Инвентаризация

– У нас нет ни сил, ни ресурсов для штурма «Депо-7», – констатировал Арсений. – А кто сказал, что штурмовать будем мы? – Лев подошёл к столу и ткнул пальцем в схему периметра. – Мы сделаем так, чтобы Гнедой сам привёз нас к нужному месту. В качестве ценных образцов. А по дороге… мы свернём не туда.

Тишина в комнате стала густой, как желе. Они смотрели на него – стратег подполья и создатель системы. – Это авантюра уровня самоубийства, – наконец сказал Арсений. – Это единственный ход, который не просчитан в их протоколах, – возразил Лев. – Они просчитали бегство, сопротивление, сдачу. Они не просчитали добровольную сдачу с целью проникновения. И у нас есть единственный козырь, который заставит Гнедого играть по нашим правилам, даже если он будет знать, что это игра. – Какой? – спросила Вос. – Его собственный «эстетический голод». Он охотится не за преступником. Он коллекционирует аномалии. Мы предложим ему самую редкую: двух первоисточников «Зондажа» в одном флаконе. Архитектора и её единственный успех. Взамен – гарантии и доступ к терминалу перед передачей в камеру. Он пойдёт на это. Потому что не сможет устоять перед шансом поговорить с экспонатами до того, как их запакуют в архив.

Арсений закрыл глаза, производя молниеносные расчёты. Вос побледнела. – Вы предлагаете стать заложниками. – Я предлагаем превратить наш арест в первую фазу нашей операции, – поправил Лев. Его голос больше не дрожал. В нём звучала та самая холодная, выверенная до градуса ясность, которую он когда-то ненавидел в «сапиенсах». – Мы не будем бежать от системы. Мы используем её логику против неё же. Ну что, «Садовник»? Готовы посадить своё самое ценное дерево прямо в сердце бетонного монолита?

Арсений открыл глаза. В них не было ни страха, ни азарта. Была готовность к предельному риску. – Разрабатываем детали. У нас есть три часа до их следующего цикла дронов. И, Лаконис… – Да? – Если вы ошибаетесь в Гнедом, наше следующее пристанище будет не убежищем, а лабораторными столами в «Депо-7». – Я знаю, – просто сказал Лев. – Но это лучше, чем быть мухой, которую они всё равно прихлопнут.

5.2. «Подготовка приманки»

Три часа превратились в тридцать минут бешеной работы и сто пятьдесят – леденящего молчаливого ожидания. Арсений, слившись с тенью у щели в куполе, следил за небом. Лев и Вос работали над «грузом» – цифровой приманкой.

– Он должен быть ценным, но не полным, – шептала Вос, её пальцы порхали над клавиатурой старого ноутбука, подключенного к обсерваторскому серверу. – Намёк на прорыв в расшифровке «Зондажа». Фрагменты моих старых, незавершённых формул. Капсулированные данные с признаками паники – несжатые, с временными метками, указывающими на спешку.

– Добавь аномалию в биологических показателях, – тихо сказал Лев, глядя, как на экране строчатся строки кода. – Мои… гипотетические показатели. Ту самую «стабильность». Пусть это будет похоже на попытку передать диагноз вовне, крик о помощи учёного, осознавшего, во что превратили его работу.

Он ловил себя на мысли, что говорит о себе как об объекте. Это больше не вызывало тошноты. Это было топливо.

Арсений сбросил с пульта наблюдения зашифрованный пакет в условленную «дыру» в эфире – слабый, но различимый сигнал на частоте, которую наверняка мониторят. Это был первый жест отчаяния, который должны были заметить. Затем последовала имитация короткой перепалки – приглушённые, но страстные голоса за дверью, звук упавшего стула. Театр для микрофонов, которые, они были уверены, уже прослушивали стены.

– Готово, – Вос откинулась на спинку кресла, выглядя опустошённой. – «Крик Архимеда» упакован. Он вызовет у них зуд в подкорке. Особенно у Гнедого. Он захочет не просто забрать, а расшифровать.

– Теперь тишина, – приказал Арсений, возвращаясь к столу. Его лицо было высечено из гранита. – Мы ждём их предложения. Игра пошла.

5.3. «Протокол приглашения»

Они пришли ровно через двадцать минут после окончания условленного срока. Не с грохотом и сиренами, а с тихим, вежливым стуком в массивную дверь обсерватории. Одиночный патрульный дрон, изящный, как стрекоза, завис перед окном, проецируя на стекло голограмму – официальную печать ИПК и короткий текст: «Предложение о гарантированном диалоге. Канал 7, защищённый».

Арсений кивнул. Лев включил старую радиостанцию, настроившись на указанную частоту.

В эфире было чисто, лишь лёгкий шум. Потом раздался голос. Узнаваемый, бархатный, лишённый даже намёка на триумф.

– Доктор Вос. Господин Лаконис. «Садовник». Комфортная температура в обсерватории, надеюсь, поддерживается? Извините за неудобства с периметром. Мера предосторожности.

Это был Гнедой. Он говорил так, будто они прервались на чашке чая пять минут назад.

– Мы слушаем, – коротко бросил Арсений в микрофон.

– Прекрасно. Я ценю прямоту. Ситуация уникальна и, признаюсь, восхитительна. Два ключевых артефакта одной удивительной истории в одном месте. Штурм был бы… неэстетичен. Я предлагаю цивилизованное решение. Вы сдаётесь под мои личные гарантии. Гарантии физической неприкосновенности и содержания в условиях, соответствующих вашему статусу. Взамен я получаю возможность… побеседовать. До того как протоколы передачи в архив сотрут все нюансы.

Лев почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Гнедой говорил почти дословно то, что он предсказал. Это не было облегчением. Это было как шаг в абсолютную пустоту, зная, что единственная верёвка – это твой собственный расчёт.

– Гарантии на бумаге, – холодно ответил Лев. – Нам нужен знак доброй воли.

– Разумно, – без паузы ответил Гнедой. – Предлагаю: вы выходите безоружными. Моя команда обеспечит конвой до транспортного модуля. Перед помещением в капсулы я лично предоставлю вам доступ на пять минут к терминалу класса «Альфа» в моём оперативном штабе на колёсах. Вы можете убедиться, что определённые данные, переданные в эфир в последние часы, благополучно стёрты из буферов. Это в ваших интересах. Вы же не хотели, чтобы эти сырые наброски попали в чужие руки?

Он знает про передачу. Играет с нами, – мелькнуло у Льва. Но он предлагает именно то, что нам нужно. Ловушка захлопывается с обеих сторон. Идеально.

– Доступ должен быть неограниченным, не только к буферам, – вступила Вос, и в её голосе зазвучала сталь, которую Лев слышал впервые. – Полный интерфейс «Кронштадта» на пять минут. Я хочу видеть статус архивов «Депо-7».

На другом конце короткая пауза. Они почти слышали тихую улыбку Гнедого.

– Доктор Вос торгуется? Прекрасно. Это придаёт диалогу аутентичность. Согласен. Пять минут. Полный доступ. Взамен – ваше полное подчинение протоколу конвоирования. Исключительно ради вашей же безопасности. Ну что, господа? Мы достигаем консенсуса?

Арсений, Лев и Вос обменялись взглядами. В воздухе висела вся их судьба. Кивок Арсения был почти невидим. Кивок Льва – твёрд. Доктор Вос закрыла глаза на секунду, а затем открыла их, и в них было лишь холодное решение.

– Консенсус достигнут, – сказал Лев в микрофон.

– Великолепно. Выходите по одному через главный вход. Руки на виду. Жду с нетерпением.

5.4. «Сердце бетонного монолита»

Транспортный модуль Гнедого оказался не тюремным фургоном, а просторным, аскетично-роскошным салоном на гусеничном ходу. Всё было выдержано в оттенках металла и матового чёрного пластика. Гнедой, в своём безупречном костюме, встретил их как дорогих, хотя и неожиданных, гостей. Его глаза, с живейшим интересом скользили по Льву, затем по Вос.

– Архитектор и Экспонат. Живая парадоксальность, – прошептал он, больше себе, чем им. Конвоиры в чёрной, облегающей броне без знаков различия молча указали им на мягкие кресла с ремнями. Процедура была быстрой, профессиональной, без лишних слов. Ремни пристёгнуты. В воздухе запах озона и слабый, едва уловимый аромат сандала.

Модуль тронулся, мягко покачиваясь на амортизаторах.

– Терминал будет через десять минут, пока мы не выедем из зоны потенциального риска, – пояснил Гнедой, занимая место напротив. Он изучал их без стеснения. – Вы знаете, в чём ваша главная ценность? Не в знаниях. Не в данных. В связности. Вы – живое доказательство того, что система, даже идеальная, рождает аномалии, которые она же не может до конца осмыслить. Это… поэтично.

Лев молчал, глядя в узкое бронированное окно. За ним проплывали сумерки, окрашивающие лес в сизые тона. Он видел, как по периметру их маршрута, на почтительном расстоянии, двигались другие машины, выстраивая идеальный конвой. Система работала как часы.

Штабной модуль был прицепом к их транспорту. Когда они вошли, Лев поразился тишине и порядку. Несколько операторов молча работали за консолями, на стенах мерцали карты и схемы. В углу, под отдельным куполом из бронестекла, стоял терминал «Альфа» – массивный монолит с биометрическим сканером.

Гнедой величественным жестом указал на него. – Пять минут, доктор Вос. По условиям договора. «Садовник» и господин Лаконис останутся со мной. Разумеется.

Вос бросила на Льва быстрый взгляд – в нём было всё: прощание, предупреждение и воля. Затем она шагнула к терминалу, приложила ладонь к сканеру. Система, после секундной паузы, густо пискнула, приняв её старые, но не аннулированные clearance-коды. Купол над терминалом слегка помутнел, заглушая звук.

Гнедой наблюдал за ней с улыбкой коллекционера, видящего, как редкая бабочка садится именно на тот цветок, который он приготовил. Затем он повернулся к Льву.

– А вы, господин Лаконис… или, быть может, «Объект Лямбда»? Вы испытываете страх? Или то самое «холодное любопытство», которое я читал в отчётах о «сапиенсах»?

Лев медленно повернул к нему голову. – Я испытываю интерес, – сказал он голосом, в котором не дрогнул ни один мускул. – Интерес к тому, что вы увидите, когда поймёте, что ваша идеальная система – это лабиринт, в котором вы сами заблудились.

Гнедой приподнял бровь, его улыбка стала шире. – О, я обожаю… —

Он не договорил. В этот момент погас свет. Не аварийно, не мигая, а так, будто кто-то выдернул вилку из розетки. На долю секунды воцарилась абсолютная, оглушительная темнота и тишина, прерванная лишь вздохом систем вентиляции, переходящих на аккумуляторы. Затем зажглись тусклые красные аварийные лампы, отбрасывая длинные, пугающие тени.

Гнедой не дрогнул. Его глаза мгновенно нашли Льва в полумраке. – Интересный ход. Но бессмысленный. Весь комплекс в осаде.

– Это не наш ход, – тихо, с ледяным спокойствием сказал Арсений, впервые за всё время обращаясь напрямую к Гнедому.

С бронированного купола над терминалом, который теперь был чёрным и мёртвым, раздался резкий, сухой треск. Бронестекло покрылось паутиной тончайших трещин. Изнутри. Купол был не просто защитой. Он был ловушкой, но не для Вос. Для них.

Гнедой медленно повернулся к терминалу. В красном свете аварийных ламп он увидел за мутным, потрескавшимся стеклом фигуру доктор Вос. Она стояла, прислонившись к консоли, и в её руке, слабо поблёскивая, был длинный, тонкий предмет, похожий на стилус, но с оплавленным, заострённым концом. Она только что использовала скрытый источник энергии терминала для единичного, чудовищного импульса, сжегшего всю его начинку и повредившую локальную энергосеть.

Но не это было главным. На экране терминала, который должен был быть мёртв, слабо мерцали последние перед отключением строки. Гнедой, с его феноменальной памятью, прочёл их за доли секунды. Это был не запрос к «Кронштадту». Это была команда. Команда на удалённую активацию систем в секторе «Депо-7». Специфическая, каскадная команда, доступ к которой был только у неё. Команда, которая не стирала данные. Она запускала физический протокол уничтожения биологических образцов в криохранилищах.

– Что… что вы наделали? – голос Гнедого впервые потерял бархат. В нём появилась трещина, тонкая, как ледяная прожилка.

Из-за разрушенного купола донёсся голос Вос. Он звучал устало, торжественно и невыразимо грустно. – Я выполнила свою часть протокола, полковник. Я стёрла самое ценное. Свою ошибку.

Сирены за пределами модуля взвыли, на этот раз по-настоящему, сигнализируя о внештатной ситуации где-то глубоко в комплексе. Операторы за консолями зашевелились, их голоса, срываясь, долетали из темноты: «…потеря связи с «Депо-7»… срабатывание систем изоляции…»

Гнедой стоял, застыв, глядя то на Вос за стеклом, то на Льва. В его глазах бушевала буря: ярость от того, что его переиграли, жгучее любопытство к механизму этого провала, и… странное, почти болезненное восхищение. Они не пытались бежать. Они атаковали сердце системы, используя его собственную галантность как таран.

– Вы… вы понимаете, что теперь для вас нет никакой сделки? – выдохнул он, и в его голосе снова появились ноты, но теперь это были ноты хирурга, готовящегося к ампутации. – Вы только что подписали себе приговор к полной… ликвидации как объектов.

Лев встретил его взгляд. В красном свете его глаза казались абсолютно чёрными, пустыми и бездонными. – Мы знаем, – сказал он просто. – Но периметр уже не вокруг нас, полковник. Он вокруг вас. Вы потеряли «Зондаж». Вы потеряли нить. Теперь вы в осаде у собственного протокола. И ваше начальство будет задавать вопросы не нам. Вам.

В этот момент модуль содрогнулся от нового, на этот раз внешнего удара. Не атаки. Это было похоже на далёкий, глухой обвал. Где-то глубоко под землёй, в «Депо-7», завершался протокол уничтожения.

Тишина, которая воцарилась после, была громче любых сирен. Это была тишина конца сцены. Гнедой, побледнев, медленно выпрямился, снова собирая себя в идеальный, холодный образ. Но трещина была видна. Они вогнали её в самый центр его безупречного монолита.

– Конвой, – отчеканил он, не глядя на операторов. – Немедленно в изолятор «Клиновидный». Максимальный уровень. Никаких контактов. Они мёртвы для мира с этой секунды.

На Льва и Арсения вновь накинулись конвоиры, но теперь их движения были жёстче, грубее. Лев, позволяя надеть на себя наручники, увидел, как двух других солдат выводят из-под разбитого купола доктор Вос. Их взгляды встретились на мгновение. В её глазах не было ни победы, ни страха. Была только бесконечная, леденящая ясность садовника, вырвавшего с корнем ядовитое дерево, даже если для этого пришлось отравить землю вокруг.

Двери изоляционных капсул в глубине модуля с шипящим звуком отъехали, открывая чёрную, мягкую пустоту.

– Вперёд, – скомандовал голос конвоира.

· Лев сделал шаг в чёрное нёбо капсулы. Последним изображением, отпечатавшимся на сетчатке, была не схема, а отражение в тёмном стекле монитора. В нём он видел себя – бледное лицо с горящими глазами, и за его спиной – застывшую, как на парадном портрете, фигуру Гнедого. Два профиля в одной рамке. Экспонат и коллекционер. На секунду стало непонятно, кто из них в клетке, а кто – снаружи.

Дверь закрылась. Наступила абсолютная, беззвучная темень. Не побег. Не сдача. Погружение.

И где-то в этой рождающейся тьме, внутри себя, Лев почувствовал не страх, а странное, тихое чувство. Чувство чистого, безупречного контура. Периметра собственного «я», который он, наконец, нащупал. Не в книгах, не в чужих отчётах. В действии. В пробирке собственного выбора, где все реакции, наконец, пошли не по учебнику.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЖЁЛТЫЙ

Дата/Время: [Данные скорректированы] Сектор: Депо-7, Архив неудачных экспериментов. Сектор "Лямбда-Зонд". Событие: Автоматическая активация протокола "Очистка-Корень". Причина: Удалённая команда с валидными правами доступа уровня "Архитектор". Откат/отмена невозможен. Статус: Протокол выполнен. Биологический материал образцов категорий 1-15 (включая эталонную серию "Зондаж") подвергнут каскадной термохимической деструкции. Физические носители данных очищены импульсом ЭМИ. Последствие: Утрачена материальная база для повторного анализа Проекта "Зондаж". Событие классифицировано как критическая потеря актива. Инициировано служебное расследование КБ-Г. Примечание: Доступ к логированию команды заблокирован шифром "Вечность". Для расшифровки требуется санкция Совета Кураторов.

Передача завершена. Следующее плановое обновление через 6 часов.

Глава 6. Клиновидный.

6.1. «Геометрия беззвучия»

Темнота была не просто отсутствием света. Она была субстанцией. Мягкой, плотной, звукопоглощающей. Лев открыл глаза и не увидел разницы. Он лежал на поверхности, которая не была ни твёрдой, ни мягкой – она лишь слегка уступала под весом тела, принимая его контуры, но не давая опоры. Как густая, тёплая смола.

Он попытался пошевелиться. Мышцы слушались, но пространства для движения не было. Капсула «Клиновидного» была рассчитана на анабиозное положение: лёжа на спине, руки вдоль тела. Он поднял руку и через сантиметров десять упёрся пальцами в ту же мягкую, слегка пористую поверхность. Потолок. Или крышка. Он не чувствовал ни малейшей вибрации, ни гула систем, ни движения воздуха. Абсолютный сенсорный вакуум.

Первой реакцией был животный, диафрагмальный спазм паники. Сердце заколотилось, ударяясь о рёбра в такт нарастающему гулу в ушах – гулу собственной крови. Он зажмурился, хотя в этом не было смысла, и сконцентрировался на дыхании. Вдох. Пауза. Выдох. Пауза. Дыхание было единственным доказательством, что время ещё течёт.

Геометрия, – поймал он мысль, пытаясь зацепиться за что-то знакомое. Клиновидный. Это не форма. Это принцип. Клин, вбиваемый в сознание. Острая изоляция.

Он не знал, сколько прошло – минут, часов. Временные нейроны в мозгу, лишённые внешних триггеров, начали сбоить. Ощущение было странным: одновременно как будто он пролежал здесь вечность, и как будто его закрыли только что.

Вдруг в темноте, прямо перед его лицом, вспыхнула тонкая, голубая линия. Она медленно вырисовала контур прямоугольника – экрана. На нём появился текст, светящийся тем же холодным голубым:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СЕКТОР АДАПТАЦИИ "КЛИНОВИДНЫЙ". ЦЕЛЬ: ОПТИМИЗАЦИЯ ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКИХ ПОКАЗАТЕЛЕЙ. ТЕКУЩИЙ РЕЖИМ: НАБЛЮДЕНИЕ. ПОКАЗАТЕЛЬ СТАБИЛЬНОСТИ (ОБЪЕКТ ЛЯМБДА): 94.7%. В НОРМЕ.

Лев сглотнул. Они мониторят его даже здесь. Эта капсула была не тюрьмой. Она была пробиркой высшего порядка. И он – всё тот же образец под наблюдением.

Голубая линия погасла, оставив послесвечение на сетчатке. Темнота сомкнулась вновь, став ещё более абсолютной, ещё более личной.

6.2. «Диалоги с призраком»

Следующий сеанс начался не со света, а со звука. Тихий, ровный, синтезированный голос заполнил пространство, исходя, казалось, из самой ткани капсулы, вибрируя в костях.

– Объект Лямбда. Состояние комфортно?

Лев молчал. Отвечать – значит вступать в игру. Молчать – тоже игра, но пока его правила.

– Мы наблюдаем умеренное повышение кортизола. Идеомоторный отклик в лицевых мышцах свидетельствует о попытке сдержать вербальную реакцию. Это неэффективно. Разговор оптимизирует процессы.

Они считывали его микродвижения. Мышечные импульсы. Возможно, даже мозговые волны. Капсула была сканером.

– Где Вос? Где Арсений? – спросил он наконец, и его собственный голос, приглушённый мягкими стенами, прозвучал чужим, хриплым.

– Другие объекты проходят адаптацию в отдельных модулях. Их показатели в допустимых пределах. Ваш запрос зарегистрирован.

– Что вы хотите?

– Оптимизация, – повторил голос. – Ваш профиль представляет значительный интерес. Устойчивость к сенсорной депривации высокая. Когнитивные функции сохраняются. Мы хотим понять архитектуру этой устойчивости. Это ускорит вашу… реклассификацию.

Слово «реклассификация» повисло в темноте, тяжелое и многослойное. Это не означало освобождения. Это означало переход из одной категории образцов в другую.

– Вы уничтожили ценный актив, – голос сменил тему, не меняя интонации. – Это создало системный дисбаланс. Для восстановления баланса требуется информация. Процесс уничтожения был инициирован доктором Вос. Но концепция, модель действия – чья?

Лев почувствовал ледяную струйку пота вдоль позвоночника. Они не просто изолировали. Они интервьюировали. В условиях, где ложь была бесполезна – её выдавала бы физиология.

– Концепция родилась из контекста, – сказал Лев, будто диктовал отчёт. – Синергия трёх агентов под критическим давлением. Не план, а цепная реакция.

– Аналогия принята, – голос звучал почти одобрительно. – Уточните: катализатором был ваш аффективный дефицит (условно «стабильность») или этическая аномалия доктора Вос («вина»)? Мы составляем карту энергетических потенциалов сбоя. .

Они хотели не признание. Они хотели понять алгоритм его прозрения. Чтобы воспроизвести его. Или предотвратить в других.

Сеанс закончился так же внезапно, как и начался. Тишина вернулась, но теперь она была заряжена. Он вёл диалог с призраком Системы. И этот диалог был частью протокола измельчения.

6.3. «Окно в никуда»

Время потеряло берега. Циклы «тьма – голубой экран – голос» повторялись, но их периодичность была непостоянной, нарочито хаотичной, чтобы сломать любые попытки отсчёта. Иногда вместо голоса включали звук: далёкий, монотонный стук, похожий на капель; или белый шум, на грани слышимости. Каждый раз организм Льва вздрагивал, выбрасывая адреналин, прежде чем сознание успевало оценить угрозу.

Однажды «сеанс» начался с имитации. В темноте, с абсолютной точностью, раздался голос Арсения, полный боли и страха: – Лев! Они… они разбирают её на компоненты! Скажи им, что хочешь! Скажи!

Лев стиснул зубы до хруста. Это была чистой воды провокация, подлая и эффективная. Его показатель «стабильности» на экране, который теперь загорался чаще, прыгнул до 88%. Система зафиксировала всплеск.

– Подтверждена эмоциональная привязанность к субъекту «Садовник» и объекту «Вос», – констатировал синтезированный голос. – Это точка уязвимости. Будет учтено.

Они не просто изучали его. Они составляли техническое досье на его душу.

Потом пришло «окно». Внезапно участок стены перед его лицом стал полупрозрачным, а затем и вовсе исчез, открыв… вид. Но не на камеру или коридор. На экран высокого разрешения, на котором с обезоруживающей чёткостью демонстрировалась запись. Он видел операционный зал «Депо-7». Видел, как автоматические манипуляторы, плавные и безэмоциональные, извлекают из криохранилищ пробирки с молочно-мутной жидкостью и помещают их в печь для термохимического разложения. Без звука. Только тихое, методичное движение машин, уничтожающих его прошлое.

Это была не пытка. Это была констатация. Смотри. Это сделала твоя команда. Это факт. Это последствие. Прими его.

И странное дело – Лев принял. Вместо ужаса он почувствовал пустоту, а затем – ледяное, чистое облегчение. Яд выжжен. Эта глаза закрыта. Голограмма погасла, стена снова стала мягкой и чёрной.

6.4. «Предложение без выбора»

Следующий голос был другим. Живым. Узнаваемым.

– Довольно впечатляющая стабильность, господин Лаконис. Даже для «сапиенса». Хотя, как я теперь понимаю, эта классификация для вас слишком узка.

Гнедой. Он говорил откуда-то извне, но его голос передавался с идеальной чистотой.

Лев не ответил. Он ждал.

– Ваш маленький акт вандализма вызвал… волну, – продолжил Гнедой. В его голосе не было злобы. Была усталая, почти профессиональная досада. – Совет Кураторов требует ответов. Моя репутация, как вы и предсказывали, ползёт по швам. Мне предлагают ликвидировать актив – то есть вас – как компенсацию за потерю другого актива. Стандартная бухгалтерия.

Пауза. Лев слышал собственное дыхание.

– Но я, как вы тоже верно заметили, коллекционер. И ликвидация такого сложного, стабильного экспоната, как вы… это варварство. Поэтому я составил встречное предложение. Кураторы колеблются. Им нужны гарантии.

– Какие? – хрипло спросил Лев.

– Гарантия полезности. Вы и доктор Вос уничтожили материальный образец «Зондажа». Но его идея, его принцип – живы в вас. В её памяти как архитектора. В вашей… биологии как единственного успешного результата. Совет согласен заморозить ликвидацию в обмен на ваш переход в категорию консультантов-исследователей. Вы поможете нам восстановить теоретическую базу проекта. Не для воспроизведения. Для понимания механизма ошибки.

Лев почти рассмеялся в темноте. Цинизм был гениален. Их, уничтоживших «Зондаж», заставят его реконструировать на бумаге. Они станут живым архивом того, что сами стёрли.

– А если откажемся?

– Тогда протокол ликвидации будет утверждён. Для вас – безболезненно. Для «Садовника»… его методы долгое время интересовали коллег из другого департамента. Он будет передан им в качестве расходного материала для изучения методов резистентности подполья. Доктор Вос, я полагаю, предпочтёт первый вариант. Она всегда ценила чистоту данных.

Шантаж был идеальным. Работать на систему или обречь соратников на муки. Игра, в которой все ходы снова были за ними.