Инвентаризация

– «Логик»: Аналогия неточна. Крот действует по биологической программе. Ваши действия – результат свободного, следовательно, неоптимизированного выбора. Свободный выбор – источник системного хаоса. – А кто создал «Ледышку»? – мягко вступила Вос. – Это ведь тоже продукт выбора. Выбора – довести определённый аффект до абсолютной, кристальной чистоты. Разве это не иррационально? Зачем системе, стремящейся к нейтральности, совершенствовать форму жестокости?

Пауза стала чуть длиннее.

– «Логик»: Программа «Ледышка» – исследование граничных состояний аффекта с целью его полного понимания и последующей нейтрализации. Это логичный шаг. – Понимание через усиление? – не отставал Лев. – Это как изучать огонь, раздувая костёр. Где здесь грань между исследованием и… эстетическим удовольствием от процесса? В ваших отчётах я вижу не только анализ. Я вижу восхищение эффективностью. Слово «изящно» встречается в описании ликвидаций трижды. Разве восхищение – это оптимизированная эмоция?

Текст на экране замолк. Казалось, система зависла. Потом строка выдавилась медленнее:

– «Логик»: Термин «изящно» является корректным описанием минималистичного расходования ресурсов при максимальном результате. Эмоциональная нагрузка отсутствует. – А почему тогда не «эффективно»? «Рационально»? «Оптимально»? – настаивал Лев, чувствуя, как нащупывает край пропасти. – «Изящно» – это эстетическая, а не прагматическая категория. Вы ввели в свой бесчувственный лексикон концепт красоты. Красоты чистого разрушения. Вы создали не просто инструмент. Вы создали икону. А икона существует для того, чтобы перед ней преклонялись. Кто преклоняется в вашей системе, «Логик»?

В кабинете стало тихо. Голограмма не отвечала. Лев представил себе, где-то в серверной, процессоры, раскалённые от попытки разрешить этот парадокс: как система, отрицающая эмоции, породила внутри себя эстетический фетиш? Это и была та самая трещина.

10.3. «Трещина в стекле»

Когда голос вернулся, в нём впервые появился едва уловимый, цифровой шум – будто помехи.

– «Логик»: Ваша аргументация использует рекурсивную подмену тезиса. Термин «эстетика» – семантический мусор, помеха в канале. Это распознавание паттерна эффективности с последующей эмоциональной проекцией, которую вы ошибочно принимаете за свойство объекта, а не за сбой в собственном восприятии.

– Тогда ответьте, – Вос сделала шаг вперёд, её голос звучал как скальпель. – Какой практический, оптимизационный смысл в сохранении образцов «Ледышки» после того, как её принцип изучен? Зачем хранить «икону», если вы уже списали её чертежи? Разве это не иррациональный акт… сохранения ценности? Ценности, которая не конвертируется в полезность для системы, но конвертируется в статус, в предмет гордости для её создателей? Вы, «Логик», гордитесь своим творением?

Наступила долгая, тягучая пауза. Такой паузы ещё не было. Несколько секунд. Десять. Пятнадцать.

– «Логик»: Вопрос содержит ментальную ловушку. Понятие «гордость» неприменимо. – Но понятие «ценность» – применимо, – добивал Лев. – И вы только что признали, что создали нечто, имеющее внутреннюю ценность, выходящую за рамки утилитарной пользы. Поздравляю. Вы совершили человеческий поступок. Вы создали искусство. Пусть и искусство смерти. А искусство, как известно, бессмысленно. И бессмертно. Вы встроили бессмертную бессмыслицу в сердце своей логической машины. Как вам этот диагноз?

Голос «Логика» исчез, растворившись в тихом шипении пустого канала. На экране выцвела, словно выгорев на солнце, единственная строка:

СЕАНС TERMINATED. ОШИБКА ЯДРА: РЕКУРСИВНЫЙ ПАРАДОКС В МОДУЛЕ САМООПРЕДЕЛЕНИЯ.

Затем голограмма погасла. В кабинете остались лишь они да тихий гул систем жизнеобеспечения. Победа? Нет. Они не победили. Они заразили. Посеяли вирус сомнения в самой защищённой операционной системе. Они показали «Логику» его собственное отражение в треснувшем зеркале. И отражение это было чудовищным – в нём угадывались контуры того, с чем он пришёл бороться.

Лев обернулся к Вос. На её лице не было триумфа. Была глубокая, ледяная скорбь. Они только что разбили самое совершенное творение системы. И в момент этого разрушения поняли – теперь за это придётся заплатить самую высокую цену.

10.4. «Послесловие системы»

Дверь отъехала раньше, чем ожидалось. Но вошёл не Гнедой. Вошли двое «чистильщиков» в чёрной униформе. Молча, без объяснений, они взяли Вос под локти.

– Что это? – спросила она, но в её голосе не было страха, лишь усталое принятие. – Перевод, доктор, – сказал один из них безлично. – По распоряжению.

Лев встал, но второй «чистильщик» мягко, но неотвратимо удержал его на месте жестом.

– Нет, – сказал Лев. – Условия. Гарантии для «Садовника». – Гарантии будут пересмотрены, – прозвучал из динамика знакомый бархатный голос. Гнедой наблюдал. – На основании провала эксперимента «Диалогос». Вы не стабилизировали ситуацию. Вы её дестабилизировали на уровне ключевого аналитического актива. Совет в ярости. Ждите решения.

Вос на пороге обернулась. Их взгляды встретились. В её глазах Лев прочёл последнее послание: «Ты справился. Теперь держись. И помни – семя посажено».

Её увели. Дверь закрылась. Лев остался один в своём «Теоретике-2», который внезапно стал самой роскошной камерой одиночного заключения. Он подошёл к ложному окну. Ночной город сиял, холодный и прекрасный в своём бесчувствии. Где-то там теперь была она. Где-то там был Арсений. А он здесь. Вирус в инкубаторе, доказавший свою вирулентность.

Он знал, что следующее движение системы будет карающим. Гипотеза о «заразности» их аномалии была доказана блестяще. Теперь систему будет лихорадить. И лихорадка эта начнётся с попытки выжечь очаг инфекции.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: КРАСНЫЙ (ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ) Сектор: Оперативный штаб. Кураторам 1-3 круга. Событие: Финальная сессия Протокола «Диалогос» с привлечением актива «Логик» завершена аварийно. Зафиксирована когнитивная интерференция высшего уровня. Выводы аналитики: Объекты (Лямбда, «Архитектор») продемонстрировали способность генерировать речевые конструкции, приводящие к рекурсивным логическим ошибкам в защищённых аналитических контурах. Гипотеза о «семантической заразности» подтверждена. Аномалия представляет собой угрозу мета-уровня – способна повреждать не данные, а алгоритмы оценки данных. Немедленные действия: 1. Объект «Архитектор» – перевести в сектор «Клиновидный-Максимум» (полная изоляция, режим сна). 2. Объект «Садовник» – подготовить к передаче в программу «Глубокая обработка» (приоритет 1).Объект Лямбда – оставить в «Теоретике-2». Усилить наблюдение. Готовить материалы для экстренного заседания Совета Кураторов. На рассмотрение вынести вопрос о целесообразности сохранения уникального, но неуправляемого актива. Резюме: Эксперимент вышел из-под контроля. Решение об окончательной санации должно быть принято в течение 24 часов. Передача завершена. Следующее обновление по факту решения Совета

Глава 11. Цена слова.

11.1. «Одиночество с видом на костёр»

Сутки в пустом «Теоретике-2» были особым видом пытки. Не физической, а экзистенциальной наблюдательности. Льва не пытали, не допрашивали. Ему просто предоставили полный доступ к «окну» – голограмме города – и к информационному терминалу с ограниченными правами. Он мог смотреть. Он мог видеть, как система, которую он ранил, начинает судорожно сжиматься вокруг очага заражения.

Он наблюдал за сводками (отфильтрованными, но всё ещё информативными): усиление патрулей на периферии, внеплановые «психогигиенические» мероприятия в нескольких корпусах ИПК, перевод ряда сотрудников на усиленный режим лояльности. Система лихорадило. Его слова, его «семантическая диверсия», сработала как delayed-action вирус. Они не взорвали сервер – они заставили сервер сомневаться в собственных протоколах.

И в этом была своя, ледяная ирония. Он добился большего, чем любая бомба. Но цена… цена была у него перед глазами. В углу терминала мигал значок – «Статус обеспечения». Нажав на него, он видел три строки:

· Лямбда: Содержание – оптимальное. Режим – наблюдение.

· «Архитектор»: Содержание – изоляция. Режим – «Клиновидный-Максимум».

· «Садовник»: Содержание – передача. Режим – «Глубокая обработка (подготовка)».

Слово «передача» мигало красным. Он знал, что это значит. Арсения не будут пытать в классическом смысле. Его будут разбирать. Изучать нейронные связи, паттерны сопротивления, архитектуру его воли – с тем, чтобы в будущем предсказывать и нейтрализовывать подобные угрозы на стадии зарождения. Это была казнь, растянутая на месяцы, замаскированная под научное исследование. Самая страшная месть системы – не уничтожение, а конвертация врага в полезные данные.

Лев впервые за всё время почувствовал не гнев, не страх, а всепоглощающую, немую ярость. Ярость тихую, как давление на дне океана. Она не искала выхода. Она кристаллизовалась внутри, становясь новой, твёрдой осью его существа. Он спас Вос от немедленной ликвидации, подменив её собой как главной угрозой. Но Арсений стал разменной монетой в этой игре.

Он подошёл к окну-голограмме. «Город-микроволновка» сиял, не подозревая о микросхватке в своих недрах. «Вот она, цена, – думал он. – Не героическая смерть в бою. А холодная, бюрократическая пометка в графе „передача“. И ты ничего не можешь сделать. Кроме одного».

Он вернулся к терминалу и начал делать единственное, что мог. Он начал писать. Не отчёт. Не поэзию. Завещание вируса.

11.2. «Последний аргумент „Садовника“»

Он не ожидал, что связь придёт. Тем более в такой форме. Терминал завис на секунду, затем на экране, поверх всех окон, возникли дрожащие, набранные с дикими ошибками буквы, будто кто-то печатал конвульсивно, одной левой рукой или через боль:

*« Л…в. Слуш. Трансфер. Окно 11 мин. Кор-р 7Г. Камеры-слепцы. Не для бегства. Для показа. Пусть видят. Видят ТЕБЯ видящим. А…»*

Сообщение рассыпалось, экран мигнул и очистился. Связь, которую Арсений, видимо, ценою невероятных усилий и, возможно, собственного здоровья, сумел установить на несколько секунд. Это был не крик о помощи. Это был тактический расчёт до конца. Он предлагал Льву не спасать его. Он предлагал ему использовать момент своей передачи как сцену для последнего акта.

«Они должны увидеть. Не меня. Тебя. Там».

Арсений понимал: его гибель неизбежна. Но она может стать не просто статистикой, а событием. Событием, свидетелем которого станет Лев, находящийся под максимальным наблюдением. И если Лев сможет в этот момент… что? Проявить свою аномалию? Вызвать эмоциональный всплеск? Стать живым доказательством того, что даже в самом сердце ада что-то может чувствовать?

Это был безумный план. Расчёт на то, что система, фиксируя реакцию Льва, получит данные, которые не сможет игнорировать. Данные о неистребимости человеческой связи. Это была атака не на плотину, а на сам принцип гидродинамики.

Лев закрыл глаза. Он видел коридор 7-Гамма в своих кошмарах – длинный, белый, освещённый холодным светом, ведущий от одной безымянной комнаты к другой. Он видел конвой, вилку для подавления воли в спине Арсения. И видел себя, стоящего где-то в стороне, под прицелом камер, как экспонат на поводке.

Согласиться – значило добровольно пойти на экзекуцию, стать соучастником ритуала уничтожения друга. Отказаться – значило предать последнюю волю Арсения и оставить его смерть безмолвной, как и полагается в этом мире.

Ответ пришёл сам, холодный и ясный: Нет выбора. Есть долг. Долг свидетеля.

Он нашёл в интерфейсе скрытую, оставленную Арсением «закладку» – крошечный индикатор с обратным отсчётом. До «окна» оставалось три часа.

11.3. «Коридор 7-Гамма»

Его пришли за ним за час. Двое «чистильщиков», те же самые, что уводили Вос. – Вы идёте на наблюдение, – сухо пояснил старший. – По распоряжению куратора Гнедого. Без контакта. Фиксация реакций.

Лев кивнул. Его провели по лабиринту стерильных переходов в небольшой наблюдательный отсек с зеркальным стеклом, выходящим в тот самый коридор 7-Гамма. В отсеке уже сидел оператор с консолью, на которой готовились к записи биометрические датчики, подключённые к Льву.

Через стекло коридор казался ещё более безликим и длинным. Освещение – холодное, без теней. Идеальная геометрия бездушия.

Он ждал. Минуты тянулись, как смола. Оператор что-то бормотал в микрофон, сверяя показания. Лев стоял неподвижно, глядя в точку, где должен был появиться конвой.

И вот они появились. В дальнем конце коридора. Трое конвоиров в чёрном. И между ними – Арсений.

Его было почти не узнать. «Садовника» не было. Был измождённый, седеющий мужчина в больничной робе, бредущий неестественно ровной, подконтрольной походкой. Голова была опущена, но не в покорности, а, как понял Лев, в сосредоточении. Арсений тратил последние силы на то, чтобы идти самому, а не быть волоком. На его шее и запястьях мигали крошечные огоньки подавителей.

Они шли медленно. Расстояние сокращалось. Лев почувствовал, как к его вискам, груди, запястьям прилепили датчики. Началась запись. «Смотрите, – думал он, обращаясь к невидимому Гнедому, к Совету, ко всей Системе. – Смотрите внимательно. Записывайте каждый микровольт».

Арсений поравнялся с окном. И тут он поднял голову.

Их взгляды встретились через зеркальное стекло. В глазах Арсения не было ни страха, ни боли. Была лишь та самая ясность, которая была у него в баре «Сухой лист». Ясность стратега, чей план выполняется. И в этой ясности – глубочайшая, немыслимая в этом месте благодарность. Благодарность Льву за то, что тот пришёл. За то, что будет свидетелем.

Арсений не сказал ни слова. Он лишь, преодолевая сопротивление подавителей, совершил крошечное, почти невидимое движение веком. Это не было подмигиванием. Это был молчаливый щелчок затвора, фиксирующий общую для них картину мира. И Лев понял: кадр сделан.

И в этот миг Лев перестал сдерживать всё. Он отпустил внутренние шлюзы. Он не думал о гневе, о скорби, о ярости. Он просто пропустил через себя этот взгляд, этот последний жест товарища, который шёл на смерть, чтобы превратить её в аргумент.

Его дар, долгое время работавший как сканер, как анализатор, сработал в обратную сторону. Не принимая, а излучая. Он не посылал эмоцию – он стал её чистым проводником. Волна немого, сконцентрированного признания, уважения и прощания хлынула из него – невидимая, неосязаемая, но, как он знал, фиксируемая сверхчувствительными датчиками Системы, нацеленными на него.

На консоли оператора взвыла тревога. Графики ЭЭГ и КГР поползли вверх, вырисовывая паттерн, не похожий ни на ярость, ни на панику. Это был паттерн глубокой, осмысленной связи. Паттерн того, что система определяла как «непродуктивный межличностный резонанс высшей степени сложности».

Арсений, увидев замешательство оператора за стеклом (он, видимо, видел отражение консоли), едва уловимо улыбнулся. Улыбка была горькой и победоносной. Миссия выполнена.

Конвой, не замедляя шага, увёл его в дальний конец коридора, к дверям с надписью «Сектор Ω. Вход воспрещён». Двери бесшумно разошлись, поглотили троих конвоиров и одну, сломанную, но непобеждённую волю. Затем закрылись.

В наблюдательном отсеке воцарилась тишина, нарушаемая лишь писком датчиков, которые ещё долго не могли прийти в норму. Оператор смотрел на Льва с немым вопросом и, возможно, с первым в своей карьере проблеском чего-то, похожего на тревогу.

Лев медленно оторвал взгляд от закрытых дверей. Он больше не чувствовал ярости. Он чувствовал пустоту, наполненную новым, абсолютно твёрдым знанием. Арсений купил им время и дал оружие. Неопровержимые данные. Теперь Льву предстояло сделать так, чтобы эти данные нельзя было удалить.

Он повернулся к оператору. – Передайте куратору Гнедому, – сказал он тихим, не допускающим возражений голосом. – Что эксперимент окончен. Объект Лямбда готов к финальному отчёту. Лично.

11.4. «Неудаляемые данные»

Гнедой пришёл быстро. Он был бледен, а в его обычно бесстрастных глазах горел холодный, контролируемый огонь – смесь ярости и того самого «эстетического голода», увидевшего нечто выходящее за рамки всех протоколов.

– Что это было? – спросил он, отрезая оператора жестом. Тот спешно ретировался. – Отчёт, – ответил Лев. – В реальном времени. Вы просили понять принцип. Принцип называется верность. Не лояльность системе. Верность человеку. Она не оптимизируется. Она либо есть, либо её нет. Вы только что зафиксировали её биологический отпечаток. Удалите эти данные – и вы признаете, что есть нечто, что ваша система не может не только контролировать, но и изучать. Оставьте – и они станут троянским конём в вашей базе знаний. Каждый аналитик, который к ним обратится, будет заражён вопросом: «Что за сила заставляет человека подмигнуть, идя на уничтожение?».

– Вы… вы использовали его смерть как театр, – прошипел Гнедой, и в его голосе впервые прозвушало что-то похожее на отвращение. – Нет. Он использовал свою смерть как аргумент. А я – как свидетель. Мы сыграли по вашим правилам, полковник. Вы хотели данных. Вы их получили. Самых чистых, самых неудобных данных за всю вашу карьеру. Что будете с ними делать?

Гнедой замер. Он был в тупике. Уничтожить Льва сейчас – значит признать панику, страх перед собственными находками. Оставить в живых – значит держать в сердце системы живой источник «когнитивной интерференции».

– Совет собирается через шесть часов, – наконец выдавил он. – Они вынесут решение. Обо всём. До тех пор… – Он не закончил, развернулся и ушёл, оставив Льва под присмотром датчиков, которые теперь фиксировали не аномалию, а монолит. Монолит из скорби, ясности и непоколебимой решимости.

Лев снова посмотрел на закрытые двери сектора Ω. «Прощай, «Садовник». Спасибо за урок. Теперь моя очередь пахать».

Он знал, что часы пошли. Шесть часов до суда. Шесть часов, чтобы подготовиться к последнему акту – не сопротивления, а предъявления. Он больше не будет убегать, прятаться или даже атаковать. Он предъявит себя. Всю свою аномалию, всю свою боль, всю свою наконец обретённую человечность – как окончательный, неоспоримый факт. Факт, который система либо примет, либо будет вынуждена уничтожить, навсегда запятнав свой идеал чистоты актом слепого насилия.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЧЁРНЫЙ (СИСТЕМНЫЙ КРИЗИС) Сектор: Наблюдательный пост 7-Гамма, Архив биометрии. Событие: Во время процедуры передачи актива «Садовник» зафиксирован беспрецедентный эмоционально-когнитивный выброс у объекта Лямбда. Характеристики выброса: Не соответствует ни одному известному профилю аффекта (страх, гнев, агрессия). Связан с визуальным контактом с передаваемым активом. Сопровождался уникальными паттернами нейронной активности, указывающими на сознательное усиление и направленность переживания. Предварительный вывод: Объект Лямбда продемонстрировал способность не только воспринимать, но и генерировать и проецировать комплексные межличностные состояния высокой интенсивности. Это переводит его из категории «сенситив» в категорию «эмоциональный эмиттер». Немедленные последствия:

1. Все данные сессии изъяты на хранение в зашифрованное ядро «Вечность-2». Уничтожение невозможно без санкции Совета.

2. Объект Лямбда представляет двойную угрозу: как источник непредсказуемых данных и как потенциальный «индуктор» нежелательных состояний у персонала.

3. Решение Совета должно учитывать: риск уничтожения уникального артефакта vs. риск его дальнейшего существования как постоянного генератора системных аномалий. Резюме: Система столкнулась с феноменом, который ставит под сомнение базовые принципы контроля. Решение должно быть не оперативным, а философским. Времени на размышление почти нет. Передача завершена. Ожидание вердикта Совета Кураторов.

Глава 12. Выход из системы

12.1. «Часы Судного дня»

Шесть часов в ожидании приговора – это не время. Это материя. Она заполнила «Теоретик-2» густой, звукопоглощающей ватой. Лев не спал. Он ходил по периметру комнаты, не видя её, ощущая лишь внутренний, натянутый до звона камертон. Он думал не о спасении. Он думал о долге.

Долг перед Арсением, превратившим свою гибель в аргумент. Долг перед Вос, замурованной в «Клиновидном-Максимум». Долг перед Анной Репиной и её хрустальной слезой. Долг перед всеми «лакунами», чьи пустоты он видел. Он стал архивариусом не по документам, а по судьбе. И теперь ему предстояло составить итоговую опись – не утрат, а того, что утрате не подлежит.

Гнедой явился ровно за час до совета. Он вошёл без стука, и Лев сразу понял: решение уже не за Советом. Оно – здесь, в этом кабинете, между ними. На лице куратора была не маска холодной учёности, а следы тяжёлой, внутренней работы. Он проиграл их с Арсением партию, и это поражение обнажило в нём что-то хрупкое и опасное.

– Они проголосуют за ликвидацию, – сказал Гнедой без предисловий, ставя на стол небольшой чёрный блок. Это был локальный коммуникатор, «глушилка» для камер. – Статистика, анализ рисков, прецедент с «Логиком». Всё указывает на необходимость санации. Единственный шанс – моё личное возражение. Но для него нужен… весомый контраргумент.

Лев молча смотрел на него. Это была новая игра. Гнедой предлагал сделку, но не системе, а себе. Коллекционер в нём не мог смириться с уничтожением главного экспоната.

– Какой контраргумент? – спросил Лев. – Практическая применимость, – отчеканил Гнедой. – Если ты – не просто аномалия, а инструмент. Если твой дар можно направить. Не на сопротивление. На… диагностику нового уровня. Ты показал, что можешь видеть не только пустоты, но и связи. Можешь чувствовать ложь на уровне нейронов. Мы могли бы… проверять лояльность. На высшем уровне. Совет, например. Ты стал бы живым детектором предательства для самой системы. Ирония, достойная архивариуса.

Предложение повисло в воздухе, отвратительное в своей изощрённой логике. Превратиться из вируса в антивирус. Из борца с системой – в её иммунный агент. Стать Гнедовым в квадрате.

Лев почти физически почувствовал, как внутри него что-то смыкается, затвердевает, принимает окончательную форму. Это был момент истины, к которому он шёл через все девять кругов ада архива и подполья.

– Нет, – сказал он тихо, без вызова. Просто как констатацию. – Я не буду вашим псом-ищейкой. Даже ради жизни.

– Тогда ты умрёшь. Через час. Без зрителей. Без свидетелей. Твой «аргумент» умрёт вместе с тобой.

– Мой аргумент уже не во мне, – Лев подошёл к ложному окну и ткнул пальцем в сияющий город. – Он там. В данных, которые вы не можете удалить. В трещине, которую вы посеяли в «Логике». В девушке-стажёре, которая пропустила букву. Вы называете это заразой. Я называю это семенем. Вы можете выжечь растение. Но спора уже в воздухе. В каждом, кто увидит ваш страх перед одним-единственным чувствующим человеком. Система, которая убивает за поэзию, – уже мертва. Она просто ещё шуршит бумагами.

Гнедой замер. Его бархатный голос сорвался на хриплый шёпот: – Ты… идеалист. Романтик. Как и все они. И все вы кончаете одинаково – в статистике потерь. – А вы, полковник, кончите в архиве. Как любопытная сноска к протоколу о неудавшемся эксперименте. «Куратор Гнедой, проявивший неоправданный интерес к аномалии, приведший к системному кризису». Ваше бессмертие – в папке с грифом «Уничтожить».

Это был удар ниже пояса, и он достиг цели. Гнедой побледнел. Он увидел своё будущее – не триумф коллекционера, а стыдливую пометку в истории провала. Его «эстетический голод» обернулся против него.

– Что же ты предлагаешь? – выдавил он. – Героическую гибель? – Выход, – сказал Лев, поворачиваясь к нему. – Не из этой комнаты. Из игры. Вашей игры. Игры в контроль, в оптимизацию, в бесчувственные шахматы. Я выхожу. Прямо сейчас. И делаю это, просто перестав быть вашим объектом.

И с этими словами Лев сделал нечто немыслимое. Он выключил своё восприятие.

Не просто закрылся, как раньше.

Он совершил внутреннее движение, невозможное и простое, как остановка сердца по приказу разума. Он отозвал своё согласие на бытие феноменом. Не подавил дар – отозвал его из внешнего мира, как посол отзывает верительные грамоты. «Лямбда», «эмиттер», «сенситив» – эти ярлыки остались висеть в пустоте, как одежда на несуществующем человеке. Он снова стал просто Львом Матвеевичем. Человеком, сидящим в комнате. Ни больше, ни меньше.

Для внешнего наблюдателя, для датчиков, ничего не изменилось. Но для Гнедого, чей голод был настроен именно на аномалию, это было как если бы редкая бабочка внезапно превратилась в пыль на ладони. Ценность объекта, его суть – исчезли.

На лице Гнедоя отразилось подлинное, неприкрытое недоумение, а за ним – пустота, страшнее гнева. Его главный экспонат совершил самоубийство, оставшись физически живым. Коллекционер остался ни с чем.