Двор Опалённых Сердец

Это не было благодарностью. Не было обещанием. Это было признанием. Между нами повисло что-то невысказанное — тяжёлое, важное. Я сглотнула, отвела взор.

— Просто переоденься, Оберон. И давай придумаем, что делать дальше, пока нас не нашли.

Он коротко, устало усмехнулся и начал доставать из пакета одежду. Я повернулась к окну, проверяя замок на раме. Потянулась, чтобы задвинуть щеколду повыше.

Резкая боль полоснула по плечу — жгучая, как удар раскалённым железом. Я зашипела сквозь зубы.

— Что? — интонация Оберона стала резкой. — Что случилось?

Я медленно опустила ладонь и посмотрела на пальцы. Они были мокрыми и липкими. Кровь.

— Ничего, — пробормотала я, но слова прозвучали неубедительно даже для меня. — Просто...

Оберон оказался рядом в два шага, несмотря на измождение. Развернул меня за плечо, его взор упал на футболку. На тёмное мокрое пятно, расползающееся по ткани.

— Укус, — произнёс он, и что-то холодное скользнуло в его словах. — Грим укусил тебя.

— Царапина. — Я попыталась отмахнуться, но конечность онемела, не слушалась. — Переживу.

— Нет. — Он покачал головой, янтарное сияние глаз потемнело. — Не переживёшь. Укусы гримов ядовиты. Медленно, но верно яд разъедает плоть, проникает в кровь... — Оберон замолчал, скулы напряглись. — Если не обработать правильно...

— Умру? — моя попытка пошутить прозвучала слабо.

Он не ответил. Просто смотрел на меня — долго, пристально — и в его взоре было что-то новое. Что-то похожее на беспокойство.

— Мы должны найти травника, — сказал он наконец. — Кого-то, кто знает о фейри. Кто может приготовить противоядие… И быстро.

Я сглотнула, и в горле пересохло.

— А где я найду чёртова травника, который лечит укусы мифических тварей? В Гугле забью «противоядие от грима рядом со мной»?

Уголки рта Оберона дрогнули — почти улыбка.

— Ведьма, — произнёс он. — Нам нужна ведьма.

— Конечно. — Я опустила веки, откинувшись на стену. — Ведьма. Почему бы и нет. Сегодня и так уже творится полная хрень.

Глава 4

Боль приходила волнами.

Сначала тупая, ноющая — как синяк, который только начинает наливаться цветом. Потом острая, жгучая, словно кто-то выжигал рану раскалённым железом. Я сжала зубы так сильно, что челюсть заныла, но стон всё равно вырвался — низкий, непроизвольный.

Оберон застыл, глядя на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то между беспокойством и... виной?

— Сними рубашку, — его интонация была ровной, командной, но в янтарных глазах плескалось что-то тёмное.

Я моргнула.

— Что?

— Рубашку снимай. — Он уже двигался к ванной, распахивая дверь. Звук льющейся воды. — Мне нужно осмотреть рану. Промыть её, пока... Пока не стало хуже.

Я хотела возразить. Сказать что-то едкое, циничное, защититься сарказмом, как всегда. Но жжение накатывало снова — резче, глубже — и слова застряли в горле.

Пальцы дрожали, когда я потянулась к краю футболки. Ткань прилипла к ране, и едва я попыталась её стянуть, острая боль пронзила плечо, как удар ножом. Я зашипела, и мир на секунду затуманился.

— Стой. — Оберон вернулся, держа в ладонях мокрое полотенце. — Не дёргай. Ткань пропиталась кровью — если резко потянешь, откроешь рану ещё сильнее.

Он опустился на колени передо мной — плавно, несмотря на дрожь в ногах, — и его лицо оказалось на уровне моего. Золотистый взор встретился с моим, и в нём читалось напряжение, которого я не видела раньше. Не страх. Скорее... сосредоточенность хищника, знающего: одно неверное движение, и добыча ускользнёт.

Только я не была добычей. Или была?

— Это будет больно, — предупредил он, поднимая руку с полотенцем.

— Ты думаешь, я не в курсе? — огрызнулась, но интонация прозвучала слабее, чем хотелось.

Уголки его рта дрогнули. Потом Оберон прижал мокрое полотенце к краю футболки, там, где ткань слиплась с кожей. Холод обжёг, я втянула воздух сквозь зубы, пальцы вцепились в край кровати. Оберон работал молча, неспешно отделяя ткань, сантиметр за сантиметром. Его пальцы были удивительно нежными — лёгкие прикосновения, почти невесомые, но каждое отзывалось вспышкой боли в плече. Я чувствовала тепло его дыхания на своей коже, запах — лесной, земляной, с примесью чего-то пряного, что заставляло мой мозг путаться.

Надо сосредоточься на боли. Не на нём. Не на том, как близко он сидит. Не на том, как его пальцы скользят по коже...

— Почти, — пробормотал он хрипло. — Ещё немного.

Последний рывок — и футболка соскользнула с плеча.

Я посмотрела вниз. И пожалела. На плече зияла рваная рана. Кожа вокруг почернела, вздулась, покрылась тонкой сеткой тёмных вен, расходящихся от центра, как корни мёртвого дерева. Из глубины сочилась не кровь — что-то более густое, тёмное, с маслянистым блеском. И запах...

Господи. Запах.

Гниль. Разложение. Что-то химическое и едкое, что заставляло глаза слезиться. Желудок свело. Я отвернулась, зажав рот ладонью.

— Не смотри. — Оберон перехватил моё лицо. Его ладонь легла на мою щеку — большая, горячая, шершавая от мозолей. — Смотри на меня. Только на меня.

Его взгляд впился в мой — яркий, немигающий, как у хищника, который не отпустит, пока жертва не успокоится.

Я сглотнула, кивнула. Он убрал руку и вернулся к ране.

Полотенце снова и снова стирало тёмную жидкость, но она продолжала сочиться, как будто что-то внутри раны отказывалось останавливаться. Оберон работал молча, губы сжаты в тонкую линию. Я видела напряжение в его скулах, в линии челюсти. Пальцы дрожали — едва заметно, но я замечала.

— Дело плохо? — спросила я, и голос прозвучал глуше, чем хотелось.

Он не ответил сразу. Просто продолжал промывать рану, снова и снова. Потом выдохнул — долго, устало.

— Да, — произнёс он наконец. — Плохо.

Молчание легло между нами — тяжёлое, давящее.

— Сколько у меня времени? — Я заставила себя говорить ровно, будто обсуждали погоду, а не мою смерть.

Оберон поднял взгляд. В золотых глазах плескалось что-то тёмное.

— День. Может, два. Яд гримов медленный, но неумолимый. Сначала жжение. Потом жар. Галлюцинации. — Он замолчал, и мышца дёрнулась на его челюсти. — Потом плоть начинает гнить изнутри. Ты будешь чувствовать, как она разлагается. Как отваливается кусками. И будешь в сознании до самого конца.

Мороз пробежал по позвоночнику.

— Прекрасно, — выдавила я, стараясь сохранить голос ровным. — Просто чертовски прекрасно.

Его рука легла на моё колено — тяжело, уверенно.

— Мы найдём ведьму, — сказал Оберон, и в голосе не было сомнений. Только холодная, абсолютная уверенность. — Я не дам тебе умереть, Кейт Морроу.

Что-то сжалось в груди. Я посмотрела на Оберона — на янтарный взор, полный решимости, на сжатую челюсть, на руку, всё ещё лежащую на моём колене. Тёплую. Тяжёлую. Реальную.

— Почему? — вырвалось прежде, чем я успела остановиться. — Ты едва меня знаешь. Я... я просто смертная девчонка, которая схватила тебя за член в коридоре и дала электрошокером. Не самое впечатляющее знакомство.

Его губы дрогнули.

— Ты спасла мне жизнь, — произнёс он просто. — Вытащила меня из клетки. Защитила от гримов. Украла для меня машину и одежду. — Золотые глаза сверкнули чем-то опасным. — И ты единственная, кто не смотрел на меня, как на сломанную вещь. Как на жалкого падшего короля. Ты смотрела на меня, как на равного.

Безмолвие затянулось. Я не знала, что ответить.

Его рука скользнула с моего колена, и он поднялся — осторожно, с трудом. Пошатнулся. Я инстинктивно протянула руку, поймала его за запястье.

— Эй. Ты в порядке?

Оберон посмотрел на мою ладонь, потом на моё лицо. И усмехнулся — устало, почти горько.

— Нет, — признался он. — Я падший король без силы, без магии, в мире, который я не понимаю. Моё тело мне не подчиняется, меня преследуют твари, которые хотят убить. — Он замолчал, и в его глазах мелькнула уязвимость. — Но я всё ещё жив. Пока. — Его взгляд задержался на моём. — И ты тоже.

Что-то тёплое разлилось в груди. Я кивнула, отпуская его руку.

— Ладно. Тогда давай останемся живыми вместе. — Я поднялась с кровати, пошатнулась, и гипс напомнил о себе тупой болью. — Но для этого нам нужна твоя чёртова ведьма. — Я повернулась к нему, встречая его взгляд. — И побыстрее.

Он кивнул.

— Тогда нам нужно найти... — Он запнулся, подбирая слово. — Места силы. Узлы, где границы между мирами истончаются. Ведьмы всегда селятся рядом с ними.

Я уставилась на него.

— Места силы. Узлы. — Потёрла лицо ладонью. — Как я, блядь, должна это искать? У меня нет магического GPS.

Его губы изогнулись в улыбке.

— А у тебя есть этот... как вы его называете... — Он махнул рукой. — Интернет.

***

Двадцать минут спустя я сидела на кровати, уставившись в экран дешёвого телефона.

Пальцы порхали по клавиатуре — быстро, методично. Годы взлома чужих серверов научили меня находить информацию в самых неожиданных местах.

— Окей, — пробормотала я, прокручивая результаты поиска. — Ведьмы. Маги. Оккультные магазины. — Я фыркнула. — Половина из них — шарлатаны, продающие ароматические свечи туристам. Но есть пара мест, которые выглядят... интересно.

Оберон сидел на противоположной кровати, натягивая украденные джинсы. Движения были неловкими, осторожными — мышцы всё ещё отказывались полностью слушаться. Я старалась не смотреть на то, как ткань облегала его бёдра, как мышцы на животе перекатывались под бронзовой кожей.

Сосредоточься, Кейт. Ты умираешь. Сейчас не время пялиться.

— Что ты нашла? — спросил Оберон, натягивая чёрную футболку через голову.

— Магазин на окраине. «Лунный свет и тени». — Я открыла вкладку с отзывами. — Владелица — женщина по имени Морриган Блэквуд. Судя по комментариям, она... — Я замолчала, читая. — ...цитирую: «психованная старая карга, которая выгнала меня из магазина за то, что я попросил любовное зелье».

Оберон усмехнулся.

— Звучит многообещающе.

— Другой отзыв: «Она назвала меня идиотом и сказала, что мои чакры забиты дерьмом. Никогда больше туда не пойду». — Я подняла взгляд. — Определённо она ведьма. Или просто мизантроп с плохим характером.

— Мизан... что?

— Человеконенавистник, — пояснила я, не отрывая взгляда от экрана. — Тот, кто терпеть не может людей… Как ты, в общем, — добавила я с невинной улыбкой.

Его глаза сверкнули.

— Я не ненавижу смертных, просто признаю очевидное — вы слабы, недолговечны и чрезмерно эмоциональны… Это не презрение. Это факт.

— Ага. — Я захлопнула телефон. — Значит, у вас с этой ведьмой уже что-то общее. Может, подружитесь.

— Восхитительная перспектива, — проворчал Оберон, натягивая футболку.

— В нашей ситуации, — поднялась я с кровати, схватив куртку, — я готова искать помощи у любого человеконенавистника, который хотя бы притворяется, что знает магию. Даже если у него характер похуже твоего.

Боль в плече вспыхнула острее, и я зашипела сквозь зубы. Оберон оказался рядом за секунду — рука легла на мою здоровую руку, удерживая.

— Ты не можешь вести машину, — проговорил он ровно. — Тебе больно. Руки дрожат.

— Ты не умеешь водить, — возразила я.

— Научусь.

Я уставилась на него.

— Ты серьёзно?

Его взгляд сверкнул.

— Абсолютно. Ты сказала — это просто железная коробка, которая движется, когда нажимаешь на педали. — Он пожал плечами. — Я управлял боевыми конями, драконами, грифонами. Справлюсь с вашей примитивной повозкой.

Я открыла рот. Закрыла. Покачала головой.

— Господи, помоги мне. Ладно. Но если ты убьёшь нас обоих, я вернусь призраком и буду вечно портить тебе все оргазмы.

Его губы дрогнули.

— Договорились.

***

Оказалось, что управлять «примитивной повозкой» не так просто, как он думал.

Первые пять минут я провела, вцепившись в ручку над дверью, наблюдая, как Оберон пытается понять разницу между газом и тормозом. Машина дёргалась. Глохла. Ревела так громко, что я была уверена — мотор сейчас взорвётся.

— Мягче! — заорала я, когда мы чуть не врезались в мусорный бак. — Педаль нажимай мягче!

— Она не слушается! — рявкнул Оберон в ответ, выкручивая руль. Машина резко свернула, шины взвизгнули. — Эта тварь живёт своей жизнью!

— Потому что ты давишь на газ, как будто пытаешься её убить!

— Может, я и пытаюсь! Она заслужила!

Я закрыла глаза, прижав ладонь ко лбу.

Я умру. Не от яда. От автокатастрофы, которую устроит бессмертный идиот.

Но постепенно он начал понимать. Движения стали плавнее. Машина прекратила дёргаться. Мы выехали на главную дорогу, и Оберон даже умудрился влиться в поток, не устроив аварию. Я осторожно разжала пальцы на ручке.

— Неплохо, — призналась. — Для первого раза.

Его губы изогнулись в довольной усмешке.

— Я же говорил. Грифоны куда сложнее.

Я фыркнула, но не стала спорить.

Город плыл за окном — тусклые огни, мокрые улицы, редкие прохожие под зонтами. Дождь барабанил по крыше машины, монотонный и успокаивающий. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Боль пульсировала в плече — глубокая, жгучая, с каждым ударом сердца накатывающая сильнее. Чувствовала жар, растекающийся по руке, ползущий к груди. Тошнота подступила к горлу.

Не сейчас. Только не сейчас. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

— Кейт, — голос Оберона вырвал меня из забытья.

Я открыла глаза. Мы остановились перед небольшим зданием — старый дом, переделанный под магазин. Вывеска над дверью: «Лунный свет и тени». Витрина затянута тёмными шторами. Внутри тускло мерцал свет.

— Мы здесь, — бросил Оберон, глядя на меня. — Ты можешь идти?

Я кивнула, хотя голова кружилась.

— Конечно.

Он не поверил — я видела это в его взгляде. Но не стал спорить.

Мы вышли из машины. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвил. Я сделала шаг, пошатнулась. Оберон поймал меня за локоть — крепко, уверенно.

— Держись за меня, — приказал он.

— Ты сам едва стоишь на ногах, — возразила я, но рука всё равно легла на его плечо.

Мы дошли до двери вдвоём — не торопясь, опираясь друг на друга. Два раненых идиота, которые отказывались сдаваться.

Я толкнула дверь. Колокольчик над входом звякнул — резко, пронзительно. Внутри пахло травами. Сушёной лавандой, шалфеем, чем-то терпким и горьким, что щекотало ноздри. Полки тянулись вдоль стен, заставленные банками, бутылками, связками сушёных растений. Свечи мерцали в углах, отбрасывая танцующие тени на потолок. В центре, за прилавком, сидела женщина. Пожилая — лет шестьдесят, может, больше. Седые волосы, заплетённые в толстую косу. Острые черты лица, глубокие морщины у глаз. Сами глаза — тёмные, почти чёрные, холодные, как зимний лёд.

Она подняла взгляд, когда мы вошли. И застыла.

Я видела, как что-то изменилось в её лице. Мышцы напряглись. Губы сжались в тонкую линию. Взгляд скользнул по мне — быстро, оценивающе — потом переместился на Оберона. И остановился.

Безмолвие затянулось.

Женщина плавно поднялась со стула. Движения были осторожными, как у хищника, который оценивает угрозу.

— Нет, — сказала она. Голос был низким, хриплым, полным холодной ярости. — Убирайтесь. Сейчас же.

Я моргнула.

— Что? Мы только...

— Я сказала — убирайтесь! — Она шагнула вперёд, и воздух вокруг неё словно сгустился, стал тяжелее. — Я не обслуживаю фейри. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Оберон напрягся рядом со мной. Почувствовала, как его рука сжалась на моём плече.

— Мы пришли не для...

— Мне плевать, зачем вы пришли! — её голос стал громче, резче. Глаза полыхнули яростью. — Ты — фейри. Я чувствую твою вонь за километр. Запах Летнего Двора. Запах лжи, крови и предательства. — Она сплюнула на пол. — Убирайся из моего дома.

Молчание упало, как топор. Почувствовала, как Оберон окаменел рядом. Мышцы под моей рукой натянулись, как струны. Дыхание стало размеренным, контролируемым — слишком контролируемым.

— Послушайте. — Я шагнула вперёд, оказываясь между ним и ведьмой. — Я понимаю, что у вас... история. Но мне нужна помощь. Меня укусил грим. — Я сдернула куртку с плеча, обнажая почерневшую, вздувшуюся рану. — Яд уже в крови. Если вы не поможете, я умру. Через день. Может, меньше.

Женщина посмотрела на рану, её взгляд задержался на почерневшей коже, на тёмных венах, расходящихся от центра. Что-то дрогнуло в её лице. Потом оно снова окаменело.

— Не моя проблема, — бросила она холодно. — Ты связалась с фейри — сама виновата. Умри с ним. Может, хоть так мир станет чище.

Ярость вспыхнула во мне — горячая, ослепляющая.

— Да пошла ты! — рявкнула я, шагая вперёд. — Я не хотела ввязываться во всё это дерьмо! Я просто оказалась не в том месте не в то время! — голос сорвался, задрожал. — Я не хочу умирать. Не так. Не от чёртова яда, который сжирает меня изнутри!

Молчание.

Женщина смотрела на меня долго, пристально. В её глазах боролись эмоции. Гнев. Презрение. И что-то ещё. Что-то похожее на... жалость?

— Пожалуйста, — прошептала я, и последние остатки гордости рухнули. — Я умоляю. Помогите мне. Мне всего двадцать пять. Я не хочу гнить заживо.

Безмолвие растянулось в вечность. Потом женщина тяжело выдохнула.

— Чёрт, — пробормотала она, потирая переносицу. — Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Она повернулась к полкам, начала доставать банки — быстро, резко, со злостью, которая читалась в каждом движении.

— Я помогу тебе, — бросила она через плечо. — Но не ему. — Она ткнула пальцем в сторону Оберона, не оборачиваясь. — Он остаётся за порогом. Если зайдёт хоть на шаг дальше — клянусь, я спущу на него всё, что у меня есть. А у меня, поверь, девочка, есть чем его угостить.

Я обернулась к Оберону. Он стоял неподвижно, лицо окаменело. Янтарные глаза были холодными, пустыми. Но видела напряжение в скулах, в сжатых кулаках.

— Оберон... — начала я.

— Иди, — его голос был ровным, безэмоциональным. — Вылечись. Я подожду снаружи.

— Но...

— Иди, Кейт. — Он встретился со мной взглядом, и в золотых глазах мелькнуло что-то болезненное. — Ты нужна мне живой. Не мёртвой.

Что-то сжалось в груди. Я кивнула, не в силах говорить.

Оберон вышел. Дверь за ним тихо захлопнулась. Колокольчик жалобно звякнул. Морриган Блэквуд повернулась ко мне, держа в руках несколько банок и связку сушёных трав.

— Раздевайся, — приказала она. — До пояса. И садись вон туда. — Она указала на старое кресло в углу.

Я повиновалась — неловко стаскивая футболку. Холод обжёг кожу. Я опустилась в кресло, и старая кожа заскрипела подо мной.

Морриган подошла ближе, опустилась на колени рядом. Её пальцы — холодные, жёсткие — коснулись края раны, обвели почерневшую кожу.

— Обычная мазь не поможет, — выдохнула она, и в голосе звучала мрачная решимость. — Яд грима — это не просто отрава. Это проклятие. Живая тьма, которая пожирает плоть и душу. — Она посмотрела мне в глаза. — Его нужно выжечь. Вырвать. Заставить покинуть твоё тело.

Холод пробежал по позвоночнику.

— Как?

Она не ответила. Просто поднялась и начала расставлять свечи вокруг кресла — чёрные, толстые, пахнущие чем-то горьким и дымным. Зажгла их одну за другой. Пламя вспыхнуло — слишком ярко, слишком высоко, неестественного зеленоватого оттенка. Потом достала нож. Длинное изогнутое лезвие, покрытое рунами, которые пульсировали тусклым светом.

Моё сердце бешено забилось.

— Что ты собираешься делать? — голос прозвучал выше, чем хотелось.

Морриган начала растирать травы в ступке — резко, яростно. Запах усилился, стал удушающим. Она добавила что-то тёмное и маслянистое из бутылки без этикетки. Жидкость зашипела, задымилась.

— Яд нужно вызвать, — объяснила она, не поднимая глаз. — Дать ему форму. Материализовать. А потом — вырезать.

Желудок свело.

— Ты... ты хочешь вырезать его из меня?

— Я хочу спасти тебе жизнь, девочка. — Её чёрные глаза впились в мои. — Но если ты слишком труслива, чтобы вынести боль — дверь вон там. Иди и сдохни в канаве. Мне всё равно.

Ярость вспыхнула, перекрывая страх.

— Делай, — прошипела я сквозь зубы. — Давай, старая карга. Делай своё дерьмо.

Её губы дрогнули — почти улыбка.

— Вот и хорошо.

Она обмакнула пальцы в дымящуюся пасту и нанесла её на рану. Жжение началось мгновенно — острое, саднящее, как будто в плоть втирали битое стекло. Я зашипела, вцепилась в подлокотники. Морриган начала шептать. Слова были незнакомыми — древними, гортанными, полными силы, от которой воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым. Свечи вспыхнули ярче, пламя заплясало, отбрасывая безумные тени на стены.

И боль усилилась.

Не просто жжение. Это было... глубже. Словно что-то живое шевелилось под кожей, скребло когтями изнутри, пыталось вырваться. Я почувствовала, как яд отзывается на заклинание — пульсирует, извивается, борется.

— Что... что ты делаешь?! — задохнулась я.

— Вызываю его, — прошипела Морриган, не прерывая шёпота. — Заставляю проявиться.

Она подняла нож. Лезвие сверкнуло в свете свечей. И опустилось. Резкий, точный разрез — прямо через центр раны. Боль взорвалась. Белая. Ослепляющая. Всепоглощающая. Я закричала — долго, пронзительно, не в силах остановиться. Весь мир сжался до этой боли, до ощущения, будто меня режут, рвут, выворачивают наизнанку. Из раны полезло что-то чёрное.

Я видела это сквозь пелену слёз — маслянистая субстанция, которая двигалась сама по себе. Извивалась как змея, выползающая из плоти. Тошнота накрыла волной.

Дверь с грохотом распахнулась. Оберон. Он ворвался в комнату — бледный, с безумным взглядом, пошатываясь, но с яростной решимостью. Морриган обернулась, начала что-то кричать, но он не слушал. Оказался рядом за секунду. Его рука схватила мою — крепко, до боли. Пальцы сплелись с моими, сжались так, что я почувствовала каждую косточку, каждую мозоль.

— Я здесь, — выдохнул он хрипло, опускаясь на колени рядом. Янтарные глаза впились в мои — яркие, немигающие, полные чего-то болезненного и отчаянного. — Я здесь, Кейт. Смотри на меня. Только на меня.

— Вон отсюда, фейри! — зарычала Морриган. — Ты всё испортишь!

— Чтоб тебя гоблины утащили, — бросил он, не отрывая взгляда от моего лица. — Я не уйду.

Ведьма зашипела что-то гневное, но вернулась к работе. Нож снова опустился, режа глубже, и я закричала опять. Рука Оберона сжалась сильнее.

— Слушай меня, Кейт, — его голос был низким, напряжённым, но твёрдым. — Слушай мою историю. — Он провёл большим пальцем по моим костяшкам — нежно, успокаивающе. — Я расскажу тебе, как чуть не развязал войну с Весенним двором из-за павлина.

Сквозь пелену боли я моргнула.

— Что?

— Павлина, — повторил он, и губы дрогнули в подобии улыбки. — Королева Верена прислала его мне в подарок. Редкая птица из смертных земель, с оперением цвета весенних цветов и золота. Она сказала, что это символ мира между нашими дворами.

Морриган резала глубже. Чёрная субстанция сочилась, и ведьма шептала заклинания, вытягивая её, заставляя покинуть моё тело. Боль пульсировала волнами.

— И что ты сделал? — выдавила я, цепляясь за голос Оберона, как за спасательный круг.

— Я... — Он замолчал, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на смущение. — Я его съел.

Я уставилась на него.

— Ты... что?

— В моё оправдание скажу — был не в себе. — Его пальцы продолжали поглаживать мои. — Летние вина коварны. Особенно после трёх дней пиршества в честь солнцестояния. И эта проклятая птица не затыкалась. Кричала всю ночь под моими окнами. Я вышел, чтобы приказать слугам убрать её. Но она... набросилась на меня.