Инвентаризация

– Вам нужен ответ сейчас? – спросил Лев, покупая время.

– Нет, – мягко сказал Гнедой. – Вам дадут цикл на размышление. Двенадцать часов в вашем субъективном времени. Затем стена перед вами станет прозрачной. Слева вы увидите карандаш и лист бумаги. Справа – красную кнопку. Напишите согласие – начнётся процесс реклассификации. Нажмите кнопку – будет запущен протокол ликвидации для вас и передачи Арсения. Выбор, как видите, есть всегда. Спите хорошо. То, что сможете.

Связь прервалась.

Лев остался один в тишине, которая теперь гудела от тяжести выбора. Они снова поставили его в пробирку. Но на этот раз реакцию – согласие или отказ – он должен был поставить себе сам. И этот выбор определял не только его судьбу, но и судьбу тех, кто стал для него… чем? Союзниками? Друзьями? Единственными точками отсчёта в мире, где стёрты все координаты.

Темнота сгущалась, становясь физическим давлением на виски. Двенадцать часов. Вечность в «Клиновидном».

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЖЁЛТЫЙ (ПЕРЕОЦЕНКА) Дата/Время: [Субъективное время сектора "Клиновидный" приостановлено] Сектор: Изолятор "Клиновидный". Объекты: Лямбда, "Архитектор", "Садовник". Событие: Внесено предложение Совета Кураторов (Протокол "Феникс") объекту Лямбда. Цель: реклассификация из "аномалии-угрозы" в "ресурс-аналитик". Статус: Предложение на стадии рассмотрения объектом. Ожидание решения. Примечание: Показатель стабильности объекта Лямбда сохраняется на уровне >90%, несмотря на сенсорную депривацию и психологическое давление. Признак исключительной адаптивности. В случае принятия Протокола "Феникс", объект подлежит переводу в сектор "Теоретик-2" под персональный надзор куратора Гнедого. Передача завершена. Следующее обновление по факту выбора объекта.

Глава 7. Выбор и вектор.

7.1. «Арифметика предательства»

Двенадцать часов в «Клиновидном» – это не время. Это состояние. Лев застрял в чистой математике морального выбора, где все слагаемые были ужасны, а сумма всегда сводилась к нулю или минус бесконечности. Проклятие его „стабильности“ было в том, что она не давала сломаться, а заставляла смотреть на эту арифметику с мучительной, лабораторной ясностью.

Согласие. Предать память о «Зондаже», став его тенью. Дать Системе инструмент для анализа своей же ошибки, что неизбежно приведёт к созданию новых, более изощрённых «Ледышек». Спасти Арсения от участи подопытного, а Вос – от чувства вины за его гибель. Стать полезным вирусом в организме ИПК. Шанс на саботаж изнутри? Ничтожен. В лучшем случае – стать костылём для системы, которая будет хромать, опираясь на тебя, но хромать в нужном ей направлении. Они будут следить. Они уже видят его микродвижения.

Отказ. Сохранить чистоту жеста. Умереть, зная, что не согнулся. И обречь Арсения на ломку в чужих лабораториях. Превратить Вос в соучастницу двойной смерти. Отдать Гнедому полную победу и доказательство того, что даже аномалии ломаются под грубым давлением. Никакого будущего. Только принцип.

Он перебирал варианты, как уравнения, и все они сводились к нулю или минус бесконечности. Его «стабильность» была проклятием – она не позволяла уйти в истерику или ступор, а заставляла с холодной, мучительной ясностью видеть все последствия.

За час до окончания цикла голос вернулся. Но это был не Гнедой и не синтезатор.

– Они слушают, – прошептал голос. Тихий, сдавленный, полный статики. Голос Арсения, но не запись. Прямой эфир из его капсулы. – Я нашёл… щель в подавлении. Голосовые связки. Три секунды. Слушай. Есть третий путь. Не их и не наш. Вектор.

Статика поглотила звук. Связь оборвалась. В тишине зазвучало лишь ровное, навязчивое жужжание – возможно, система глушения, возможно, кровь в ушах.

Вектор. Не „да“ или „нет“. Направление. Сила, у которой есть направление. Арсений предлагал не выбирать из их клеток, а снести стену, использовав их же алгоритм давления как таран.

Мысль ударила, как разряд. Он всё понял. Это была не арифметика. Это была геометрия.

7.2. «Игра в открытую»

Стена перед ним просветлела, как и обещали. Слева – карандаш и лист белой, неестественно гладкой бумаги, выдвинутые тонким манипулятором. Справа – та самая красная кнопка в прозрачном куполе.

В центре, за стеклом, появилась фигура Гнедого. Он сидел в кресле, скрестив ноги, и наблюдал. Его лицо было отражено в стекле, наложенным на лицо Льва – зловещий коллаж.

– Время конвертируется в решение, господин Лаконис, – сказал Гнедой. Голос звучал прямо в капсуле.

Лев медленно поднял руку. Он видел, как на мониторе у Гнедого ползёт кривая его физиологических показателей. Он взял карандаш. Бумага оказалась прочной, почти как пластик.

Он не стал писать «Согласен». Он начал рисовать. Чётко, с той самой машинной точностью, которую в нём когда-то развивали. Схему. Не «Зондажа». Схему логической ловушки. Дилемму узника, вывернутую наизнанку. Он графически изобразил два выбора Системы и провёл от них вектора – не к победе ИПК, а к системным коллапсам, к парадоксам, которые «оптимизация» не могла разрешить. В центре схемы он поставил точку и подписал: «Объект Лямбда. Катализатор неразрешимости».

Это была игра в открытую с разложенными на столе краплёными картами. Он показывал Гнедому, что знает их колоду наизусть, и что сама игра сфальсифицирована. Его ответ был не „да“ или „нет“. Его ответ был: „Ваша задача не имеет решения в данной постановке. Я – живое доказательство её некорректности. Ошибка в условиях.

Он закончил и отложил карандаш. Затем посмотрел прямо на Гнедого через стекло и ткнул пальцем не в кнопку и не в бумагу. Он ткнул в схему, в нарисованную точку «катализатора».

Тишина. Гнедой не моргнул. Его пальцы сложились в замок. На его лице боролись два чувства: ярость от наглого неповиновения протоколу и… непреодолимое, жгучее любопытство. Лев только что предложил ему новую, более сложную головоломку. И коллекционер в нём был сильнее оперативника.

– Вы отказываетесь от выбора, – наконец сказал Гнедой. Это не было вопросом. – Я предлагаю вам выбор, полковник, – голос Льва звучал ровно, металлически. – Или получить два сломанных инструмента (нас), или получить ключ к пониманию, почему ваши инструменты ломаются. Я – тот самый «почему». Вы можете меня уничтожить и продолжить ломать другие. Или можете попытаться понять. Рискните. Как коллекционер.

Это была высшая форма шантажа. Шантаж познанием.

Гнедой медленно поднялся. – Протокол «Феникс» приостановлен. Инициирую протокол «Диалогос». Объект Лямбда и объект «Архитектор» переводятся в сектор «Теоретик-2». Объект «Садовник» остаётся в «Клиновидном» как гарантия… конструктивности диалога. – Он сделал паузу, глядя на Льва. – Вы получили своё направление, господин Лаконис. Надеюсь, вы понимаете, куда оно ведёт.

– В центр лабиринта, – ответил Лев. – Туда, где сидит Минотавр.

Стекло снова стало матовым. Льва окутала белая, безвкусная пена, усыпляя для транспортировки. Последним ощущением перед тем, как белая пена сомкнулась над глазами, был вкус. Сладковатый, как прокисший компот. Запах кондиционера из его старого кабинета в ПБА. Круг замкнулся. Вектор был задан. Теперь надо было двигаться, помня вкус этой тоски – своей и чужой.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: СИНИЙ (ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ) Дата/Время: [Субъективное время восстановлено] Сектор: «Клиновидный» > «Теоретик-2». Событие: Объект Лямбда предоставил нестандартный ответ на ультиматум Протокола «Феникс». Ответ классифицирован как «когнитивная диверсия высокой сложности». Решение: Куратор Гнедой инициировал Протокол «Диалогос» (исследование через симбиоз). Объекты Лямбда и «Архитектор» переведены в сектор совместного анализа. Объект «Садовник» остается в изоляторе как обеспечивающий актив. Статус: Эксперимент продолжается. Наблюдение усилено. Ожидается генерация новых данных об природе «стабильной аномалии».

Глава 8. Теоретик- 2.

8.1.  «Золотая клетка с видом на бездну»

«Теоретик-2» оказался не камерой, а стерильным, просторным кабинетом-лабораторией. Панорамное окно (голограмма? бронестекло?) показывало вид на ночной город – или его идеальную симуляцию. Всё было выдержано в светлых, успокаивающих тонах… На столе стояли две чашки с идеальным, парящим над ними кофе. От него пахло дорого и бездушно – как от рекламы счастья.

Вос уже была там. Она сидела, кутаясь в просторный серый халат, и смотрела на город. Её лицо было маской ледяного спокойствия, но в уголках глаз таилась глубокая, всепонимающая усталость.

– Они сказали, ты предпочёл диалог, – сказала она, не поворачиваясь. – Умно.

– Не диалог. Дилемму. Они выбрали более сложную головоломку, – поправил Лев. – А залог – Арсений.

– Я знаю, – она закрыла глаза. – Знаю.

Вос кивнула. Она всё поняла без слов. – Чего он хочет? Пошагового восстановления «Зондажа»? – Нет. Он хочет понять принцип. Почему ты, создав систему, взбунтовалась. Почему я, будучи её продуктом, действую против неё. Он ищет формулу бунта, чтобы исключить её из следующих уравнений.

Дверь бесшумно отъехала. Вошёл Гнедой, без охраны. В руках он нёс планшет. – Комфортные условия? – спросил он, как хозяин, показывающий гостям апартаменты. – Вид, согласитесь, умиротворяющий. Способствует когнитивным процессам.

– Где Арсений? – сразу спросила Вос. – В целости и сохранности. Его показатели стабильны. Пока вы сотрудничаете, его режим содержания будет… щадящим. – Гнедой положил планшет на стол. На экране была схема – та самая, что нарисовал Лев, но уже оцифрованная, с комментариями аналитиков ИПК. – Ваша «диверсия» вызвала живейший интерес. Вы предполагаете, что система, стремящаяся к оптимизации, порождает внутренние противоречия, которые сама же не может разрешить. Любопытно. Докажите.

8.2.  «Реконструкция призрака»

Работа началась. Это была самая изощрённая пытка – интеллектуальная. Их заставляли реконструировать призрак «Зондажа». Не формулы (их Вос, к её же муке, помнила с фотографической точностью), а контекст. Почему были выбраны такие параметры подавления? Какие этические обоснования были отвергнуты? Какую «человечность» они пытались сохранить, создавая «сапиенса»?

Лев выступал в роли живого доказательства. Его анализировали на каждом шагу. Когда Вос описывала целевые показатели эмоционального отклика, к Льву подключали датчики и показывали шокирующие образы, проверяя пороги. Он сидел, неподвижный, описывая свои ощущения сухим, терминологическим языком: «Стимул категории А вызывает вегетативную реакцию, оцениваемую в 0.3 балла по шкале отторжения. Сознательная эмоциональная оценка – нулевая».

Он видел, как Вос сжимает кулаки под столом, и как сухожилия на её запястье вытягиваются тонкими, тетивно-напряжёнными струнами. Она глотала не ком, а целую глыбу немой вины, и это было видно по движению её горла. Они воссоздавали не эксперимент. Они воссоздавали момент грехопадения науки.

Гнедой наблюдал за этим, как режиссёр. Его интересовали не данные, а моменты разрыва. Когда Вос не выдерживала и её голос дрожал. Когда Лев, описывая свою внутреннюю пустоту, делал микроскопическую паузу. Эти моменты Гнедой отмечал в своём планшете. Он коллекционировал боль как феномен.

– Вы оба – сбой, – как-то раз заявил он, откладывая планшет. – Доктор Вос – сбой лояльности. Господин Лаконис – сбой предсказуемости. Меня интересует, передаётся ли этот сбой. Может ли аномалия заражать?

8.3.  «Зараза»

Ответ пришёл неожиданно. В одну из сессий Гнедой привёл молодого стажёра – девушку с пустым, послушным лицом «сапиенса» нового поколения. Её задача была – фиксировать процесс.

Лев и Вос вели свою обычную дуэль с прошлым. Вос, говоря об одном из самых жёстких решений по подавлению страха, вдруг замолчала, а затем тихо сказала: – Я тогда думала, что создаю солдата для чужих войн. Оказалось, я создавала тюремщика для его собственной души.

Это была не часть протокола. Это был аффект. Чистая, незапланированная человеческая боль.

Стажёрка, монотонно печатавшая, вдруг – на слове „тюремщика“ – пропустила букву. Её палец завис над клавиатурой на долю секунды дольше, чем того требовал ритм. Она не подняла глаз, не изменила выражения лица. Сбой был микроскопическим. Сбой в ритме. Но Гнедой заметил. Он замечал всё, что выбивалось из ритма.

Его глаза сузились. Он не сказал ни слова. Но в конце сессии стажёрка была удалена. Больше её не приводили.

Лев поймал взгляд Вос. В нём было понимание. Они только что увидели доказательство. Их «сбой» был заразен. Для системы, построенной на предсказуемости, даже крошечная искра непрограммируемого отклика была угрозой. Они сами были «Зондажем» нового типа – вирусом сознания.

В ту ночь, оставшись одни в своём общем пространстве (их не разлучали, понимая ценность их взаимодействия), Вос сказала: – Он не даст нам уйти. Никогда. Мы для него теперь не объекты, а инкубатор. Он будет выращивать на нас новые гипотезы контроля, пока мы не иссякнем. – Значит, надо иссякнуть с пользой, – ответил Лев, глядя на голограмму города. – Мы не можем сбежать из клетки. Но мы можем показать тем, кто смотрит на неё снаружи, что внутри – не рай.

Он подошёл к интерфейсу, который позволял им запрашивать литературу. И начал вводить запрос. Не по когнитивистике. По античной мифологии. По истории развития и крушения государств. По поэзии Серебряного века. Он запрашивал контекст, который система считала мусором. Вирус должен был мутировать.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЗЕЛЁНЫЙ (МОНИТОРИНГ) Дата/Время: [Данные текущие] Сектор: «Теоретик-2». Объекты: Лямбда, «Архитектор». Событие: Объекты приступили к фазе углублённого анализа в рамках Протокола «Диалогос». Зафиксированы продуктивные когнитивные интерференции (термин: «эмоциональный резонанс»). Данные представляют высокую ценность для отдела прогнозирования. Аномалия: Зафиксирован нестандартный паттерн запросов к внутренней библиотеке со стороны объекта Лямбда (запросы вне профиля). Паттерн анализируется на предмет скрытого семиотического кода. Статус: Эксперимент развивается по непредсказуемой траектории. Ценность активов возрастает. Меры контроля усилены.

Глава 9 Семантический вирус.

9.1.  «Поэзия как протокол»

Запросы Льва не блокировались. Система, запрограммированная на «оптимизацию», интерпретировала их как часть «нестандартного мышления» объекта Лямбда, что само по себе было ценные данные. Ему доставляли всё: трактаты, стихи, исторические хроники.

Лев и Вос начали новую игру. Они обсуждали предоставленные материалы не как заключённые, а как лекторы на тайном семинаре. Они разбирали строчки Мандельштама не на предмет ритма, а на предмет сопротивления забвению. Анализировали падение Рима через призму бюрократического окостенения – прямую параллель с ИПК.

– Вы понимаете, что нас слушают? – как-то спросила Вос, вслух разбирая, как метафора «небытия» у одного поэта соотносится с сенсорным голодом в «Клиновидном». – Именно поэтому, – ответил Лев. – Пусть слушают. Пусть их алгоритмы пытаются вычленить полезную информацию из дискурса о красоте и смерти. Это семантическая диверсия. Они ждут отчёта, а мы пишем стихи на бланках. Их алгоритмы будут вечно искать шифр в рифме, а найдут только тоску по иному небу.

Гнедой чувствовал подвох, но не мог его ухватить. Данные текли, аналитики трудились, пытаясь найти шифр, закономерность, угрозу. Они находили лишь глубокий, меланхоличный анализ человеческого духа. Это раздражало Систему, как нерешённая задача. Раздражало и… затягивало.

9.2.  «Незванный слушатель»

Однажды, во время их «лекции» о свободе воли в условиях тотального предопределения (на примере греческой трагедии), дверь открылась. Вошёл не Гнедой, а та самая молодая стажёрка. Её звали Лика. Она стояла с планшетом у груди, её лицо было по-прежнему пустым, но поза выдавала напряжённое внимание.

– Куратор Гнедой поручил мне зафиксировать тезисы о… детерминизме, – монотонно произнесла она.

Вос и Лев переглянулись. Это была проверка. Или возможность.

Лев кивнул и продолжил, но теперь его речь была обращена не в абстрактное «окно наблюдения», а к ней. Он говорил о выборе, который делается не разумом, а чем-то иным. О том, что даже запрограммированный механизм может дать сбой, если в него заложен парадокс. Он смотрел на Лику, ища в её глазах хоть какую-то искру.

Она записывала. В конце, собираясь уходить, она на секунду задержалась. – Вопрос для уточнения протокола, – сказала она тем же ровным, учебным голосом. – Если система декларируется как совершенная, каков генезис внутреннего парадокса? Требуется устранение терминологической неточности.

Вопрос был задан бесстрастно, как учебный. Но сам факт вопроса был взрывом. «Сапиенсы» не спрашивали «откуда». Они спрашивали «как устранить».

– Парадокс – не ошибка в вычислениях, тихо ответила Вос. – Это свидетельство неполноты исходных данных. Трещина не в исполнении, а в замысле. Система, исключающая парадокс, исключает часть реальности. Это не сила. Это слепота.

Лика ничего не сказала. Она ушла. Но в воздухе повисло напряжение нового качества. Вирус находил нового носителя.

9.3.  «Провал протокола»

Кризис наступил через неделю. Гнедой, изучив горы бессмысленных, с точки зрения безопасности, данных, пришёл взбешённый.

– Вы транжирите ресурсы Системы на интеллектуальный онанизм! – его бархатный голос лопнул, как дорогая, но плохо склеенная ваза, обнажив осколки голой злобы. – Этот поток сознания, эта… поэзия! Где анализ? Где чёткие схемы? – Вы просили понять принцип бунта, – спокойно сказал Лев. – Бунт не описывается схемами. Он описывается стихами, которые читают в тюремных камерах. Вы хотели формулу? Её нет. Есть только история. И мы её вам поставляем. Вы сами этого хотели.

Гнедой замер. Он попал в ловушку собственного протокола. «Диалогос» подразумевал свободный обмен. Он не мог запретить им думать вслух. А их мышление было оружием, против которого у ИПК не было антивируса – потому что оно не было вредоносным кодом. Оно было альтернативной операционной системой.

– Хорошо, – прошипел он. – Играете в смыслы? Пожалуйста. Завтра мы меняем условия. Вы получите нового собеседника. И если ваша «зараза» на него не подействует… объект «Садовник» будет переведён в программу активного тестирования. Ваше время поэзии закончилось. Начинается тест на эффективность.

Он вышел, оставив их в холодной тишине стерильного кабинета.

– Кого он приведёт? – спросила Вос, и в её голосе впервые зазвучал страх не за себя. – Самого защищённого, – предположил Лев. – Того, кого нельзя заразить. Идеального продукта. Чтобы доказать, что наша аномалия – локальна, а система – незыблема.

Они оба поняли, что следующая встреча будет последней битвой. Не за побег. За правду об их поражении. Если их вирус не сработает, всё было напрасно. И Арсений станет платой за их интеллектуальное тщеславие.

Лев подошёл к окну-голограмме. Ночной город сиял фальшивым, безупречным светом. – Нужно подготовить не аргумент. Нужно подготовить зеркало. Но не простое. Треснувшее. Чтобы тот, кто придёт, увидел в нём не наше отражение, а своё – разломанное на несколько нестыкующихся частей. И зазор между ними. Ту самую пустоту, которую он пришёл в нас заткнуть.

Вос медленно кивнула. Они оба знали, кто, скорее всего, придёт. Тот, кто курирует «Ледышку». Бывший заместитель Вос. Человек, который не задаёт вопросов «откуда». Он их устраняет.

Битва за душу стажёрки Лики была выиграна. Война за душу системы – только начиналась.

СЛУЖЕБНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ СИСТЕМЫ ИПК | ПРИОРИТЕТ: ЖЁЛТЫЙ (ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ФАЗА) Дата/Время: [Завтра, 09:00] Сектор: «Теоретик-2». Событие: Запланирована финальная сессия Протокола «Диалогос» с привлечением внешнего эксперта – куратора Программы «Ледышка» (код: «Логик»). Цель: Валидация или опровержение гипотезы о «контагиозности» аномалии объектов Лямбда/«Архитектор». Тест на устойчивость системы к семантическим диверсиям. Ставка: В случае успеха (устойчивость «Логика») объект «Садовник» переводится в программу «Глубокая обработка». В случае неуспеха (зафиксировано влияние) Протокол «Диалогос» получает статус критически опасного и подлежит свёртыванию вместе с активами. Статус: Все системы готовы. Наблюдение будет вестись на уровне ядра.

Глава 10. Логик.

10.1. «Подготовка к вскрытию»

В «Теоретике-2» воцарилась тишина иного порядка. Прежняя – была тишиной лабораторного ожидания. Новая – стала тишиной операционной перед началом сложнейшей, бескровной ампутации души. Её нарушали лишь тихие щелчки интерфейса, через который Лев и Вос в последний раз просматривали доступные им досье.

На экране мелькала не фотография, а цифровой профиль: Куратор Программы «Ледышка». Кодовое имя: «Логик». Ни возраста, ни пола, ни реального имени. Только данные: коэффициент рациональности 99.98%, устойчивость к семантическим диверсиям – максимальная по шкале, участие в успешной нейтрализации семи «эмоциональных очагов сопротивления». Его текстовые отчёты, которые они успели скачать, были шедеврами выхолощенной ясности. Описывая уничтожение подпольной типографии, где печатали стихи, он заключил: «Устранён источник неконтролируемого генератора многозначных контекстов. Риск рекурсивного заражения смыслом – сведён к нулю».

– Он не придёт нас переубеждать, – тихо сказала Вос, отводя взгляд от экрана. – Он придёт нас каталогизировать. Как патологоанатом. Его задача – подтвердить, что наш «вирус» – это локальный шум, погрешность измерения, а не системная угроза. И после этого… – Она не договорила, но взгляд её был красноречивее любых слов. Они оба думали об Арсении.

Лев сидел неподвижно, глядя на пустую стену, где скоро должна была появиться голограмма собеседника. Он не повторял аргументы. Он искал не слабость «Логика». Он искал парадокс в его силе. Безупречная логика – это замкнутая система. А в замкнутой системе, как учили его Стругацкие, рано или поздно возникает энтропия. Бессмысленность.

– Он боится поэзии, – наконец произнёс Лев. – Не как информации. Как явления. Поэзия – это алгоритм с открытым кодом, результат которого непредсказуем для внешнего наблюдателя. Она доказывает неполноту любой формальной системы. Его задача – доказать обратное. Что он – и есть завершённая система. Нам нужно просто… показать ему дверь, в которую он сам никогда не заглядывал.

– Какую дверь? – Дверь в его собственный протокол. «Ледышку». Холодную, эстетизированную жестокость. Спросим его: если жестокость доведена до идеала и лишена аффекта – остаётся ли в ней смысл? Или это просто белый шум в форме кости?

Вос медленно кивнула. Это была не атака. Это было вскрытие предпосылки.

В комнате мягко пискнул сигнал. На стене зажглась голограмма подключения. Сеанс начинался.

10.2. «Диалог с совершенным инструментом»

Он появился не как голограмма в полный рост, а как нейтральный, слегка мужской голос и текущий строкой текст на тёмном экране. Экономия ресурсов. Лишние визуальные данные – помеха.

– «Логик»: Начало сессии 10.03. Объекты: Лямбда, «Архитектор». Цель: верификация устойчивости системы к речевым актам категории «многозначный контекст». Процедура: вопрос-ответ. Первый вопрос к объекту Лямбда. Ваша деятельность в секторе «Теоретик-2» классифицирована как «семантическая диверсия». Дайте определение данной тактике с точки зрения её целевой эффективности.

Голос был ровным, как гул трансформатора. В нём не было вызова, лишь констатация задачи. Лев почувствовал, как Вос замирает. Это была ловушка в первом же ходе. Ответить «это протест» – значит признать эмоциональный, иррациональный мотив, то есть подтвердить свою нелогичность. Дать сухое определение – значит играть на его поле.

– Семантическая диверсия, – начал Лев, имитируя стиль отчёта, – это введение в коммуникативный контур системы элементов, чья интерпретация требует выхода за рамки предустановленного алгоритма обработки. Целевая эффективность измеряется не прямым ущербом, а коэффициентом затраченных системных ресурсов на дешифровку при нулевом приросте полезных данных. Мы – не вирус, убивающий программу. Мы – бесконечно запускаемая процедура, потребляющая процессорное время.

На экране секунду ничего не было. Шла обработка.

– «Логик»: Признаёте ли вы, что данная деятельность иррациональна, так как не ведёт к достижению практических целей (освобождение, повреждение инфраструктуры)? – Практическая цель иррациональна, если система не признаёт её ценности. Ваша цель – стабильность. Наша цель – сложность. Это не иррациональность. Это конфликт парадигм. Вы спрашиваете крота, зачем он роет норы, когда на поверхности идеальный асфальт.