Мертвый Джазз

Глава 6

Ночь. А это значит, что вокруг темно и тихо. Ты бы с удовольствием узнал сколько именно сейчас времени, чтобы получше представить насколько сильна твоя бессоница, но увы… помимо одежды ничего другого тебе в посылках не передали. Да и не должны были, от тебя отвернулись все, кто мог, ебучие продюссеры срывая когти выполняют контракты, им на тебя плевать, супер-стар, они мечтают свалить и вырвать листы о работе с тобой из резюме. Ты понимаешь это, глядя на дешевую одежду которую тебе притащили. Вокруг комната с одной единственной дверью и окном… из которого комьями вываливается лунный свет. Режущий, обжигающий свет, ты так и не привык к свету, тебе все кажется слишком ярким, слишком шумным, слишком мерзкими. Слишком… Слишком реальным. Ты занавешивал окно одеждами, но тогда комната начинала вонять твоими выделениями, пытаясь спастись от света, ты забивался в темные углы, надеясь на то, что получится уснуть. Но у тебя не получалось, Весельчак, ты уже давно не засыпал без соски алкоголя и порции наркоты. Твое тело ломит, тут нет кровати, нет подушек… конечно можно сказать, что ты привык спать где попало, но лишь когда ты пьян, Весельчак. А сейчас… господи, ты хочешь разорвать себе глотку, но не от боли или сушняка… конечно, ты бы отдал полжизни чтобы ебучее плечо не болело, чтобы ничего не щемило и ты мог не крутиться на мерзотно теплом полу, да и бутылка текилы сейчас бы ничуть не помешала… а скорее всего, даже помогла бы, но боли ты жаждешь вовсе не из-за этого. Все тело словно не твое. Словно кто-то другой управляет им. Твои блядские ноги никак не могут успокоиться, им вечно неудобно, у них вечно ломит пальцы и дрожь пробивает их раз за разом, сводя судорогами твои натянутые как струны связки, заставляя каждый раз оттопыривать ебаные пальцы назад только бы не испытать этой ужасающей боли. Твоя голова постоянно кружится, стоит только закрыть глаза, как ты видишь вспышки и яркие разноцветные мазки, они обжигающие и слишком насыщенные красками, похожие на те которые кружатся в безумном танце в башке у той новой бабы под рукой у Дока… Ты уже не раз и не два поднимался, бродил по камере, звал, пытался достучаться до стражников, просил воды чтобы перебить вязкий привкус гари и гноя на языке, но на тебя всем было плевать… снотворное, ты практически молишь у пустоты перед собой бросить тебе пачку таблеток, невразумительно лепеча о каких-то фирмах и рассказывая темноте небылицы о своей тяжкой судьбе и о фармкорпорациях захвативших мир. На языке привкус соленого моря и бриза, в голове шум разнорабочих, почему ты вспомнил это при словах о захвативших власть корпорациях?Но только кто вообще в здравом уме подгонит таблетки вчерашнему наркоше, даже темнота и та не согласилась бы отдать тебе их. Правильно, Сэмми, ты не привык спать когда башка полнится мыслями, ты уже забыл это отвратительное чувство, когда твой разум разбухает, становится огромной неповоротливой тушей, с больной фантазией и странными перспективными, ты не помнишь даже то странное ощущение полнейшего отчаяния, когда секундой за секундой, тиком часов за тиком этих блядских часов, время утекает из твоих рук и ты ничего не способен сделать, беспомощно пяля в пустоту. Все что тебе осталось, так это смотреть как с тобой играется собственный разум, вот стена камеры стала с твой палец… а затем все тело прогнулось под весом одного только правого уха, практически роняя тебя вбок. Ты понятия не имеешь, отчего у тебя галюны… может, они просто часть тебя… может, ты спал слишком много или наоборот, не спал вообще… ты бьешься головой о стены скребя по ним ногтями. Бьешься не сильно, ты не хочешь боли, ты пытаешься выплеснуть энергию, ты страдаешь и пытаешься свыкнуться с безумием своего больного мозга, ты двигаешься дабы опустошить тело, ты делаешь все… чтобы наконец уснуть. Жалость которая проявляется в тебе уже начинает душить нас… все сильнее и сильнее, ты ломаешь себе пальцы рук, выгибаешь их назад, хруст раздается вновь и вновь, он похож на мелодию… но ты не способентворить, у тебя нет вдохновения, только боль, усталости, только ненависть. Ты не можешь… высечь музыки из этих обрывков, хотя пытаешься, ты молишься своему вдохновению, своей опиоидной музе, но не получаешь ответа.Опиоидная муза… изображение какой-то певицы в душном помещении… Кто она и где сейчас?Отрывая голову от стены, по которой еще недавно текли струйки твоего пота, ты пытаешься поднять туловище вновь, чтобы продолжить бессмысленное томное следование из одной точки в другую, плечо сотрясает новая волна боли, ты спотыкаешься и падаешь, чуть не утыкаясь мордой в огромный саванн из твоей грязной одежды, которую ты недавно сменил. Новые брюки и рубашка… а ебучие туфли старые, со сломанным каблуком, стискивая зубы от негодования и разложения собственного тела, которое с каждым днем видишь все отчетливее, ты вновь поднимаешься с пола, но внезапно, в двери раздается звон ржавого ключа и комнату наполовину заливает свет ночных ламп, освещающих уродство нашего заросшего волосами рыла.

В тебя устремляется мрачный взгляд Крушвица, лейтенант неспешно бредет по комнате, его ботинки вновь начищены до блеска, клац, клац, клац… к твоему горлу подкатывает ком страха и воспоминаний. За спиной у поляка никого нет, одна его рука, туго перевязанна бинтами сочащимися свежей кровью, он сжимает в бледных как снег пальцах небольшой фонарь, в котором одиноко горит наполовину сгоревшая свеча. Вторая несет в руках бумажный пакет, в котором что-то бьется друг о друга, так громко и визгливо, что после часов тишины, ты кривишься от этого звука и даже пытаешься заткнуть уши пальцами. Фонарь опускается на землю, дверь по-прежнему нараспашку, казалось бы, вот она, свобода… ветер из других отсеков доносится до тебя, легонько колыхая волосы и проросшую на коже бороду, ты еще сильнее стал похож на бомжа… побриться бы, да страшно иметь в руках лезвие, кажется… что ты можешь не справиться, резкое движение, случайный взмах… и кровь польется по твоим плечам и потным подмышкам. Уже так было, с этого началось… что-то началось.Ты провожаешь Крушвица взглядом, помимо руки он явно прихрамывает на правую ногу, та не выглядит плачевно, но судя по всему держится на шине, умело запрятанный среди одежды и подколов плаща. Внезапно, лейтенант останавливается, его нога наступила на твою рубашку, из неё вытекает мутная лужица чуть зеленоватого цвета, воняющая алкоголем и болотной трясиной. Глаза старика закатываются, отпинывая пресловутую рубашку куда подальше, он медленно подходит к тебе и окидывает внимательным, угрюмым взглядом своих карих зрачков. Ты боишься, ты вжался в стену, ты практически пытаешься залезть на неё, но соскальзываешь. Что еще они нашли!? Новые трупы? Какие-то записи, чёрт, были какие-то важные записи, которые мы вели… или может в пакете судебная экспертиза и тебя признали вменяемым, а значит, упекут по настоящему? Но ведь ты невменяемый! Ты наглухо болен, мы больны! Крушвиц начинает улыбаться, видя твою дрожь, хищник без упрека, настоящий волк, с оскаленными резцами и старческими морщинами, ты видишь, что наслаждение уходит так же скоро, как и явилось, растянутая на лице рваная рана, что у обычных людей зовется улыбкой, быстро сходит на нет. Опускаясь неподалёку от тебя, возможно на одно из трех чистых мест камеры, лейтенант не спеша достает из пакета гранёные бутылки с лимонадом, кидая одну из них тебе. Секунда… и твоя рука ощущает прохладу и свежесть, будто их только что достали из холодильника. Ты поймал ее, и удивлен ты этому не меньше, чем Лейтенант, что пальцами срывает жестяную крышку и отбрасывая ее в сторону делает глоток.Потому что у тебя был опыт, опять привкус соли, морской бриз… шум чаек.

– Как же у такой грязной твари, как ты, может быть такая замечательная музыка… держи, сукин ты сын, жена передала. Она что-то вроде твоей поклонницы… Видел бы ты как она воздыхала когда узнала что ты у меня на попечительстве.

К твоим жирным бокам опускается завернутый в несколько слоев пленки, еще теплый обед, состоящий из рубленого шницеля в панировке и нарезанных овощей, судя по всему вываленных в каком-то томатном соусе. Живот истомно урчит, ты практически готов сожрать это с упаковкой, но внимательный взгляд лейтенанта словно стыдит тебя, не давая наброситься на пищу. Аккуратно беря передачку во вторую руку, ты несколько раз зачем-то сжимаешь ее, что-то ища… внезапно, твоя рука разжимается и ты вздрагиваешь, словно от удара. Порой… в пище которую ты жрал в детстве были осколки асфальта, лезвий или чего похуже… ты привык, что жратву приходилось добывать, что ты не знаешь кто ее готовил и что внутри, старая привычка, ты почти забыл о ней… почти, но не до конца. Мышечная память, она пробуждается, взывает к древним инстинктам выживания в смрадных трущобных джунглях. Крушвиц хмыкает, не презрительно, не слишком насмешливо… скорее так, будто вспомнил забавный анекдот. Но тебе не весело, перед глазами мелькают лица поваров и подростков работавших на них… пять бедняков делящих между собой отвратительное тако с гнилой собачатиной… пять лиц, одно из которых получило кличку Весельчак, за сведенный в судороге лицевой нерв. Одно из лиц… твое лицо, еще не омраченное ни алкоголем, ни болью, ни наркотой… улыбчивое, искреннее улыбающееся жизни лицо, с светлыми, горящими глазами. Как онмог быть счастлив!? Как ты… мог улыбаться в этом гадюшнике, куда делся этот радостный оскал сейчас? Твои уголки губ давно опали, твой взгляд погас… а перед ним маячит отражение в мутной воде канализационных стоков, где порой вы находили трупы. Вы? Кто вы, Сэмми?… Это все небытие, оставь его в покое, старый урод и принимайся за жрачку… Прошлое не утолит твой голод.

– Ты ведь из местного гетто, да? Черт, выудить про тебя достоверную информацию еще сложнее, чем прижать к земле уродов из СЦП… кто бы знал, что никто не хочет иметь дело с национальным героем. Жри, Молли корпела на кухне не чтобы ты ворочал нос.

– Я не… спасибо, лейтенант. Что с рукой и ногой? В прошлый раз шины не было, да и рука двигалась как надо…

Ты неприятно потираешь вмиг заболевшую челюсть, после чего сам свинчиваешь крышку с бутылки, делая глоток. Сладковатая смесь с привкусом… груши? Ты удивленно поднимаешь стекло к лицу, сощурив глаза и пытаясь прочесть название, но кириллица тебе неподвластна… черт, откуда у Крушвица заграничный запрещённый лимонад ещё и в таком количестве? Впрочем, тебе ли не насрать, Весельчак? Ты жадно лакаешь этот святый эликсир слово младенец материнское молоко. Глоток за глотком, твое тело наполняется жизнью или ее подобием, сахар в крови, все как раньше… все хорошо. Ты утираешь губы рукавом рубашки, принимаясь неспешно разворачивать принесенный обед. Пахнет домом, теплом… чем-то сладковатым и пряным… ты уже давно забыл какая еда на вкус, а ведь когда-то она была для тебя всем… пальцы хватаются за рубленый кусок мяса, жир медленно стекает по ним вместе с соусом, ты откусываешь и горячее тепло мясных волокон растекается по твоему рту. Хорошо, вкусно, сука… ты пытаешься проглотить, через боль и пробки в горле, сквозь гной… и блаженное мясо опускается в твой желудок. Ты пытаешься выдохнуть от восторга, еле замечая как на лице Крушвица появляется тоскливая ухмылка. Ты напомнил ему что-то, или даже кого-то… призрака который преследует его по ночам, ту самую ошибку… которую он постоянно ощущает, пытаясь исправить прошлое.

– Протестные настроения не сходят на нет сами собой, Деланни…. Кто-то должен показать им жесткую руку закона. Пусть и сломанную.

– Значит, то о чем говорил Док по-прежнему в силе, из-за чего хоть бунтуют? Война?

– Война…

Не было никаких сомнений, что ты попадешь в точку… беженец из соцлагеря, поляк с темным прошлым и серыми пятнами посреди тьмы… Господи, да ты был готов поставить что угодно на то, что Крушвиц беглый красный генерал, который перебрался в гавань получше. И ничуть не удивительно, что его взгляд погас, но что-то в этом было неправильным, ты видел ветеранов, ты помнишь ветеранов, они были другими. Кто-то сошел с ума, бренча наградами как детскими игрушками, кто-то слег в могилы, так и не оправившись от ран. Хуже всех были молчуны… те, кто до последнего не сдавал свои рубежи, кто видел ад и не мог говорить о нем, но и без этого все было видно в их гниющих конечностях, в их обрубках и культяпках, болтающихся на грязных бинтах. Они пробивали тебя взглядами, они ненавидели тебя и все твое естество, они ненавидели весь мир, потому что он бросил их. Всем было плевать на ветеранов, и ты был не исключением, детские дома и приюты, дома престарелых – все это есть чистилища для звезд, где те смывают карму своих публичных грехов, находя прощение у безмозглых толп. И молчуны понимали это, они сражались не за это будущее, они презирали всех, кто рос в тени их вычурных изуродованных тел. Но Крушвиц был другим, в его войне он не победил и не проиграл, его война… даже не началась и не закончилась. Пустой… как холостой патрон, вложенный в пистолет, направленный прямо в твою башку. Есть ли в нем еще порох? Был ли он в нем вообще? Ты не знаешь…

– Разве что война звезд, Деланни. Вы виноваты в протестах… точнее, ваш сраный дневник. Лучше бы вы разорвали в клочья его, а вовсе не ту женщину.

– Дневник?

Они нашли нашизаписи, нашманускрипт святого греха… ты вел его словно в танце, день за днем расписывая все, что видел. Точнее явел его, пока ты был в отключке… мы ненавидели звезд не меньше, чем они нас. Эти твари говорили, что мы портим имидж Голливуда, что мы позор страны, что недостойны находиться рядом с их непогрешимым ликом. И ты затаил обиду, ты хотел чтобы мир узнал каким тварям мир воспевал дифирамбы! И ты стал записывать, стал прикладывать снимки наемных папарацци, ты стал тенью их жизней. За каждую страницу издания могли бы отвалить миллионы, но тебе было плевать на бабло, ты хотел чтобы мир увидел кому поклонялся, чтобы их карьеры рухнули и ты плясал на могилах! Клац, клац, клац, сука! Неужели… наша маленькая месть реально исполнилась? Неужели их блядский карточный домик наконец пошатнулся и народный гнев взыграл с новой силой!? Ты молил об этом, в самых темных и жестоких уголках твоего мозга, ты… МЫжелали того, ибо МЫзнали, что творится за гулким “снято!”. И ты ненавидел этот мир, ты шёл в музыку не ради этого, ты не хотел, чтобы слова циничных уродов были правдивы, но все оказалось даже хуже, чем ты мог ожидать. Потерял ли ты человеческий облик? Да мы его нахуй никогда и не имели… никогда. Крыса в обличии человека, толстая крысина морда. А они… сыны богатых юристов, врачей, коррупционеров-политиков и глав корпораций, тех самых корпораций которые уничтожили твой дом, все они имели у своих ног целый мир, и имея власть, они решили сделать мир еще хуже. Решили, что им нет законов, нет никого выше! Но ты доказал, всем им, ты доказал… как же сильно они ошибаются. Твой дневник… ты вспоминаешь как писал его, дрожащей рукой в которую колол очередную дозу, ты вел учет, ты общался с теми кого они опрокинули, изнасиловали, обманули, уволили… ты общался с людьми которые носили им кофе, стирали портки, которые вели их дела… и записывал на жужжащую машинку ВСЕ, что слышал. Потому что в тебе зрела ненависть, ненависть столь отрезвляющая, что ни алкоголь ни наркотики не смогли перебить ее горького вкуса на языке.

– Да, твой альманах голливудских вечеринок, мы… были обязаны предоставить информацию оттуда федералам, а те… решили изучить доказательства. Сейчас твой бывший дом пылает в огне, и порой буквально, вся киноиндустрия встала на дыбы а протесты против звезд переросли в антиправительственные митинги, возглавляемые твоими братками из СЦП. Храни нас Господи, и убереги от гнева порочного.

– Я не состоял в партии… никогда.

Ты мотаешь головой, эти три буквы… эти три буквы были для тебя не новы. Они были везде. На стенах домов, в устьях полудохлых рек пригородных районов, в школах, на заводах, в забегаловках и даже на улице, прям на дороге, граффити цвета волны с этими тремя блядскими буквами… Союз Центристских Партий, когда-то, они действительно выступали как независимая третья сторона, ведущая политическую борьбу с гегемонами и уверенная что демократы и республиканцы давно вступили в сговор. А потом их купили правые… во главу взошел Монтегю Эрик, который разрушил то немногое, что осталось от твоего родного дома… Все что было не приколочено продали за копейки частникам, людей вышвыривали из домов пинками бравых корпоративных мордоворотов, выплачивая компенсацию едой или каким-то мусором, приколоченное же отдирали гвоздодером в виде прогнившей до основания полиции, и все это под белесые плакаты на которых красовалась разбухшая морда Монтегю, жирного беззубого урода, с лысиной и в вычурном бордовом пиджаке. Как послушная собачка эта блядь исполняла любое требование “Тринити Лэнд” конгломерата градостроительных компаний и интернационального общепита, контролирующего часть западной Европы железной дубинкой из сыровяленой колбасы. Именно тогда просто бедный район Сент-Кассиа превратился в зону отчуждения, где выживали только самые отчаянные. Вас звали восточными крысами а Монтегю “Щелкунчиком”, за огромную пасть с несоразмерно крупными задними зубами и тот факт, что он отсек башку “крысиному королю”, районному собранию, которое тот фактически вырезал усилиями полиции и нацгвардии. А вскоре… когда ты еще был слишком мелким чтобы понимать, что происходит, прогремели первые революции, мир окрасился яркой кровью и блеском золотых звездочек… и Монтегю убили. Народный трибунал ворвался в офис СЦП, перебили стражу, рабочих, даже обычных людей на которых висели брюльки с рожей Монтегю, восставших были тысячи, тысячи… Ваша маленькая революция, мышиный бунт, как это называли, но для Сент-Кассия это было время свободы, время слома устоев. Вскоре трибунал приговорил Щелкунчика к повешению, но веревка не выдержала его свинной туши и порвалась, тогда трибуны просто забили старика ногами до потери пульса, подбросив тело на парапет прямо перед головным офисом Тринити. С того момента в СЦП вовсю резвится левая мошкара… которая уже практически подмяла под себя все трущобы, только вот жить стало лучше далеко не всем… Возможно даже никому, кроме партийных выблядков. Ты помнишь этих упырей в бело-синих майках, загорелые, подтянутые, с ними всегда ходили самые дорогие шлюхи а вокруг гудел шум от магнитолы… синий с белым, синие буквы на белом фоне… мало кто верил, что им удастся, но СЦП в ходе двух “народных трибунов” прилюдно казнили наркобаронов трущоб и главу местного отделения полиции, которого обвинили в пособничестве, только вот вместо того, чтобы обрубить поставки этого дерьма, они связали весь наркотрафик трущоб с собой… и ты помнишь, что случалось с теми, кто нарушал их порядки или пытался бороться с партийным руководством. Оказывается, Монтегю убили еще милосердно.В голове громкий собачий лай, ты ненавишь собак, их морды и их лживую преданность… Но почему?

– Все вы – трущобные, связаны с СЦП. Иначе ты бы давно жрал асфальт с сломанными ногами или вырезанными глазами. Я знаю, как обстоят дела у восточных крыс… И вашего нового короля.

– Я родился при Монтегю, когда рос все было другим… а когда СЦП набрало силу, я уже не был связан с Сент-Кассией. Ни разу в жизни я не напяливал на себя их сучьий герб, ни разу… и за последний десяток другой годков ни разу не возвращался…

Слово застревает у тебя в горле. Домой. Ты пытаешься договорить, ты хочешь, чтобы этот самообман оказался правдой! Давай, скажи это, признай что ты до сих пор просто восточная крыса, сделай это, Весельчак… соедини себя с прошлым еще одной нитью, причини себе еще больше боли. На кой черт слушать того, кто пытается спасти тебя!? Нахуя вообще прислушиваться хоть к кому-нибудь, да!? Всю свою жизнь, все своё существование ты стремился только к тому, чтобы выбраться из того дерьма. Каждый твой шаг, каждая песня, все было лишь во им того, чтобы наконец забыть, кем ты был. Хочешь воспоминаний, хочешь страданий, Сэмми? Тогда вспомни свои срывы, вспомни как ты бил морду своему отцу и брату, будучи в стельку пьяным, вспомни как проклинал их за свое существование, как ненавидел за то, чем они сделали тебя! О да… Ты ненавидил свою семью, ты презирал их слабость, их неспособность сделать тебя счастливым, их бессилие перед бедностью. Вспомни свои мысли, ты хотел быть кем угодно, кроме восточной крысы, ты был другим, ты знал это и ты стал другим… вовсе не для того, чтобы теперь возвращаться к бытию мелкой твари, которую можно спугнуть ударом ботинка. Ты сдал свой пост, уже очень давно, Весельчак, ты бросил всех, ты предал всех, за что получил свою награду. Ты все сделал правильно… несмотря ни на что. Кого ты предал? Ты не помнишь их имена, Сэмми, ты не помнишь их лиц, потому что все это блять не важно, понимаешь? Это не твоя борьба, это не твоя жизнь, это не твое нахуй дело, что произошло на юге Сант-Кассии больше тридцати лет назад. Забудь, никогда больше не возвращайся туда, никогда не вспоминай то место, никогда… слышишь, никогда!Нам достаточно того дерьма что происходит сейчас, мы уже не те, мы уже давно не тот парень. Ты другой, Сэмми… Мы другие. Ты изменился, от прошлого Весельчака ни осталось ничего, кроме насмешливого призрака за спиной. Мы хоронили его, мы давно зарыли его тело в земле из наркотиков и алкоголя. И тебе уже никогда не вернуть его, тебе ничего не вернуть и не исправить, Сэмми… ничего.

– Возвращался, Деланни, и не раз… и не два. Наркотики отшибли тебе память, видимо уже безвозвратно, но вот твои шаферы оказывается о тебе хорошего мнения. Наверное… единственные, от кого я слышал о тебе хоть что-то хорошее.

– Что? Я… не мог там быть, нет, я не…

– Баккет-гроу, восьмой дом, около заброшенного завода. На нём накалякан вашими дружками огромный мурал, видимо… ты приложил к нему руку. Каждый год, последние… двадцать с лишним лет, ты каждое двенадцатое октября приезжал. Ни разу ты не нарушил эту традицию. Ни единого раза.

Не смей, даже блять не думай ковырять это, ты не посмеешь лезть в эти дебри, слышишь!? Я не для того упахивался, держал твою жирную тушу на плаву, чтобы сейчас ты все разрушил как последняя блядь цепляющаяся за бывшего мужика, ты не можешь отпустить все то дерьмо что мы пережили. Я понимаю что это тяжело, что ты хочешь знать что за крыса росла в Сент-Кассии долгие двадцать лет. Но ты должен, Сэмми, это убивает тебя, это разъело тебе мозг, однажды оно уже довело нас до блядской смерти, ты должен навсегда забыть о том, что случилось. Нет, Сэмми… умоляютебя, просто хотя бы раз в жизни заткни свою пасть и не раскрывай ее!

– Что я делал там, Крушвиц, зачем… что я искал!?

– Ты каждый раз бродил по зданию, что-то лепетал, чуть ли не молился… а потом, из раза в раз разбивал кулаки о мурал, там даже остались твои кровавые подтеки… шоферы не рисковали заходить внутрь, боялись что ты прикончишь их в пьяном угаре.

Твои дрожащие руки роняют очередной кусок шницеля, который ты уплетал покуда вел разговор. Но больше в тебя не влезет ни крохи еды. К твоему горлу подкатывает ком, твои глаза слезятся а зубы начинают неистово стучать, так громко и остервенело, что ты прикусываешь язык. Струйка крови начинает стекать ровно по центру лица, неспешно, но с каждой секундой ускоряясь, разум в агонии, прорванная брешь начинает разрывать на части все предыдущие заплатки, которые я наложил на наши мозги, Ручеек крови стекает, становясь все быстрее и быстрее, вот первые кровавые подтеки доходят до кончика подбородка и медленно слетают на пол тюремной камеры. Легкий удар о землю, ты не должен был слышать его но в мозгу эта капля рухнула подобно ядерной боеголовки. И в тот же момент, когда кровь растеклась по полу, ты срываешься окончательно. Твои руки заливают кровавые реки, маячащие перед глазами пламенеющим змеями, ты знал, ТЫ БЛЯТЬ ЗНАЛ, что от наркотиков не может отслаиваться кожа, что до мяса костяшки просто так не разбиваются, что за этим стоит нечто иное, что не зря именно в октябре у тебя никогда нет концертов. Ни одного концерта за долгие двадцать лет. И ты винишь в этом меня,ты винишь меняв том, что я лгал тебе, что я скрывал это от тебя на протяжении годов… И ты сука прав. Я действительно прилагал все возможные усилия, чтобы ты не вспомнил об этом, потому что ты должен навсегда забыть это дерьмо, ты должен навеки забыть эти ебаные улицы, этих обдолбанных ничего не значащих ублюдков, все их грязные морды. Это всего лишь крысы, Сэмми, обыкновенные восточные крысы, которых можно пачками резать и насиловать, а они даже не пискнут, если потом ты отсыпешь им денег… ты другой, ты творец, ты создатель! Пойми что мы не можем жить с крысиной душой, мы не можем играть, будучи всего лишь одним из выводка. Как я мог допустить, чтобы в нашем джиу-джазе жила крысиная стая, как я мог даже подумать о том, чтобы оставить в тебе что-то от того конченого идиота которым ты был!? Я создал тебя, ясклеил тебя по осколкам твоего разбитого разума, я! Это Я склепал из тебя джаз-икону! Но ты уже не слушаешь, блядский урод, старый больной кретин, ты… ты вскакиваешь с места, в твоих глаза сияют огни и кровавые вспышки. Ты получил власть над телом, молодец! Но эта блядская туша всегда была твоей, только твоей, потому что я часть тебя, я это и есть Ты!