкой дугой, косясь на вывеску с явным, животным подозрением и крестясь, как перед домом с привидениями или прокажённого. Слух, как она и предполагала, расползся по городу со скоростью чумы, причём чумы весёлой, абсурдной и оттого ещё более пугающей. Она была теперь не просто «ходячим ЧП» или «той неудачницей с рынка». Она стала «той самой ведьмой с Кривого переулка, что заставляет жемчуг визжать, как резаный поросёнок, а почтенных матрон – хохотать до колик, слёз и непроизвольного, крайне стыдного мочеиспускания». Её слава росла, мутировала, обрастала ужасающими подробностями. Говорили, будто она может заставить заплясать сапоги на прохожих, а из бороды старого рыбака вырастить анютины глазки, которые поют похабные песни. Реальность, смешавшись с вымыслом, создала чудовищный, гротескный образ, и теперь этот образ жил своей жизнью, без её участия.

«Ну что, наша звёздочка, – бубнил Тень, приняв форму тощего, длинноногого паука с блестящим брюшком и раскачиваясь на тончайшей паутинке в самом тёмном, пыльном углу мансарды, откуда было удобно наблюдать за её агонией. – Теперь о тебе знают все. От портового грузчика до супруги бургомистра. Поздравляю с успешным, оглушительным стартом карьеры. Правда, карьеры городского сумасшедшего, живого аттракциона. Скоро, глядишь, будут водить экскурсии: «Смотрите, дети, здесь живёт та самая, что превратила мадам Финч в фонтан хохота, а её серьгу – в истеричного, светящегося шмеля! Тихо! Может, услышим, как у неё в котле что-то булькает!» Билеты будем продавать? Я могу быть гидом. Рассказывать в красках. За отдельную плату».