Инвентаризация

– Обратить нельзя, – выдохнул Лев, отдергивая руку. – Это не болезнь. Это… мировоззрение, вымороженное и упакованное в ампулу. Ваш муж не «изменился». Он обнажился. Клиника лишь сняла верхний слой – ту самую «непродуктивную тревогу», которая была последней перегородкой между ним и… этим.

Женщина затянулась, красная точка осветила на мгновение заплаканные, жесткие глаза. – Значит, его нет. – Его нет, – подтвердил Лев. – Есть «Ледышка» в кожаном чехле. Бегите. Пока он не решил, что вы – помеха для чистоты его нового мира.

Она кивнула, забрала контейнер и растворилась в темноте. Лев остался стоять под ржавым гигантом, понимая, что только что увидел не просто продукт чёрного рынка. Он увидел конечную цель всей системы «Купола» – не просто спокойного гражданина, а вот такого вот холодного, самодостаточного монстра, любующегося собственным бесчувствием как произведением искусства.

Сцена 2: «Отчёт Садовнику»

3.2. «Отчет Садовнику»

На следующий день Лев докладывал Арсению в кабинете за картиной с золотыми трещинами. – Частная клиника «Гармония». Это же филиал ИПК для элиты, – задумчиво произнес Арсений, выслушав. – Они экспериментируют. «Ледышка» – не побочный продукт. Это цель. Они пытаются не стереть эмоции, а кристаллизовать самую разрушительную, сделав её управляемой. Создать солдат новой формации. Холодных, безжалостных, получающих кайф от своей эффективности. Вы хорошо сделали, что не взялись помогать. Таких не лечат. Их только…

Он не договорил. В дверь постучали. Вошел бармен-кабан. – Босс. Проблема. На «Пыхте» горели бани. «Старую Кожу» потревожили. Не пожарные. Санитары. Вывезли троих. И… был обыск у Шумилина в архиве.

Льва будто ударило под дых. Шумилин. – Он?.. – Его нет. Смылся. Но оставил след. Намеренно. В его столе нашли список. С вашим старым именем, Каталогов, и новым – Лаконис. Рядом – наш знак. Дерево.

Арсений медленно надел очки. Его лицо стало маской учёного, рассматривающего интересный, но опасный штамм. – Это или крик о помощи, сделанный как плевок в лицо палачу. Или очень тонкая провокация. Шумилин – человек с принципами. Его принцип – выжить и всем назло остаться самим собой. Если его сломали, то его «самого себя» там уже нет. Остался только протокол с его голосом. В любом случае, лавочка „Корней“ на Пыхте закрыта. А вы, Лаконис, снова в центре внимания. Гнедой теперь знает вашу связь с нами.

– Что делать? – спросил Лев, и в его голосе прозвучала знакомая, горькая нота беспомощности, которую он уже ненавидел. – Вам – исчезнуть глубже. У меня есть место. Старая обсерватория в пригороде. Там тихо. Там можно думать. А мне… – Арсений взглянул на свою картину, – нужно понять, Шумилин нам друг или враг сейчас. И готовиться к войне. Она, кажется, начинается не на рынке, а на уровне кабинетов, где этот рынок изобрели.

3.3. «Обсерватория. Тишина перед бурей»

Обсерватория оказалась не действующей, а заброшенной ещё в конце прошлого века. Купол порос ржавчиной и мхом. Внутри пахло пылью, маслом и озоном от древних приборов. Льву отвели комнату в нижнем ярусе – бывшую лабораторию с толстыми стенами, глушащими любой сигнал.

Первая ночь в абсолютной тишине была пыткой, она была первозданной, пустой. И в эту пустоту лезли мысли. Об Анне Репиной. О её черной дыре. О «Ледышке» в холодильнике бизнесмена. О Шумилине, который, то ли герой, то ли предатель. О Гнедом, который методично, как жук-короед, прогрызает ходы в его новой жизни.

Под утро Лев вышел под купол. Гигантский телескоп, как заржавевший арбалет, смотрел в небо, затянутое городской световой дымкой. Звёзд не было видно.

«Мы все тут, как этот телескоп, – подумал он. – Нацелены в пустоту. Ищем смысл в чёрных дырах эмоций, в хладе „Ледышек“. А смысл, может, в том, чтобы просто не дать этому хладу заполонить всё. Даже если для этого самому приходится лезть в грязь и вранье».

В кармане завибрировал «чистый» телефон. Сообщение от неизвестного номера, всего одна строчка: «Каталогов. Вы интересны не только Гнедому. Ищите „Курильщицу“ у фонтана на площади Восстания. Завтра, полдень. Она ждёт не вас. Она ждёт того, кто видел истинное лицо „Ледышки“. Не опаздывайте. Цена – информация о вашей тоске».

Лев перечитал сообщение. «Ваша тоска». Тот самый чувство, от которого он когда-то избавился. Кто, кроме него самого, мог знать об этом? Шумилин? Система, копающаяся в его прошлом? Или… кто-то другой?

Он посмотрел на ржавый телескоп. Охота продолжалась. Но теперь охотились и на него. И в этой охоте, кажется, появился третий, неведомый игрок.

ИПК. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ ПО ДЕЛУ «ЯДРО». ЭКСТРЕННОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ № 05/ОП ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ. УНИЧТОЖИТЬ ПО ПРОЧТЕНИИ.

Кому: Всем начальникам секторов. Группе «Чистка». Архивно-аналитическому отделу. От: Инспектора П.С. Гнедого. Тема: О провале операции «Проверка» и переходе к активным действиям против сети «Корни». Розыск субъекта «Лаконис».

Итоги операции «Проверка»: Агент «Сирень» был вычислен сенситивом на месте встречи. Контакт прерван. Сенситив, действующий под кличкой «Лаконис», проявил высокую профессиональную подготовку и знание наших методов. Его внешность установлена (фото прилагается к пакету «Розыск»). Цель не достигнута.

Новые данные:

1. В результате параллельной разработки объекта Шумилин В.Г. установлена связь с точкой подполья «Старая Кожа» (банный комплекс «Пыхта»).

2. При проведении превентивной зачистки «Старой Кожи» изъято три единицы хранения конденсатов и оперативная документация, указывающая на связь с «Садовником» – предполагаемым руководителем сети «Корни».

3. Важное: В ходе обыска на рабочем месте Шумилина обнаружен рукописный список с именами: Каталогов Л.М. и «Лаконис», а также графический знак сети «Корни». Шумилин скрылся. Это указывает либо на его провал, либо на намеренный сигнал подполью. Установлена прямая связь между Каталоговым и «Лаконисом».

Немедленные действия:

1. Группе «Чистка»: Поднять по тревоге все резервы. Провести точечные задержания всех лиц, связанных с «Старой Кожей». Интенсифицировать поиск Шумилина. Цель – выход на «Садовника».

2. Всем секторам наблюдения: Перейти на круглосуточный режим. Распространить фото «Лакониса» (Каталогова) всем наружным агентам. Особое внимание – окраинам, заброшенным зданиям, местам возможного укрытия подполья.

3. Архивно-аналитическому отделу: Срочно подготовить полное досье на Каталогова Л.М., начиная с рождения. Особый интерес: все медицинские вмешательства, особенно в период 15-20 лет назад. Ищем «ключ» к его сенситивности и возможные точки давления.

4. Лично 1-му сектору: Включить в приоритетный мониторинг дачные поселки и заброшенные научные объекты в 50-км зоне от города , «Лаконис» будет искать глухое укрытие.

Общая оценка: Подполье («Корни») провело успешную контратаку, ликвидировав одну нашу агентуру и выведя из-под удара своего ценного специалиста. Мы перешли из режима скрытого наблюдения в режим полномасштабной зачистки.Сенситив «Лаконис» (он же Каталогов) считается приоритетной целью №1. Взять желательно живым. Если окажет сопротивление – нейтрализовать.

Докладывать каждые 4 часа. Штаб работает в режиме ЧП.

(Дата, усиленная цифровая подпись)

Глава 4. Фонтан, тень и протокол "Зоднаж".

ИПК. ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ. СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА № 12/АН (АНАЛИТИЧЕСКИЙ ОТДЕЛ) СОВ. СЕКРЕТНО.

Кому: Инспектору П.С. Гнедову. От: Начальника Архивно-аналитического отдела. Тема: Предварительные данные по объекту «Каталогов Л.М.». Установление возможной связи с ранними экспериментами ИПК.

По вашему запросу проведена работа с архивными медицинскими картами, подлежащими уничтожению в 2015 году (фонд «Пилотные программы»).

Выявлено:

1. В возрасте 19 лет (2002 г.) объект «Каталогов Л.М.» проходил добровольную (?) процедуру «психоэмоциональной коррекции» в клинике «Нейрон», являвшейся предшественником ИПК. Процедура проводилась по протоколу «Зондаж-Альфа».

2. Цель протокола «Зондаж-Альфа»: не полное подавление, а точечная замена«нежелательного» аффекта на нейтральный суррогат. В карточке объекта в графе «Целевой аффект» указано: «Патологическая тоска (идиопатическая)». В графе «Результат»: «Успешно. Аффект изъят, носитель стабилен». Подпись врача: К.Э. Вос.

3. Важное: Протокол «Зондаж-Альфа» был прекращён в 2005 г. в связи с непредсказуемыми побочными эффектами у 87% испытуемых (спонтанные ремиссии, фантомные боли, обострение сопутствующих психозов). Единственный задокументированный случай полного «успеха» – объект Каталогов.

4. Вывод аналитиков: Объект может являться «нулевым пациентом» – единственным удачным результатом устаревшего и опасного метода. Его текущая сенситивность может быть не «даром», а отсроченным побочным эффектом или… незавершённойпроцедурой. Его организм, возможно, сохранил способность взаимодействовать с «изъятым» материалом на нефизиологическом уровне.

Рекомендация: Запросить полное досье по протоколу «Зондаж-Альфа» и личное дело врача К.Э. Вос. Объект Каталогов представляет не только оперативную, но и научную ценность высшего порядка. Взять живым – приоритет абсолютный.

(Дата, усиленная цифровая подпись)

4.1. «Сигарета у фонтана»

Площадь Восстания была парадной витриной «Купола»: стерильный гранит, идеальный газон, фонтан, бивший в небо математически точными струями. Люди здесь ходили не спеша, с лицами, на которых покой был нанесен как дорогой крем. Лев чувствовал себя пятном на этом холсте.

Она сидела на скамье спиной к фонтану, куря. Женщина лет шестидесяти, в строгом, но не новом пальто. Её не было видно в толпе, и в этом была её сила. Лев сел рядом, глядя на воду. – Вы пришли не за информацией, – сказала она, не поворачивая головы. Голос был изношенным, как старый бархат. – Вы пришли за своим прошлым. За тем, что у вас украли, когда вы были мальчишкой, уверенным, что совершаете подвиг. – Вы – «Курильщица». – Меня зовут Кира Эдуардовна. А для вас я – доктор Вос. Тот самый врач, который поставил подпись в вашей карте. В графе «успешно».

Лев почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он обернулся. Она наконец посмотрела на него. Глаза —полные такой давней боли, что она уже стала частью лица, как морщины. – Протокол «Зондаж-Альфа», – прошептал он, вспоминая слова из «служебки», которую ему видеть не полагалось. – Вы… вырезали мне тоску. – Нет, – она резко затянулась. – Мы её вычленили. Как опухоль. Но опухоль была частью органа. Ваша «патологическая тоска»… – она затянулась, и голос её стал сухим, как медицинский отчёт, – …была не болезнью. Это был глубинный резонанс. Способность настроиться на чужую частоту боли, как камертон. Мы решили, что это диссонанс, который мешает мелодии личности. Мы вырезали камертон. Оказалось, мы вырезали слух. Она посмотрела на свои руки. А мой сын… ему подали усиленный сигнал. Тот же резонанс, но без защитного контура. Он сгорел, пытаясь отозваться на всё и сразу. Как динамик, в который подали напряжение сети. Вы – глухой. Он – сгоревший. Две половинки одной хирургической ошибки под кодовым названием «прогресс». А на его место камертона мы поставили искусственный болт – ваше рациональное равнодушие. Вы – мой единственный «успех». И моё самое большое преступление.

– Почему вы мне это говорите? – Потому что ваша «тоска» не умерла. Её законсервировали. Как образец. И теперь её хотят использовать. Они раскопали старые архивы. Гнедой получил запрос. Он уже знает, что вы – нулевой пациент. Он будет охотиться за вами не как за сенситивом, а как за артефактом. Живым доказательством того, что их мечта – создать человека без слабостей – в принципе возможна.

Она бросила окурок, раздавила его каблуком. – И есть ещё одна причина. Тот самый «патологический» материал… был взят не только у вас. Протокол требовал «донорской основы». Вашу тоску… стабилизировали, пропустив через фильтр другой, родственной души. Чтобы она не взбесилась в пробирке. Этой основой был мой сын. Его звали Алексей. После процедуры… он не просто разучился тосковать. Он разучился чувствовать границу между собой и другими. Его эмпатия стала патологической, всепоглощающей. Он впитывал чужую боль как губка, пока не сгорел. Он был первой настоящей „Ледышкой“, только наоборот – не от холода, а от переизбытка чувств. Он умер в клинике, крича, что ему в голову лезут чужие голоса. Ваша утрата и его смерть – две стороны одной медали. И теперь эту медаль хотят пустить в массовое производство.

Лев сидел, ошеломлённый. Его цинизм, его защита… были медицинским браком. Исходником для чужой трагедии. – Что вы хотите? – Я хочу уничтожить протокол «Зондаж». Все образцы. Все данные. И для этого мне нужен доступ к внутренней сети ИПК. У «Садовника» такие каналы есть. Вы – моя цена. Вы приведете меня к Арсению. А я помогу вам найти то, что у вас отняли. И, возможно, вернуть. Или… хотя бы похоронить по-человечески.

4.2. «Дилемма Лакониса»

Возвращаться в обсерваторию с доктором Вос было безумием. Но не вести её – означало потерять единственную нить к своему прошлому и к пониманию истинной природы «Ледышки».

Арсений встретил их в кабинете под ржавым куполом. Его взгляд, скользнув по Кире Эдуардовне, стал острым, как скальпель. – Доктор Вос. Ваше имя в наших чёрных списках. Вы архитектор половины современных кошмаров. – Архитектор, который хочет снести своё же здание, – парировала она. – У меня есть то, что нужно вам: алгоритмы доступа к серверам ИПК, коды отходов «Купола». И то, что нужно ему, – координаты хранилища образцов «Зондажа». В том числе – его. – В чём подвох? – Подвох в том, что Гнедой уже в курсе. Он выходит на этот след. У нас есть максимум неделя, чтобы ударить первыми. Вам нужен человек внутри системы. Я – этот человек. Я отработала своё раскаяние двадцать лет молчания. Теперь я хочу действия.

Лев наблюдал, как два стратега измеряют друг друга взглядами. Он был разменной монетой, живым ключом. Его тоска – предметом аукциона. – Что выберешь, Лаконис? – тихо спросил Арсений. – Рискнуть и попытаться вернуть свою часть? Или оставить её в качестве приманки, чтобы заманить Гнедого в ловушку и уничтожить данные разом?

Лев посмотрел на доктора Вос, на её руки, сжимающие старую сумочку. Руки, которые когда-то подписали ему приговор. И которые теперь предлагали сделку с дьяволом. – Я хочу увидеть её, – сказал он. – Сначала я должен увидеть, что они со мной сделали. Потом решу.

4.3. «Инспектор и его тень. Кольцо сжимается»

Кабинет Гнедого в ИПК был образцом стерильного минимализма. Ни лишних бумаг, ни намёка на личное. Лишь на столе, под стеклом, лежала странная вещь, диссонирующая с казённой обстановкой: репродукция иконы «Ангел, уходящий от гроба» Феофана Грека. Суровые лики, прочерченные византийским мастером, золотые ассисты, трескавшиеся от времени. Это была не просто картинка. Это была молитва к пустоте. Единственный предмет, будивший в Гнедом нечто, отдалённо напоминающее чувство – голод по утраченной сложности, которую он методично вытравливал в себе и других.

Он изучал досье на Каталогова, пришедшее из аналитического отдела. Фотография юноши с напряженным взглядом. Графа «Целевой аффект: патологическая тоска». Подпись врача: К.Э. Вос. Гнедой знал это имя. Оно значилось в списке «устаревшего персонала, потенциально нелояльного». Архитектор провального и оттого самого опасного протокола.

На экране монитора материализовалось лицо его прямого начальника – «сапиенса» высшего порядка, чьё лицо не выражало даже намёка на чувства. – Образец «Зондаж-Альфа» должен быть изъят. Это приоритет номер один. Ваша эффективность падает, инспектор. Цель жива и активна. – Эффективность требует понимания объекта, – ровно, без тени подобострастия, парировал Гнедой. – Каталогов – не просто сенситив. Он – уникальный биологический артефакт. Единственный задокументированный случай успешной точечной замены аффекта без распада личности. Если мы изымем и уничтожим его, мы уничтожим единственный ключ к воспроизведению методики. Методики, которая может дать нам не слепых «сапиенсов», а управляемых, стабильных, но сохранивших функциональность особей. Разве не это конечная цель? В голосе Гнедого не было страсти. Был холодный, железный прагматизм учёного, видящего в живом человеке лишь ценный экземпляр.

На экране повисла пауза. «Сапиенс» обрабатывал данные. – Рискованно. Образец демонстрирует враждебную активность. – Риск – это потерять его навсегда в подпольных лабораториях «Садовника». Они уже изучают его. Кто даст больший результат: мы с нашими ресурсами или они со своим эмпирическим шаманством? Разрешите параллельную разработку. Найдите доктора Вос – найдёте и Каталогова. Она – его создатель. Она не отпустит своё творение. И она… сентиментальна. Сентиментальность – ошибка. Ею можно воспользоваться.

– Вам дается 72 часа на подтверждение локализации и разработку плана изъятия. После этого – решение за советом. Не подведите, инспектор. Связь прервалась. Гнедой позволил себе едва заметный выдох. Он выиграл немного времени.

На большом экране работала специальная программа – она накладывала тепловые карты аномальных эмоциональных выбросов на карту города за последний месяц. Большинство пятен были хаотичны. Но алгоритм, обученный искать паттерны, выделил кое-что. Небольшой, но стабильный след сенситивности, начинавшийся у дома Каталогова, мелькавший у «Сухого листа», а затем уходивший на окраину и… затухавший в районе заброшенной обсерватории. Не в самом здании, а в лесу вокруг. Как будто кто-то старался не «светиться», но не мог скрыть фон полностью.

«Убежище. Логично. Глушь, толстые стены, подавление сигналов», – подумал Гнедой без триумфа. Просто констатация.

Он отправил три распоряжения:

1. Группе «Тень»: Бесшумное окружение квадрата 7-Б (обсерватория и прилегающий лес). Использовать дроны-невидимки с лидарами и спектрометрами. Задача – подтвердить биометрическое присутствие Каталогова Л.М. Никаких действий. Только наблюдение.

2. Архивному отделу: Срочно предоставить всё, что есть по объекту «Вос К.Э.»: последние известные адреса, связи, финансовые операции, психологический профиль.

3. Лично себе – он запустил поиск по внутренней базе уволенных по «этическим соображениям». Ему нужен был контактор – кто-то, кто когда-то работал с Вос, кто мог сохранить с ней связь. Такие, как она, редко рвут все мосты. Они тоскуют по прошлому.

Работа закипела. Но сам Гнедой не испытывал азарта охотника. Скорее, терпеливое внимание реставратора, приближающегося к шедевру, который вот-вот откроет свою тайну. Он снова взглянул на икону под стеклом. Ангел, строгий и скорбный, уходил от гроба, оставляя мир в его смертельной определённости. В Гнедом шевельнулась не мысль, а обрывок старой, недобитой нейронной связи: а что, если этот ангел – уже продукт высшей коррекции? Лишён хаотичной божественной любви, оставлен с одной лишь холодной, идеальной скорбью. Не идеал ли это? Не к этому ли мы идём? Он резко отвёл взгляд. Это был шум. Сбой. Фокус должен быть на цели.

Он отогнал мысль. Это был ненужный шум. Фокус должен быть на цели. Но где-то в глубине, в той самой трещине, которую он не смог зацементировать, зрел интерес. Не к человеку Льву Каталогову. К феномену. К доказательству того, что идеал достижим. И к тому, чтобы первым прикоснуться к этому идеалу, прежде чем его разберут на части в лабораториях или взорвут в приступе паники подпольщики.

Охота входила в финальную, самую тонкую фазу. И охотник, сам того не желая, начинал инвестировать в добычу частицу своего внимания, что в его мире было валютой куда более ценной, чем любая эмоция.

В обсерватории, в это же время, Лев стоял под ржавым куполом.

Арсений и доктор Вос обсуждали схемы проникновения, списки охраны, точки отключения энергии. Их голоса были приглушёнными, деловыми. А Лев смотрел в окуляр старого учебного телескопа, наведённого не в небо, а на стену. Он видел только размытое пятно штукатурки.

«Они говорят о „хранилище“, „образцах“, „протоколах“. Они говорят о моей тоске, как о вещи. Как о диске с данными, который можно стереть или скопировать. А что, если, вернув её, я перестану быть Лаконисом? Что, если я снова стану тем мальчишкой, который так сильно и неправильно тосковал обо всём на свете, что согласился на нож? Кто я тогда буду? И кто решит – Арсений, Вос, Гнедой… или я?»

В кармане его нового телефона лежал отключённый чип от старого. Последняя нить к прошлой жизни. Он ещё не решил, выбросить его или оставить. Так же, как не решил, что делать с призраком самого себя, запертым в какой-то пробирке в подземелье ИПК.

Тишину обсерватории вдруг прорезал далёкий, едва слышный высокочастотный писк, похожий на комариный. Все трое замолчали, встрепенувшись. Арсений подошёл к монитору, подключённому к датчикам периметра. – Птица? – тихо спросила Вос. – У нас тут птицы не летают, – так же тихо ответил Арсений, увеличивая картинку с одной из камер. На экране, среди ночных ветвей, на секунду мелькнул и исчез крошечный красный огонёк. Светодиод. – Это не птица. Это дрон-жучок. Сканирующий. Они уже здесь. Прощупывают периметр.

Лев оторвался от телескопа. Он почувствовал не страх, а странное облегчение. Ожидание кончилось. Выбор, который он не успел сделать за них, теперь сделает за него сама ситуация. Кольцо сжималось. Игра в прятки подходила к концу. Скоро придётся либо стрелять, либо договариваться. А у него на руках не было ни оружия, ни слов. Только чужая вина, собственное прошлое в пробирке и ненадёжный дар, который был всего лишь симптомом старой раны.

Он посмотрел на своих союзников – покалеченного создателя системы и холодного стратега сопротивления. Они ждали его решения. И в этой тишине, нарушаемой лишь писком чужих машин, Лев впервые ясно понял: чтобы выжить, ему предстоит не бежать от своего прошлого, а ворваться в самое его пекло и отвоевать себя. Даже если это будет последнее, что он сделает.

Глава 5. Периметр и пробирка.

5.1. «Совещание в осаде»

В подкупольном помещении обсерватории пахло озоном от древних генераторов и пылью, взметнувшейся с пола после резких движений. На единственном столе лежала схема периметра, на которую Арсений наносил красные метки – места предполагаемых датчиков и маршруты патрулей дронов, вычисленные по их редким пискам.

– Они не штурмуют, – тихо сказал Арсений, не отрываясь от карты. – Они инкапсулируют. Ставят метки. Через шесть-восемь часов, когда смена наблюдения сменится и алгоритмы подтвердят отсутствие активных попыток прорыва, они предложат сделку. Или применят усыпляющий газ. У них стандартный протокол изоляции малочисленных групп.

Доктор Вос, кутаясь в платок, смотрела в черное стекло монитора, отражавшее её лицо. – Гнедой не будет торопиться. Он получил то, что хотел: локализацию и подтверждение, что я с вами. Теперь его цель – не взять, а понять конфигурацию нашей ячейки. Он будет ждать, пока мы сами не начнем действовать. Наше действие – его информация.

Лев стоял в стороне, прислонившись к холодному корпусу телескопа. Он слушал, но мысли его были где-то в другом измерении – в пробирке с молочно-мутной жидкостью, которую он представлял где-то в подземелье ИПК. – А если мы дадим им то, чего ждут? – голос его прозвучал хрипло. – Что именно? – обернулся Арсений. – Действие. Но не побег. Контрпровокацию. Они ждут, что мы попытаемся прорвать периметр в самом слабом месте. Значит, слабое место будет специально для нас подготовлено. Ловушка в ловушке.

Арсений медленно кивнул, в его глазах мелькнул холодный, почти машинный интерес. – Продолжай. – Они ждут, что мы побежим по горизонтали, к границе. Значит, самое неожиданное – движение по вертикали. Вниз. Не наружу, а внутрь. Мы не будем ломиться в их дверь. Мы попросимся в их лифт. А пока они будут с апломбом проводить нас в камеру, мы, как тихий вирус, проскочим в служебную строку кода их протокола. Мы используем их главное оружие – предсказуемость – как троянского коня.

Вос посмотрела на него с новым, оценивающим вниманием. – Вы говорите как оперативник. Не как архивариус. – Я говорю как человек, который только что узнал, что его жизнь – это медицинский протокол, – отрезал Лев. – Когда всё, что ты о себе знал, – ложь, остаётся только логика игры. И у меня вопрос, доктор. Где в ИПК хранятся образцы «Зондажа»? Не просто в каком хранилище. В каком состоянии? Их изучают? К ним есть доступ?

– Есть… старый сектор «Депо-7». На глубине. Там хранятся материальные доказательства неудачных экспериментов. Физический доступ сложен, но цифровой… данные дублируются на сервер «Кронштадт». К нему есть удалённый доступ через терминалы в кабинетах высшего руководства. В том числе… в кабинете моего бывшего заместителя, который сейчас курирует программу «Ледышка».

– Значит, чтобы стереть данные, нужен физический вход. А чтобы понять, что именно стирать… нужен доступ к терминалу. – Лев замолчал, осознавая чудовищность плана, который вызревал у него в голове.