Ходячее ЧП с дипломом мага

– Я знаю, – вздохнула Марсела, подходя к Котлу чуть ближе, но не делая резких движений, будто приближаясь к дикому, раненому зверю, который может в любой момент броситься в атаку. – Случилось… недоразумение.

Котел фыркнул. Буквально. Из его носика, того самого, из которого вчера лился ароматный чай, вырвалось маленькое, презрительное облачко пара, пахнущее серой, брюзжанием и обидой. Звук был таким выразительным, что Марсела чуть не попятилась.

– Ладно, не «недоразумение», – поправилась она немедленно, сдаваясь под его молчаливым, но красноречивым, тяжёлым, как свинец, давлением. – Катастрофа. Полный, абсолютный провал. Позор. Я всё испортила. Довольна? – Голос её дрогнул. – Но я принесла еду. Смотри. – Она осторожно, как миротворец, предлагающий дары разгневанному, могущественному правителю, которого только что оскорбила, выложила на прилавок купленные припасы: скромный мешочек с овсянкой, тёмный, тяжёлый кирпич хлеба и то самое, злополучное, румяное яблоко, упавшее к её ногам в разгар танца. – Может… может, сварим что-нибудь? Чаю? Или похлёбки? Я… я ужасно замерзла. И… мне очень одиноко.

Последние слова вырвались почти непроизвольно, тихим, надломленным шёпотом. Она говорила это, глядя на его бронзовые, покрытые загадочными, полустёртыми рунами бока, и думала о том, как же странно и одновременно правильно – уговаривать посуду. Как же не похож этот мир на тот, чему её учили. В Академии магия была наукой, искусством, ремеслом. Здесь, в этом старом, живом доме, магия была… языком. Языком чувств, намерений, просьб. И её собственный дар, её проклятие – эта неконтролируемая эмоциональная волна – возможно, был не ошибкой, а просто иной, более дикой, более непосредственной формой этого языка. Может быть, ей нужно было не подавлять его, а учиться говорить на нём? Но как говорить, если каждое слово вызывает ураган?

Котел медленно, с величайшей неохотой, будто делая огромное одолжение, которое никогда не простит, повернулся на своей массивной подставке, чтобы «взглянуть» на припасы. Его «взгляд» – та самая подвижная ручка-змея – скользнул по мешочку с овсянкой с явным, почти физически ощутимым пренебрежением (овсянка, видимо, была ниже его достоинства), задержался на хлебе, оценивающе, а потом уставился на яблоко.

Яблоко лежало на столешнице, румяное, налитое, почти излучающее тепло и жизнь, будто маленькое, сбежавшее солнце. Оно было единственным ярким, чистым, неиспорченным пятном во всей этой серой, ворчащей, обиженной лавке, последним символом той простой, немудрёной нормальности и красоты, которую она так отчаянно искала и так катастрофически не нашла, а вместо этого превратила в орудие позора.

Котел издал новый звук – на этот раз не ворчание, а нечто вроде заинтересованного, глубокого, задумчивого урчания, идущего из самых его недр. Ручка-змея потянулась к яблоку, медленно, осторожно, как охотник к дичи. Она слегка коснулась его бронзовой, чешуйчатой поверхностью, ощупывая, изучая текстуру, твёрдость, затем отдернулась, будто обжегшись о его жизненную силу, о ту самую чистую, неиспорченную магию природы, которая в нём ещё оставалась. Казалось, яблоко заинтриговало его. Возможно, своей простотой. Или своей историей – ведь оно было участником тех событий.

«Кажется, ты его заинтриговала, – заметил Тень, перестав вылизываться и усевшись, поджав лапы, внимательно наблюдая за процессом. Его хвост нервно подёргивался. – Предлагаю не медлить, пока он снова не впал в сплин и не начал вспоминать, как ты опозорила его бронзовое достоинство перед лицом всего города. Проси. Только, ради всего святого и несвятого, на этот раз представь себе чай очень и очень чётко. Не просто «чай». Представь его вкус, его тепло, его запах. И главное – зачем он тебе. Не для утоления жажды. Для чего-то большего. Он чувствует намерения. Он не котёл, он – собеседник».

Марсела кивнула, закрыла глаза на секунду, отбросив все академические заклинания, сложные жесты, все попытки контролировать процесс силой воли. Она просто представила. Представила не просто чашку горячего, ароматного чая. Она представила ощущение. Ощущение дома. Того самого, которого у неё никогда по-настоящему не было – ни в сиротском приюте, где она была одним из многих, ни в шумной, полной скрытого соперничества и условностей Академии, где она была «ходячим ЧП». Она представила тепло, которое согревает не только тело, но и душу, разливается изнутри, прогоняя холод тумана, смывая с кожи липкий, отвратительный страх и едкий стыд. Она представила вкус – не просто вкус трав, а вкус безопасности, вкус принятия, вкус момента, когда тебя не осуждают, а просто позволяют быть. Она представила пар, поднимающийся над кружкой, как маленькое, своё собственное облако, и как этот пар щекочет нос, наполняя лёгкие чем-то живым и добрым. Она представила, как берёт кружку в руки, и тепло от неё перетекает в её ледяные пальцы, оттаивая их, возвращая к жизни. Она хотела не напитка. Она хотела чуда. Маленького, простого чуда, которое сказало бы ей: «Всё будет хорошо. Ты дома».

И это желание, это чистое, простое, глубинное желание было таким сильным, таким искренним, что она сама почувствовала, как по лавке пробежала лёгкая, тёплая дрожь, будто дом вздохнул в ответ, а пыль на полках закружилась в медленном, одобрительном танце.

Котел помолчал. В его молчании чувствовалось не игнорирование, а настоящее, глубокое взвешивание, оценка её искренности, силы её желания, чистоты её намерения. Он был старым и мудрым, он видел насквозь любую фальшь, любое показное смирение. И, кажется, в этот раз он увидел что-то настоящее. Потом он издал короткий, но чистый, высокий, почти хрустальный звон, похожий на удар крошечного, идеального колокольчика. Это был звук согласия. Не радостного, не прощающего полностью, но – согласия. Договора. «Ладно, – словно говорил этот звон. – Покажу, на что способен. Но это – тест. И проявление великой милости. Не вздумай испортить».

Одна из его ручек-змей ловко, почти с хищной, изящной грацией, схватила яблоко – не грубо, а точно, как мастер берет инструмент, – и швырнула его внутрь с таким звонким, сочным ударом о бронзу, что эхо прокатилось по лавке, заставив книги притихнуть в ожидании. Вторая ручка потянулась к полке с травами. Полка, словно поняв, что от неё требуется (и, видимо, получив негласный приказ от самого Котла), медленно, почти церемонно, с достоинством подъехала ближе. Змеиная ручка проворно, но без суеты, сорвала несколько тёмно-зелёных листочков мяты, щепотку чего-то золотистого, что пахло мёдом и летним солнцем (возможно, цветки липы), сушёную, крученую апельсиновую цедру и бросила всё это в Котел следом за яблоком.

Затем Котел сам, с видом великого мастера, снизошедшего до простой, но важной работы, пододвинулся к небольшой бочке с водой в углу. Другая его ручка (их, оказывается, было больше двух, просто остальные обычно прятались) зачерпнула воды деревянным ковшиком, который сам подскочил к ней, и вылила внутрь с точным, выверенным движением, не пролив ни капли. Всё это было похоже на танец – сложный, отточенный веками танец приготовления, в котором каждый участник знал свою роль.

Раздалось тихое, но уверенное бульканье. Потом ещё одно, более громкое, ритмичное. Вскоре из носика Котла повалил густой, обволакивающий, молочно-белый пар, пахнущий печёным яблоком, свежей, холодной мятой, сладкой цитрусовой цедрой и чем-то согревающим и пряным, вроде имбиря или корицы – Марсела не видела, что именно бросил Котел, но запах был божественным. Ворчание сменилось довольным, глубоким, равномерным урчанием – звуком созидания, звуком правильного процесса. Котел явно наслаждался делом, его бронзовые бока начали мягко теплеть, излучая сухой, приятный жар, который рассеивал сырость, принесённую с улицы. Патина на них заиграла в свете из окна, и руны то тут, то там вспыхивали сонным, медным светом, как будто сам Котел что-то напевал про себя.

Марсела наблюдала за этим, завороженная, забыв на время и протокол, и страх, и стыд. Это была магия, но совсем не та, которой её учили. Это было живое, одушевлённое, интуитивное искусство, похожее на симфонию, где дирижёр (Котел) слышит музыку ингредиентов и позволяет им петь вместе, а не заставляет подчиняться жёсткой партитуре. Ей не нужно было контролировать каждый грамм, каждую секунду, боясь ошибиться на миллиметр и вызвать взрыв. Нужно было просто довериться. И попросить от всего сердца. И быть готовой принять то, что тебе дадут. Она смотрела, как Котел сам выбирает травы, сам отмеряет воду, сам решает, когда и как их смешать, в каком порядке, и впервые за долгое время – может быть, впервые в жизни – её собственная магия не казалась ей проклятием, ошибкой, браком. Она была частью чего-то большего. Частью этого дома, этого Котла, этой странной, живой лавки, где всё имело свой голос. Возможно, её неконтролируемость была не слабостью, а просто иной, более дикой, более свободной, более… честной формой бытия. И, может быть, именно такой и должна быть настоящая магия – не подчинённой сухим формулам и параграфам, а рождающейся из чистого желания, из чувства, из потребности души. Де Монфор со своим планшетом никогда не поймёт этого. Но дом – понимал. Котел – понимал.

Через несколько минут, когда запах стал невыносимо соблазнительным, а пар густым, как бархат, Котел мелодично, торжественно позвонил, возвещая о готовности. Звук был полон собственного, заслуженного достоинства, но в нём также звучала нота вопроса, обращённого к ней: «Ну? Одобряешь?». Одна из его ручек плавно схватила глиняную кружку с ближайшей полки (та самая, вчерашняя) и подставила под носик. Струйка густой, золотисто-янтарной жидкости, переливающейся на свету, как жидкий мёд, наполнила кружку до краёв.

Марсела осторожно, почти благоговейно взяла её. Кружка была тёплой, почти живой, вибрирующей в такт общему гулу дома. Она сделала маленький, осторожный глоток.

Напиток обжёг губы, но был идеальным. Совершенным. Сладковатым от яблока, с освежающей, едва уловимой кислинкой, с прохладным, чистым послевкусием мяты и глубоким, согревающим душу шлейфом пряностей. Он тек по горлу, как жидкий бальзам, как прощение, разливая тепло по всему телу, прогоняя холод и усталость, залечивая самые свежие, кровоточащие раны на душе. Это был не просто чай. Это было принятие. Прощение. Понимание. Это было лекарство для души, сварённое не по рецепту, а по чувству. В этом глотке было больше магии, чем во всех её академических работах, вместе взятых. И эта магия была доброй.

– Спасибо, – сказала она Котлу, и на этот раз её благодарность была искренней, идущей из самой глубины, очищенной от страха и гордыни. – Это… это прекрасно.

Котел в ответ издал короткое, тихое, почти смущённое бульканье и слегка повернулся, чтобы поймать луч света из окна, будто стараясь выглядеть скромно, но внутренне сияя от похвалы. Его бока стали ещё теплее.

Она допила чай медленно, смакуя каждый глоток, чувствуя, как по телу разливается долгожданное, глубокое спокойствие. Страх и стыд отступили, не исчезли полностью, но отступили, уступив место усталости и странному, новому для неё чувству – принадлежности. Она была здесь не чужой. Не ошибкой. Она была частью этого хаоса. И этот хаос, пусть и ворчливый, обиженный, со своим характером, принимал её. Не идеальную, не правильную, а такую, какая она есть. Со всеми её трещинами, из которых лезла магия, и со всеми её страхами.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с Тенью. Та сидела на своём месте, свернувшись тёмным, изумрудноглазым клубком, и смотрела на неё. В её глазах не было привычной насмешки, едкой иронии. Был просто взгляд. Спокойный, оценивающий, и… может быть, даже чуть-чуть одобрительный. В уголке её кошачьей пасти, казалось, дрогнул намёк на что-то, что у кошек не бывает улыбкой, но у Тени, возможно, было её подобием.

«Ну что, – мысленно, беззвучно спросила Марсела, обращаясь к ней. – Будем жить?»

Тень медленно, преувеличенно моргнула своими ярко-зелёными глазами, и ей показалось, что в её мысленном пространстве прозвучал тихий, не лишённый своеобразной нежности, ответ: «Похоже, что да. Пока что. Но если ты снова устроишь танцевальный марафон из овощей, я лично отнесу тебя к де Монфору на верёвке. Договорились?»

Марсела не ответила. Она просто улыбнулась, впервые за этот долгий, ужасный день – по-настоящему, без горечи. Она положила голову на прохладную столешницу прилавка, рядом с пустой кружкой, и закрыла глаза. Дубовая доска отозвалась слабой, успокаивающей, ритмичной вибрацией – биением большого, доброго сердца её дома. Оно стучало ровно, уверенно. И в его ритме уже не было упрёка. Был покой. И обещание завтрашнего дня. Какого – она не знала. Но теперь знала, что встретит его не одна. С этим знанием можно было жить. Можно было попробовать.

ГЛАВА 4. Эликсир хохота и визжащая жемчужина

На следующее утро Солемн проснулся в чуть лучшем настроении, если слово «настроение» вообще можно было применить к этому вечно хмурому, отливающему свинцом и влажной рыбьей чешуёй городу. Туман рассеялся, неохотно уступив место бледному, водянистому, больному солнцу, которое не столько грело, сколько подсвечивало всю неприглядную грязь, облупленные фасады и кривые мостовые, делая их похожими на декорации к унылому, бесконечно затянувшемуся спектаклю под названием «Серость». В Кривой переулок солнечные лучи заглядывали нехотя, короткими, украдчивыми проблесками, которые скользили по камням и тут же тонули в глубоких тенях между домами. Но и это было благом после вчерашней молочно-белой, удушающей мглы. Свет, даже такой жалкий, приносил иллюзию перемен, слабую надежду, что день может сложиться иначе.

Марсела проснулась от того, что подушка сама забралась обратно под её щеку, а одеяло укрыло её с почти материнской, но несколько навязчивой заботой, упрямо натягиваясь до самого подбородка. Каркас кровати стоял смирно, издавая лишь довольное, похожее на кошачье мурлыканье поскрипывание, когда она потянулась, словно говоря: «Видишь, какая я послушная и добрая, когда ты не дёргаешься, как угорь на раскалённой сковородке, и не навлекаешь на нас гнев городских властей». В доме пахло – и это было самым удивительным – свежесваренным чаем с имбирём и мёдом. Аромат поднимался снизу, густой, соблазнительный, обволакивающий. Видимо, Котел, войдя во вкус после вчерашнего примирения и решив, что раз уж его признали мастером, стоит проявить инициативу и немного похвастаться своим искусством. А заодно и напомнить, кто здесь настоящий хозяин магической кухни.

Спустившись вниз, с лёгким, ещё не до конца рассеявшимся после сна чувством тревоги (как будто тело помнило протокол, даже если разум пытался его забыть), она обнаружила на прилавке ту самую глиняную кружку, из которой пила вчера. Над ней вился лёгкий, стойкий пар, рисующий в прохладном воздухе причудливые завитки. Котел стоял на своём месте, сияя отполированными до невероятного, почти вызывающего блеска боками – он явно потрудился над своим внешним видом, возможно, даже использовал какую-то особую магическую пасту или просто разогрелся от гордости. Когда она взяла кружку, он издал короткий, одобрительный, металлический щелчок, похожий на «кхм» строгого, но в глубине души довольного учителя, наблюдающего, как ученик наконец-то делает что-то правильно.

– Спасибо, – улыбнулась Марсела, и её сердце сжалось от лёгкой, хрупкой, как первый весенний ледок, надежды. Может, всё и правда наладится? Может, вчерашний провал был лишь необходимой встряской, уроком, после которого начинается настоящая работа? Вчерашний протокол, спрятанный в самом дальнем, тёмном ящике прилавка под связкой сушёного беладонны, казался теперь лишь дурным сном, воспоминанием о другой, менее удачливой и более глупой Марселе. Та Марсела осталась там, на площади, в тумане. Эта – была в своём доме, её окружала живая, дышащая, хоть и ворчливая магия, и сегодня был день, когда она начнёт свою карьеру профессиональной, серьёзной зельевара. Никаких спонтанных походов на рынок, никаких толп, никаких яблок-отщепенцев и инквизиторов, выныривающих из тумана. Только она, её знания, её искусство и благодарные (она надеялась) клиенты. Она почти физически чувствовала, как с её плеч спадает невидимый, давящий груз прошлых неудач, освобождая место для чего-то нового, чистого, правильного.

«Оптимизм – это твоя вторая, после магии, фундаментальная проблема, – прозвучал в голове голос Тени, в котором привычный сарказм был слегка разбавлен утренней сонливостью. – Первая – это то, что ты слушаешь свой оптимизм. Он тебя ещё до добра не доводил? Напоминаю: цветущие чернильницы, розовые локоны декана, общегородской карнавал с участием плодоовощной секции. И это только за последние два года. Оптимизм для тебя – как спичка для порохового склада. Красивая вспышка, громкий хлопок, и все вокруг в руинах, включая твоё достоинство. Готовься к новому провалу. Я уже принюхиваюсь к его знакомому, горьковато-сладкому аромату. Пахнет паникой, глупостью и слегка подгоревшей валерианой».

Тень, приняв форму небольшой, кожистой летучей мыши с необычно умными, как для мыши, глазами, висела вверх ногами на одной из самых тёмных балок под потолком, сливаясь с тенями так идеально, что её было видно только по слабому зеленоватому свечению зрачков. Её сарказм был сегодня менее едким, более привычным, почти уютным, как потертый, но любимый домашний халат, в который облачаешься, зная, что день будет тяжёлым.

– Сегодня всё будет по-другому, – уверенно, почти вызывающе заявила Марсела, отпивая чай. Он был идеальным – согревающим, пряным, с правильной горчинкой имбиря. – Сегодня у меня первый настоящий заказ. Ответственный. Я должна буду сосредоточиться. Никаких эмоций. Никаких мыслей о постороннем. Только холодный, академический расчет, стерильная точность и безупречная техника. Как на выпускном экзамене. Только без зевающих чернильниц.

Заказ пришёл накануне вечером, принесла его юркая, испуганная на вид, тщедушная служанка в простом, но чистом платьице, выглядевшая так, будто её преследовал отряд невидимых, но очень шумных преследователей с метлами и протоколами. Девочка (ей вряд ли было больше пятнадцати) прошептала, что её госпожа, некая мадам Доротея Финч, благородная дама с Окраинной улицы, страдает от «ужаснейшего нервного расстройства, сотрясающего самые основы её существа» и умоляла приготовить успокоительное зелье «самой высокой, безупречной, столичной пробы», способное усмирить «бурю в хрустальной вазе её души». Служанка оставила щедрый, даже слишком щедрый аванс в бархатном мешочке, умоляла сделать всё как можно скорее, «пока госпожа не испустила дух от трепетаний», и выскочила за дверь так стремительно, что, казалось, не бежала, а растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах дешёвого мыла и панического пота.

Марсела отнеслась к заказу со всей серьёзностью, с каковой священник относится к обряду экзорцизма. Успокоительное – одна из основ, краеугольных камней аптекарской магии, её хлеб, соль и масло. Процесс был отточен до автоматизма ещё в стенах Академии, вбит в подкорку бессонными ночами, строгими взглядами преподавателей и литрами выпитого в учебных целях валерианового отвара. Никаких сложных, двусмысленных ингредиентов, никаких многоступенчатых, рискованных процессов, никакой импровизации или творческого подхода. Главное – точность, чистота, стерильность и абсолютное, ледяное спокойствие варящего. В последнем, правда, всегда была загвоздка. Её спокойствие было похоже на тонкую плёнку льда на бурной реке – выглядело прочно, но стоило наступить, и ты проваливался в ледяной хаос.

Она достала свой академический манускрипт по зельеварению – толстенный, в кожаном переплёте, испещрённый её собственными пометками на полях, – развернула его на прилавке с торжественным, властным треском пергамента и принялась за работу, чувствуя себя немного глупо от этого ритуала, но зная, что он помогает настроиться. Нужно было найти корень валерианы (успокаивает нервы), цветы лаванды (расслабляет ум), лепестки мака снотворного (дарует покой) и основу – идеально очищенную лунную росу или, в крайнем случае, дистиллированную воду, заряженную лунным светом. Всё просто. Прозрачно. Как три копейки.

– Ладно, – прошептала она, обращаясь к полкам, которые сегодня двигались с ленивой, сонной плавностью, будто ещё не до конца проснулись после ночи. – Мне нужна валериана. Корень. И лаванда, цветы. Прошу вас.

Полки отозвались не сразу, словно нехотя отрываясь от утренней медитации или от обсуждения вчерашних событий. Сначала одна, уставленная склянками с чем-то болотного, ядовито-зелёного цвета, медленно отъехала, подставив ей полку с сушёными грибами самых причудливых форм и пугающих, психоделических расцветок. Один из грибов, похожий на сморчок с фиолетовыми пятнами, подозрительно пошевелил своей сморщенной шляпкой, словно приглашая её взять именно его.

– Нет, не грибы, – покачала головой Марсела, стараясь звучать твёрдо, но вежливо. – Травы. Успокоительные травы. Вы же знаете. Валериана. Лаванда.

Полка с грибами обиженно, громко звякнула, столкнувшись с соседней, и отъехала обратно в тень, её обитатели явно ворчали что-то нелестное о вкусах и познаниях современной молодёжи, которая не ценит истинно глубокие, изменяющие сознание снадобья. Другая полка, до верху заваленная связками сухих растений, издающих терпкий, сложный букет ароматов, с неохотой, словно поднимаясь с постели, приблизилась, издавая звук, похожий на вздох заслуженного, уставшего от жизни профессора, которого отвлекли от важных, вечных размышлений. Марсела принялась искать нужное, разгребая заросли пахучих стеблей, листьев и цветов, её пальцы окрасились в зелёный и жёлтый, а воздух наполнился густым, пыльным облаком, заставляющим чихать Тень на балке, которая фыркнула и перевесилась на другое место.

Наконец, после нескольких минут кропотливого поиска (полка явно не помогала, а лишь слегка дразнила, подсовывая то полынь, то зверобой), она нашла небольшой, плотно завязанный холщовый мешочек с корнем валерианы – от которого пахло так специфично, будто десяток потных, нервных котов провели в нём беспокойную ночь, – и аккуратную деревянную коробочку с высушенными цветами лаванды, хрупкими, как бабушкины, выцветшие от времени воспоминания о лете. С маком было сложнее – полка с семенами, мелкими соцветиями и прочими сыпучими, потенциально опасными материалами наотрез отказывалась подъезжать ближе, словно её обитатели прекрасно знали о своей сомнительной репутации и не желали участвовать в сомнительных предприятиях новой хозяйки. Марселе пришлось тянуться за крошечной фарфоровой баночкой, рискуя выполнить немыслимый акробатический трюк и угодить головой в соседнюю, зловеще пузырящуюся банку с пиявками, которые тут же оживились, приняв её за обед. В конце концов, сбив дыхание и чуть не опрокинув полку с сушёными летучими мышами, она с трудом отсыпала в маленькую, идеально белую фарфоровую чашечку щепотку крошечных, тёмных, как будто насквозь пропитанных сном, семян мака.

С водой оказалось проще – Котел, наблюдавший за её метаниями с видом снисходительного эксперта, сам, с достоинством заправского гидравлического инженера, подался на своих массивных лапах-подставках к небольшой бочке с дистиллированной водой в углу (откуда она взялась, Марсела не знала, но была благодарна) и зачерпнул её своей изящной ручкой-змеёй с такой хирургической точностью и грацией, что не пролил ни капли, лишь издал короткий, одобрительный звон о борт бочки.

Ингредиенты были готовы, разложены на прилавке в строгом порядке, как пациенты на операционном столе перед ответственной процедурой. Марсела глубоко вздохнула, стараясь унять лёгкую, предательскую дрожь в руках – не от страха, а от возбуждения, от предвкушения, от огромной ответственности, которая на неё легла. Первый заказ. От него зависит её репутация в этом городе, где репутация у неё пока что была на уровне «ходячего бедствия». Её будущее. Её право называть себя мастером, а не несчастным случаем на магическом производстве. Её шанс не быть выброшенной на улицу или, что хуже, съеденной заживо собственной, обидевшейся кроватью. Мысленно она повторила этапы, как защитную мантру, заклинание порядка: сначала довести воду до лёгкого, едва заметного кипения, добавить измельчённый корень валерианы, проварить ровно три минуты, помешивая по солнцу, потом добавить лаванду, ещё через две минуты – мак, снять с огня, накрыть крышкой из серебра (для усиления лунного эффекта) и настаивать под шёлковым покрывалом в тёмном месте… Никаких отклонений. Никаких посторонних мыслей. Абсолютный, пустой, безэмоциональный дзен. Она станет машиной по производству покоя.

Она посмотрела на Котел, пытаясь передать ему мысленный приказ о готовности к важной, безупречной операции. В её взгляде была мольба и решимость одновременно.

– Готов? – шепотом спросила она, будто в храме перед алтарём, где любое громкое слово – кощунство.

Котел издал негромкое, деловое, уверенное бульканье, которое можно было перевести как «В любое время, шеф. Процедура знакома до мелочей. Просто не мешай». Кажется, он был настроен серьёзно, собран и даже слегка надменно – он-то знал, как надо, а эта юная особа пусть просто не испортит своим присутствием.