Двор Опалённых Сердец

Снова ничего.

Что бы он ни пытался сделать — оно не работало. И это открытие разрушало его на глазах.

— Тэлиа... тэлиа эн...

Одна из медсестёр выдохнула, отступая со словами:

— Господи, что он делает?

Другая пробормотала что-то про галлюцинации, про бред после комы.

Но я видела его лицо. Видела осознание. Понимание. Это не был бред. Это было открытие.

Врач рявкнул команду, и медсестра приготовила шприц с седативным. Укол — и препарат влился в вену. Мужчина дёрнулся, попытался оттолкнуть руку медсестры, но тело уже не слушалось. И в последний момент, прежде чем сознание покинуло его, он повернул голову к стене — туда, где в углу под потолком притаилась камера, и посмотрел прямо в объектив.

Я замерла, сердце остановилось. Он не мог меня видеть. Это просто совпадение.

Но золотистые глаза смотрели так, словно он знал. Словно видел меня сквозь экран, сквозь время, сквозь расстояние. И в них читалась мольба: «Помоги».

Затем его веки опустились, и видео закончилось.

Я сидела, не в силах пошевелиться, уставившись в чёрный экран. Дыхание было рваным. Сердце колотилось. На коже мурашки.

Что за херня творится?

Я закрыла файл. Прокрутила медкарту вниз, к разделу с особыми отметками. Там было написано: шрамы необычной формы на спине. Характер ран не соответствует известным видам оружия. Приложены фотографии.

Я кликнула, загрузив фото.

Спина мужчины была изрезана шрамами — но не хаотично. Они складывались в узор. Симметричный, сложный, как руны или древние письмена. Каждая линия была слишком ровной, слишком точной, чтобы казаться случайной. Кто-то намеренно это сделал. Кто-то медленно и методично его пытал, вырезая символы на коже.

***

Боль пришла во время обхода.

Доктор Пател — невысокая женщина с усталыми глазами и слишком яркой помадой — проверяла мою ногу, когда мир начал... смещаться. Сначала это было едва заметно: лёгкое головокружение, словно я слишком быстро встала. Потом — давление за глазами, тупое и навязчивое, как предчувствие мигрени. А затем — звук. Не совсем звук, если быть точной. Скорее ощущение звука. Как будто кто-то скрёб ногтями по самому краю моего сознания, там, где заканчивается реальность и начинается что-то другое. Шорох. Шёпот. Царапанье по границе миров, которой не должно существовать.

— Мисс Морроу? — интонация доктора Пател долетала откуда-то издалека, словно из под толщи воды. — Вы меня слышите?

Я моргнула, фокусируясь на её лице. Она нахмурилась, посветила мне в зрачки маленьким фонариком. Боль от яркого луча вспыхнула острее — как будто кто-то воткнул раскалённую иглу прямо в мозг.

— Зрачки в норме, — пробормотала она, убирая фонарик. — Но вы бледны. Тошнота? Головокружение?

— Нет, — солгала я, сжимая простыню так сильно, что пальцы побелели. — Просто не выспалась.

Она посмотрела на меня так, словно не верила ни единому слову, но устала спорить с пациентами, которые упорно отрицают очевидное.

— Попробуйте поспать после завтрака. И если симптомы усилятся — сразу зовите медсестру.

Я кивнула, не слушая, потому что посторонний звук нарастал.

Шшшш-шшш-шшш...

Словно что-то огромное ползло по ту сторону стены, невидимое, голодное, оно было уже почти здесь.

Доктор Пател вышла, и в палате я осталась одна, сжимая телефон в руке так сильно, что пластик скрипнул. На экране — прямая трансляция с камеры третьего этажа. Коридор. Дверь палаты 347. Охранник — грузный мужчина с лысиной и газетой на коленях — сидел на стуле напротив, время от времени зевая и потирая веки. Он не двигался уже два с половиной часа.

Ну же... Сходи в туалет. Выпей кофе. Хоть что-нибудь, чёрт возьми.

Странный звук нарастал — теперь это был не просто шёпот, а голоса. Множество. Сливающиеся в единый гул, полный злобы, голода и чего-то ещё. Чего-то древнего и жестокого.

Я зажмурилась, сжала виски пальцами. Это стресс и недосып. Слишком много дерьма случилось за последние сутки. Но глубоко внутри — в той части меня, что всегда знала, когда ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, — я понимала: это не просто переутомление.

Что-то было не так.

***

Я дотянула до завтрака на силе воли и двух таблетках ибупрофена.

Столовая была заполнена наполовину: несколько пациентов в халатах уныло ковыряли тосты, медсестра у раздачи разливала чай, телевизор в углу бубнил что-то про пробки на дорогах. Всё было обычным, скучным и безопасным.

Но навязчивый звук из моей головы не уходил.

Он пульсировал где-то на краю слуха, настойчивый и липкий, словно паутина, которую невозможно стряхнуть. Я пыталась его игнорировать, старалась сосредоточиться на овсянке, что превратилась в серую клейкую массу, но с каждой минутой гул становился громче, ближе, голоднее. От него тревога ползла по позвоночнику.

Я швырнула ложку в тарелку, схватила телефон.

Охранник на экране поднялся со стула, потянулся, сказал что-то в рацию и пошёл прочь по коридору.

Сердце ускорилось.

Вот оно.

Я схватила костыли и поднялась так резко, что стул с грохотом опрокинулся. Несколько голов повернулись в мою сторону.

— Мисс Морроу? — Медсестра нахмурилась. — Вам нужна помощь?

— Нет, всё нормально. Просто... туалет, — выдавила я из себя подобие улыбки и, не дожидаясь ответа, заковыляла к выходу.

Коридор встретил меня тишиной и слишком ярким светом люминесцентных ламп. Звук стих, но не ушёл. Он притаился где-то за углом сознания, выжидая, словно хищник, готовящийся к прыжку.

Я двинулась к лестнице, опираясь на костыли, каждый шаг отдавался тупой болью в сломанной ноге. Адреналин помогал — заглушал дискомфорт, затуманивал страх, превращал меня в привычную версию себя: в девушку, идущую туда, куда не стоит идти, ради вещей, которых нельзя хотеть. Классическая Кейт. Всегда выбирает самый идиотский путь.

Третий этаж был пуст. Коридор тянулся передо мной — длинный, стерильный, пахнущий антисептиком и чем-то ещё, металлическим и острым, как кровь.

Я остановилась перед дверью палаты 347. Сердце колотилось так сильно, что в ушах звенело. Ладони вспотели на рукоятках костылей. Здравый смысл — та его жалкая часть, что ещё оставалась, — орал, чтобы я развернулась и ушла прямо сейчас. Но я не ушла.

Потому что, когда закрывала веки, я видела его. Золотистые ирисы глаз, полные потерянности и боли. Руки, державшие меня так, словно я была единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Идиотка, знаю.

Я толкнула дверь.

***

Он сидел на кровати спиной к стене, одна нога согнута в колене, другая свободно свисала. Правая рука была прикована наручником к спинке. Цепь длинная, давала свободу движения. И он был голым. Снова, чёрт возьми.

Простыня небрежно прикрывала бёдра, но всё остальное — грудь, живот, руки — оказалось открыто. На левом предплечье я заметила родинку — маленькую, тёмную, чуть выше запястья. Почему-то эта деталь — такая человеческая, такая обычная — сделала его более реальным для меня.

Я застыла в дверном проёме. Он не спеша поднял голову, и янтарные глаза впились в меня так, что воздух загустел. В тусклом свете они мерцали. Не метафорически — буквально, как расплавленный металл с вкраплениями медового огня, расходящийся от зрачков тонкими лучами.

Я видела много взглядов в своей жизни. Голодных, злых, отчаянных. Но этот был как разряд электричества. Хищный и острый, полный холодной оценки и чего-то тёмного, что заставляло первобытную часть мозга шептать: «Беги». Но я не из тех, кто бегает.

Его губы изогнулись в ленивой, хищной улыбке.

— Ты вернулась, — слова были низкими, хрипловатыми, с акцентом, который делал каждый слог похожим на музыку. — Как предсказуемо.

Я моргнула. Сердце пропустило удар.

— Что? Ты говоришь по-английски?

Ухмылка стала шире. Он откинулся назад, прислонившись к стене, и движение было таким расслабленным, таким уверенным, что я на секунду забыла, что он прикован. Его пальцы легли на колено — небрежно, грациозно, слишком плавно.

— Говорю, — он раскатал это слово с отвращением, словно оно оставляло неприятное послевкусие. — На этом примитивном наречии. Этом жалком подобии языка. — Мужчина провёл языком по нижней губе, и жест был настолько непристойным, что я почувствовала, как краснеют уши. — Изъясняться на нём — всё равно что выть, как зверь в капкане, или пытаться петь с камнями во рту. — Он пожал плечами, напрягая рельефный торс. — Но когда оказываешься в аду, приходится говорить на языке демонов.

Я захлопнула рот, который предательски приоткрылся.

— Ничего себе, а ты, оказывается, мудак.

Его улыбка не дрогнула. Напротив — стала ещё шире, обнажая слишком белые и ровные зубы.

— Как и ты, судя по всему. — Он наклонил голову набок, и движение было настолько нечеловечески грациозным, что по коже мурашки побежали. — Иначе не пришла бы сюда. Не стала бы рисковать, пробираясь в палату заключённого. Не смотрела бы на меня так, словно оцениваешь, сколько я стою на рынке.

Я оттолкнулась от двери, заковыляла ближе — не спеша, удерживая его взор. Остановилась у края кровати, скрестила руки на груди.

— Ладно, солнышко. — Выдержала паузу, наслаждаясь тем, как его бровь приподнялась. — Давай начистоту.

— Солнышко? — протянул он, словно пробовал это слово на вкус, и в янтарном сиянии глаз заплясали искорки. — Это обращение? Или оскорбление?

— На твой выбор, — пожала плечами и окинула его оценивающим взглядом от головы до простыни на бёдрах. — Ты снова голый. Это типа твой стиль жизни? Саботаж больничного дресс-кода? Или у тебя аллергия на ткань?

Что-то тёмное мелькнуло в его взоре, но ухмылка осталась.

— Ваша одежда отвратительна, — произнёс он так, словно речь шла о пытке. — Ткань грубая, колючая, как мешковина. Швы впиваются в кожу. Запах... — Мужчина поморщился. — Мёртвый, неестественный. Как будто её пропитали какими-то ядовитыми снадобьями. — Он потянул цепь, указав на скомканную больничную рубашку в углу. — Я пытался терпеть, но предпочёл наготу этому убожеству.

Я фыркнула.

— Убожеству. Ясно. Ну извини, ваше величество, что наша цивилизация не соответствует твоим высоким стандартам.

— Ты и правда должна извиниться, — согласился он серьёзно, и я не сразу поняла, что он издевается. — Ваш мир — это оскорбление чувств. Воздух отравлен. Еда безвкусна. Свет мёртвый. Даже звёзды... — Его лицо потемнело. — Даже звёзды не те.

Что-то в его интонации — тоска, глубокая и древняя, — заставило меня замолчать. Я сглотнула.

— Слушай, я пришла сюда не обсуждать наш дресс-код. — Выпрямилась, встречая его взор. — Давай по делу. Ты странный, твоя ДНК не совпадает ни с одной базой, как и отпечатки пальцев. Ты говоришь на языке, которого не существует. — Я сделала паузу. — И я хочу знать: кто заплатит больше всего за информацию о тебе? Военные? Частные лаборатории? Или есть кто-то ещё, кто готов выложить миллионы, чтобы тебя найти?

Его зрачки сузились. Золото радужек потемнело.

— Корысть, — произнёс он с расстановкой, и в его интонации прозвучало что-то похожее на... одобрение? — Значит, не доброта сердца привела тебя сюда. Не жалость, не героические порывы. — Он откинулся назад, и ухмылка стала более самодовольной. — Какое облегчение. Я начал беспокоиться, что ты окажешься очередной скучной героиней, желающей спасти бедного потерянного короля.

— Доброта не оплачивает счета, — пожала я плечами, игнорируя то, как его взор скользнул по моей шее, задержался на пульсирующей вене. — А у меня их предостаточно. Так что да, корысть. Ты аномалия, загадка. А загадки можно продать дорого, если знать, кому предложить.

Он низко, хрипло рассмеялся, и этот звук отозвался где-то глубоко в моём животе, заставил что-то тёплое и неуместное там шевельнуться.

Прекрати, Кейт, сосредоточься.

— Ты хочешь продать меня? — в его тоне звучало неприкрытое веселье. — Как смело. Как по-настоящему... — Он замолчал, подбирая слово, и его язык снова скользнул по губе. — Беспринципно. Мне нравится.

— Информацию о тебе, — уточнила я, стараясь не смотреть на его рот. — Есть разница.

— Ничтожная. — Он потянул цепь, проверяя на прочность, и мускулы на его руках напряглись под бронзовой кожей. — Но мне нравится твоя честность. Редкая черта среди твоего вида.

— Среди людей, ты хотел сказать?

— Среди смертных, — поправил Кравчик, и в его интонации прозвучало что-то холодное и древнее. Что-то, от чего волоски на затылке встали дыбом. — Жалких существ с короткими жизнями и ещё более короткой памятью. Мотыльков, живущих один день и считающих это вечностью.

Я присвистнула, игнорируя мурашки.

— Ого. Ты действительно высокомерный засранец. Это общая черта у таких, как ты, или тебе просто повезло?

Его губы дрогнули. Почти улыбка. Взор стал теплее — на градус, может, два.

— Общая. — Мужчина наклонился вперёд, насколько позволяла цепь, и янтарные глаза впились в мои. Расстояние между нами сократилось. Я почувствовала запах — что-то лесное, земляное, хвойное с примесью тёплого и пряного. — Но я был королём. Так что у меня больше оснований для заносчивости, чем у других.

— Был, — подчеркнула я слово, подавшись вперёд, встречая его вызов. Наши лица оказались в опасной близости. Я видела золотые искорки в его зрачках, тонкую сеть более тёмных линий, расходящихся по радужке. — А теперь ты прикован к стене в больнице для смертных, говоришь на примитивном языке и пахнешь антисептиком. Не слишком по-королевски, если честно.

Что-то опасное мелькнуло в его взоре. Зрачки расширились, золото глаз потемнело почти до оранжевого. Мышца на челюсти дёрнулась, а пальцы сжались в кулаки.

Когда он заговорил, интонация была тише, мягче, но от этого казалась только более угрожающей:

— Осторожнее, маленькая дерзость. Даже прикованный и лишённый силы, я всё ещё опаснее, чем всё, с чем ты когда-либо сталкивалась. Помни об этом.

Я не отступила, не моргнула, просто держала его взор, пока воздух между нами густел, наполняясь чем-то электрическим и опасным.

— Опаснее людей Винни Кроу? — Я выгнула бровь, откидываясь назад, демонстративно расслабляясь. — Потому что они довольно убедительно дали мне понять, что я должна им кучу денег. Сломали мне ногу и избили для пущего эффекта. Но я всё ещё здесь, всё ещё дышу. Так что прости, величество, но твои угрозы не впечатляют.

Он смотрел на меня так долго, что я начала чувствовать себя неуютно. Его взор скользнул по моему лицу, остановился на синяках под глазами, спустился к моей сломанной ноге. Что-то изменилось в его выражении, взгляд потемнел, стал более сосредоточенным.

— Короче, хочешь помощи — плати, — выдавила я, стараясь, чтобы интонация звучала уверенно. — Наличными. Вперёд. Или хотя бы гарантиями. Потому что твои обещания мне не интересны, солнышко.

Его зрачки сузились. На долю секунды в них мелькнуло что-то опасное. Потом он рассмеялся.

— Ты уже второй раз называешь меня так. — Ухмылка стала более самодовольной. — И знаешь что? Ты попала в самую точку, маленькая дерзость. Прямо в самую суть. — Он откинулся назад, и в медовом пламени его глаз плясали искры веселья. — Я Оберон из рода Санфайр, Король Лета. Владыка Солнца. Повелитель огня и света. Так что да. Солнышко подходит идеально.

Я уставилась на него.

— Король Лета? Ты издеваешься.

— Нет, — его интонация стала холодной. — Я абсолютно серьёзен. Я был фейри, бессмертным древним правителем королевства, которое существовало тысячи лет, пока твой вид ещё жил в пещерах.

— Фейри, — повторила я не спеша, пробуя слово на вкус. Звучало бредово. — Ты... фейри. Как в... сказках? С крыльями и феями?

Его лицо исказилось от отвращения.

— Феи — жалкие насекомые с крылышками из твоих детских книжек, — прорычал Красавчик. — Я — фейри! Бессмертный! Древний! Созданный из магии и силы земли!

Я рассмеялась. Не потому, что было смешно. А потому, что альтернатива — поверить — была настолько безумной, что смех стал естественной защитой.

— Ты же не серьёзно.

Он прищурился.

— Я абсолютно серьёзен.

— Фейри, — повторила я, всё ещё хихикая, хотя звук был истеричным. — Фейри. Господи, я думала, ты просто ненормальный. Или из секты. Или под успокоительными. Но ты действительно веришь в это дерьмо.

— Я не верю, — его интонация стала холодной, резкой, как удар. — Я действительно им был. До того, как меня швырнули в этот отравительный мир. До того, как моё тело изменилось. — Его рука метнулась к голове, пальцы провели по ушам. — Мои уши были острыми. Мои глаза видели в темноте. Моя кожа переливалась под солнечным светом. Моя сила... — он осёкся. — Моя сила могла сровнять горы.

Я перестала смеяться, потому что в его интонации была боль, а во взоре — отчаяние. Я сглотнула, в горле пересохло.

— Допустим, я тебе верю. — Подалась вперёд, держа его взор. — Какие гарантии, что ты не кинешь меня, как только освободишься?

Его губы изогнулись в подобии улыбки.

— Никаких.

Я моргнула.

— Что?

— Никаких гарантий, кроме одной. — Красавчик поднял руку, показывая запястье. На коже виднелись тонкие линии — шрамы, складывающиеся в узор. Как корона, окружённая языками пламени. — Я предлагаю тебе нерушимый и абсолютный договор, скреплённый кровью и магией.

По коже побежали мурашки.

— Договор.

— Да, — его интонация стала тише, более соблазнительной. — Ты становишься моим проводником. Помогаешь мне сориентироваться в этом мире и найти на границе портал, чтобы я мог вернуться через него обратно. И взамен — когда вернусь домой и восстановлю силу, — я дам тебе всё, что пожелаешь.

Я фыркнула.

— Звучит как «когда рак на горе свистнет». Или как «чек в конверте, честное слово».

Его губы дрогнули — то ли от раздражения, то ли от сдерживаемой усмешки.

— Ты не веришь мне.

— Конечно, не верю. — Я скрестила руки на груди и наклонила голову. — Мне не нужны туманные отложенные выгоды, так что давай конкретнее, Солнышко. Что я получу здесь и сейчас? Кроме риска и головной боли?

Его взор скользнул по моему лицу, остановился на синяках под глазами.

— Но ты уже здесь и уже рискуешь. Очевидно, что ты в безвыходном положении. Даже вчера вместо того, чтобы кричать и звать на помощь, когда мы столкнулись в коридоре, ты смотрела на меня так, словно оценивала и думала — как я могу это использовать?

Я застыла.

Чёрт.

Его ухмылка стала более хищной, взор заблестел золотом — ярким, насмешливым.

— Или, — наклонил он голову, и в его интонации прозвучало что-то тёмное, издевательское, — ты оценивала что-то другое?

Секунду я просто смотрела на него, а потом я громко, резко и от всей души расхохоталась.

— Серьёзно? — Я откинулась на подоконник, всё ещё давясь смехом. — Ты сейчас пытаешься меня смутить? Загнать в угол воспоминанием о том злополучном моменте, когда я хватанула тебя за член?

Его ухмылка чуть дрогнула.

— Солнышко. — Я вытерла слезинку. — Мне двадцать пять. Я выросла в интернате. — Я скользнула взглядом вниз, потом обратно к его лицу, и моя улыбка была чистым ядом. — Видела всякое. Твой? Семь из десяти. Может, восемь, если прищуриться и войти в положение. Вчера я, конечно, приукрасила — хотела быть вежливой. Но теперь вижу: вежливость ты принял за слабость.

Тишина повисла гробовая. Его зрачки сузились, золото глаз потемнело.

— Семь, — повторил он неторопливо, и в его интонации зазвучало нечто опасное.

— Это ещё щедро, — кивнула я, пожимая плечами. — Учитывая освещение и панику. Если честно, это максимум средний менеджер среднего звена. Но король? — Я фыркнула. — Переоцениваешь себя, приятель.

Его челюсть сжалась, мускулы на руках напряглись.

— Ты... — начал он низким, рычащим тоном.

— Лгу? — перебила я невинно. — Может быть. А может, и нет. Но видела бы ты своё лицо сейчас. — Я наклонилась вперёд, уперев подбородок в ладонь. — Задело эго, а? Что смертная девчонка не упала в обморок от вида твоего величественного... — Я сделала неопределённый жест рукой. — Королевского скипетра?

Тишина затянулась. Красавчик смотрел на меня долго, пристально, и я почти видела, как за золотом радужки крутятся мысли, пересчитываются варианты. А потом его губы неторопливо изогнулись в улыбке. На это раз в заинтересованной.

— Ты не такая, как другие смертные, — произнёс он наконец слегка удивлённо.

— Спасибо за новость. — Я закатила глаза и поднялась, хватаясь за костыли. — А теперь слушай внимательно, Солнышко. Я решила с тобой не связываться. Всё-таки продать инфу о тебе будет проще и быстрее, чем слушать весь этот бред про магию, договоры и королевства.

— Что? — выдавил он.

— Ты слышал. — Я пожала плечами, разворачиваясь к двери. — Удачи с твоими врагами, Король Лета. Надеюсь, они заплатят больше, чем ты мог бы.

— Стой, — его интонация стала низкой и опасной. — Ты не посмеешь...

Я обернулась через плечо, и моя улыбка была ядовитой.

— Посмотрим.

Я сделала шаг к двери, и в этот момент шум, мучивший меня, вернулся, но стал громче и ближе. Царапанье, скрежет, шёпот.

Красавчик резко повернул голову, его тело напряглось. Каждая мышца натянулась как струна.

— Гребаные гримы, — прошипел он. — Они здесь.

— Кто...?

БАХ!

Дверь содрогнулась. Я вскрикнула и отшатнулась. Красавчик рывком дёрнул цепь, металл впился в кожу запястья.

— Освободи меня, — его голос стал ледяным и командным. — Сейчас! Или твоё перепуганное личико будет последним, что я увижу перед смертью. И честно? Я предпочту что-нибудь более приятное на прощание.

Ещё один удар.

Дерево треснуло, и дверь распахнулась.

Глава 3

Я видела много странного дерьма в своей жизни.

Мафиози, коллекционировших фарфоровых единорогов. Хакера, что работал только под классическую музыку и в костюме викторианской эпохи. Клиента, который платил биткоинами за взлом базы данных ветеринарной клиники, потому что был уверен, что его хомяк — реинкарнация Наполеона.

Но то, что ввалилось в палату, переплюнуло всё.

Это были три существа ростом с десятилетнего ребёнка, но сложенные как бодибилдеры на стероидах. Серая кожа, покрытая бородавками и наростами. Длинные руки, почти до пола, с пальцами, заканчивающимися чёрными когтями. И лица... Господи. Лица. Плоские носы, почти как у летучих мышей. Рты слишком широкие, полные игольчатых зубов, что торчали под всеми углами. Глаза — маленькие, жёлтые, светящиеся тусклым больным светом — впились в меня с таким голодом, что желудок свело судорогой.

Существа пахли гнилью, разложением, сточными водами, которые слишком долго грелись на солнце.

Время остановилось. Мой мозг завис, пытаясь обработать невозможное.

Это не люди. Это НЕ люди.

Одно из существ шагнуло вперёд, и его когти щёлкнули о линолеум — резко, отчётливо, как удары метронома перед казнью. Голова склонилась набок — слишком сильно, под неестественным углом — и широкий рот растянулся в подобии улыбки.

Существо заговорило. Интонация была хриплой, скрипучей, как ржавые петли. Слова — на том же певучем языке, что и у Оберона, но искажённые, испорченные, словно кто-то взял музыку и пропустил через мясорубку.

— Эйлар'тхе нисса джил...

— Смертная!

Рык Оберона вырвал меня из ступора.

Я дёрнулась, обернулась. Он рванулся вперёд, насколько позволяла цепь, мускулы натянулись до предела, янтарные глаза полыхали яростью.

— Освободи меня! СЕЙЧАС!

Моё тело двинулось раньше, чем мозг успел возразить. Костыли грохнулись на пол. Я бросилась к кровати, пальцы нащупали наручник на запястье Оберона. Металл был холодным, замок старомодный.

— Ключа нет! — выдохнула я, дёргая цепь. Проклятье!

Оберон рванул прикованную руку — один раз, второй, с такой яростью что кровать заскрипела. Кожа на запястье лопнула, кровь потекла, но цепь держалась. Он зарычал от бессилия.