Мертвый Джазз

– Кхм, она просто устала, Господин Деллани, она так не сделает. Наверное… – Этот шепот не предназначался тебе, но ты его услышал. Забавно. – Вчера ночью по городу прошлись протесты, была подорвана полицейская машина, к нам доставили раненый наряд.

– Из-за чего бунтуют?

– Кхм… вам этого пока знать не нужно. Вскоре волнения угаснут, не стоит переживать. Вернемся к нашему разговору… я немного покопался в документах, пока вы… отдыхали. Два месяца назад, за несколько недель до начала… вашего затянувшегося трипа, вы перевели крупную сумму денег а также половину имущества некой Миранде Гарсон. Не сочтите за грубость, но это индонезийская шлюха, которая вас даже не знает. Можно поинтересоваться, что это был за акт… щедрости?

– Возможно, за хороший минет…

Ты опять тускло улыбаешься, в этот раз на лице дока практически пробегает рябь, он сдерживает ухмылку, и весьма удачно. Миранда… чёрт, Сэмми, кусок забывчивого дерьма… у твоей последний жены была фамилия Гаррисон, а не Гарсон. Миранда Гаррисон… за что ты вообще платишь своим ебучим бухгалтерам и секретарю если они действительно перевели половину всего твоего имущества индонезийской проститутке!? Да за кого они тебя нахрен принимают? Твоя вена на шее вздулась еще сильнее и начала пульсировать, сдерживая злость, ты резко меняешься в лице, после чего вздыхаешь. Выпить бы… ты чувствуешь как чешется твой мозг и горло, как вообще люди живут без постоянного притока спирта, это же какое-то… какое-то ебучее несмешное представление, в котором все варятся как в бесовских котлах. Кто-то получил за дарма пару десятков миллионов долларов и парочку вилл а кто-то делит на шестерых одно купленное у укурыша в фургоне тако, в котором вместо мяса кишки собаки, разделанной тем же утром. На мгновение, тебя передергивает, но вскоре странная сцена распадется на части, унесенная рекой мыслей. Не стоит тебе трогать это, Сэмми. Разве такое уродство вообще можно переживать без стопки алкоголя? Неужели… все вокруг справляются и только ты один видишь этот пиздец? Не может такого быть… ты нихрена не особенный, просто слабый. Слабый и безвольный кусок дерьма. Док смотрит на тебя, пора объясниться. Ты выпрямляешься и скрипя костями садишься ровно, пытаясь смотреть ему в глаза. У тебя не выходит. У тебя вообще не получается смотреть на него, тебя начинает рвать.

– Мои люди… или я, не знаю, перевели ей причитающиеся очередной прошлой жене при разводе деньги. Я так понимаю, ошибка не была исправлена?

– Как раз наоборот, месяц назад, опасаясь, что это деньги кого-то уж очень важного и вероятно опасного, Миранда подписала документы об отказе, после чего деньги и бумаги владения вернулись на ваш счет. Значит, вашу прошлую жену так же звали Миранда… почему вы расстались на этот раз и не считаете ли вы расставание виной вашему очередному запою?

– Нет. Не считаю.

И это правда. Тебе было плевать на Миранду… какой-то очередной фарс, ты не хотел ее, ты уже был неизлечимо болен когда твои агенты сказали свое заезженное “Хэй, старик, пора остепениться”. Да пошли они нахуй! Тебе было на нее плевать, женские тела… мужские, да хоть блять сами ангелы трясли бы пред тобой прелестями, тебе уже давным-давно стало плевать. Ты ничего не хотел, когда ты напивался то не осознавал деяний, вел себя по животному и даже в те темные моменты, зачастую тебе было плевать на секс. Ты просто хотел веселиться, хотел чтобы в башке зияла огромная дыра, пропускающая сквозь себя мысли. Пару раз ты даже пытался ее проделать, благо твой пистолет раз за разом давал осечки. И потому не было ничего удивительного, что этот “брак” распался. Как и прошлые три… ты думал, что любил, лишь один раз в жизни. В молодости, когда Сэмми Весельчак еще был не в меру борзым джазменом из трущоб, она была богата, умна, красива… ты был ее игрушкой и беспрекословно следовал указам, выступая на ее вечерах. Потом она променяла тебя на кого-то “ее статуса” и вечеринка закончилась. Но даже та трагедия не повредила тебе разум… пить ты начал вовсе не из-за этого, нюхать и колоться уж подавно. Так что очередное расставание, на этот раз с некой очередной молодой поп-дивой Мирандой было лишь предлогом чтобы ушлые агенты продали билеты на твою серию концертов. Но уже тогда ты слышал джиу-джаз, и уже тогда ты знал, что не имеет значения сколько людей придет на выступление. Ибо ты будешь сиять, сиять в последний раз. Ты молча смотришь на дока. Твой ответ его ничуть не удовлетворил, даже расстроил. Но тебе поебать, ты знаешь что в этом нет твоей проблемы. Что попытки связать все с женщиной удел малолеток и продажных психологов, которые ищут лишь самые простые и очевидные мотивы. Поэтому об тебя и ломали зубы, они просто не хотели видеть тебя по другому.

– Четвёртый брак… но вы правда ничуть не сожалеете. Интересно. Зачем же весь этот фарс, господин Деланни?

– Шоу-биз, док. Людям нужны драмы, нужно чтобы их боги сходились и расходились. Это дает надежду одиночкам и подталкивает к разрыву несчастных. Здесь все играют в жизнь, понарошку, аккуратно. Все фальшь, все ебучий обман. Нет ни одной реальной истории любви, нет никакой ненависти. Все спят друг с другом, а потом на камерах разрывают сердца наивных идиотов, плача от того факта что кто-то кому-то изменил. Всем плевать, я мог выебать любую молоденькую актрису, если бы хотел, и никто не сказал бы ничего, может, даже одобрительно кивнули. И многие так и делают. Слишком многие.

– Но не вы. Почему?

– Потому что я пил. Потому что я играл. Потому что не хотел.

– Не в этом вопрос, господин Деланни. Почему вы не считаете себя частью этой проблемы? Вы не пытались ничего изменить, не пытались противостоять… просто наблюдали а возможно даже участвовали. Отчего?

– Ответ как не удивительно, не изменился. Я пил, играл… я был занят собственным разрушением, мне не было нужды разрушать еще чужие жизни. Общество позволяло всем нам делать это. Общество рукоплескало тем, кто вчера насиловал секретаршу, им вручали награды и хлопали по плечам. Национальный герой… такой же утырок, как и последний наркоман. И я знаю о чем говорю, у меня тоже была эта ебанная статуэтка.

– А что с ней сейчас?

– Я переплавил ее в пулю и вложил в револьвер в моем кабинете.

– На удивление… романтично, для такого человека как вы, разумеется.

– О, я не собирался стреляться им, не подумайте… я хотел убить кого-нибудь, думал, выбирал среди своих знакомых… среди звезд. Даже была мысль пришибить президента, но это все бред наркомана, я бы не смог. Он по-прежнему лежит у меня в сейфе, если вам нужно, можете достать. Мне он уже не понадобится.

– Я так понимаю, вы хотели донести что… слава убивает невинных?

– Я наркоман, алкоголик с расплавленными мозгами. Я сам не знаю, чего хотел, может просто… повеселиться…

Ложь, он чувствует это не меньше чем ты сам ощущаешь слабину этой легенды. Док прав, ты хотел совершить перфоманс, но вот только первый фарс он не раскусил. Ты действительно собирался стреляться, джиу-джаз окончил бы твою жизнь в свете златых фанфар… ты должен был выиграть, должен был вновь встретиться с президентом и в момент, когда тот вручал бы тебе эту злоебучую статуэтку во второй раз … ты бы триумфально вышиб себе мозги. Как же тебе нравилась эта идея, Сэмми… как же ты любил то ощущение полнейшего нигилизма, охватившее твое тело. Какой к дьяволу Роберт Лерой, подохнувший как скот на дороге, ты бы стал величайшим суицидником… не то, что эти выпендрежники из двадцать седьмого клуба. Ты бы основал свой клуб, клуб сорока восьми. По твоему лицу ползет больная улыбка… почему-то, мысли о смерти по-прежнему вызывают в тебе странную смесь ужаса, ненависти и наслаждения. Док хмурится, ему не нравится твоя ложь, но он понимает, что признаться в таком слишком сложно. Возможно, он все понял… возможно, ты просто переоцениваешь штатного психолога.

– Значит, вы отрицаете, что неудачные романы как-либо повлияли на ваше…психическое состояние.

– Абсолютно верно, док…

– Что же, тогда мы на сегодня закончим. Хорошего вам отдыха, господин Деланни, встретимся завтра… кажется, у нас удалось сработаться.

Глава 4

– Где… Дэбби? Где моя Дэбби, сукины вы дети!? Отвечайте мне!

Ты пытаешься вырваться, но стальная хватка Крушвица не дает, последний рывок, старик… четыре дня без наркоты и алкоголя, четыре долгих как похмелье дня мучений, стонов, криков и боли. Всепоглощающей нахуй боли. Ты делал все. Ты грыз свою плоть, ты бился головой о стену, ты бросался на охранников и огребал по хребту дубинками… ты видел самые дебри ада. И ад был похож на реальную жизнь, только до одури холодный и безжизненный. Там не было людей, не было костров… не было ничего, кроме пепла и твоей жалкой, жирной рожи. Это были города без шума, леса без зверья… моря полные песка, небо в котором не было глубины и тьмы, только светящееся, испепеляющее солнце. Оно почти сожгло тебя нахуй, старик… ты был готов умереть под ним. Это было самое худшее, что ты видел в жизни, это было худшее, что случалось с тобой… потому что на день, на один припадок после очередной капельницы, в день когда за окном кто-то кричал про анархию и слал нахуй копов… Ты перестал слышать джиу-джаз. Впервые за последнией год… впервые… с того дня, ты не слышал наш джаз. И ты был в ужасе, ты откусил часть плеча охраннику, ударил в морду Крушвица и чуть было не задушил Мэй-Мэй, которую поставили к тебе дежурным врачом увеличив оклад в ПЯТЬ РАЗ. Ты был настолько кошмарным созданием ада, что стандартные процедуры для тебя оценивались в пять раз дороже, старина… это можно считать достижением, даже за аутистов из психдиспансера платят меньше. Вновь ты превзошел всех, вот и вновь ты на вершине… сегодня твой последний день мучений, дружище… я обещаю, что завтра будет лучше, просто продержись и не сойди с ума. Ты справишься, Весельчак… у нас удаётся, скоро мы отвыкнем от этого дерьма, скоро мы вернемся к джазу… и тогда станет весело вновь.

– Лейтенант, дайте ему уже его ебучего медведя, какого дьявола вы играете с ним в эти игры!? Наш сеанс начался два часа назад, если вы не устали слышать этот ор, то пожалейте хоть меня!

– А не пойти ли тебе к ебаной матери!? Какого дьявола мы возимся с этим уродом как с девой Марией, мать ее!? Нахрена мы вытащили его из камеры в таком состоянии!? Хотите играться в бога и сделать из этого куска дерьма человека, так будьте добры занимайтесь этим у себя в квартире а не в офисе полиции, у нас и без того хватает работы, чтобы еще тратить часы на блядского наркошу которых в Голливуде как дерьма!

– Дебби! Верните мне Дебби, уроды, вы спрятали ее, отняли! Будьте вы…

Сокрушающий удар разрывает тебе челюсть и крошит зубья. Взгляд наконец фокусируется в одной точке, а кровь начинает хлестать с взорвавшихся губ. Ты оседаешь в кресле, ощущая как онеменение проходится по всему лицу а разум очищается, начиная хоть немного понимать, что вообще происходит. Челюсть выбита, губа лопнула и кровоточит, нос просто жутко болит, определить сломан ли он в этой пляске из боли ты не способен. Крушвиц, у которого под глазом по-прежнему синеет оставленный тобою фингал, из последних сил сдерживается, чтобы прямо здесь не избить тебя ногами. Он видит, что ты пришел в себя, он на мгновение потерял контроль… и вместе с ненавистью в карих узких глазах он ощущает первобытный страх, порой бросая быстрые взгляды на свой сжатый, окровавленный кулак, дрожащей старческой руки. Хук у него что надо… сразу видно, в полиции не первый десяток лет. Ты сплевываешь перед собой кровь и один гнилой зуб, который распластался в алой лужице. Мэй-Мэй нет, чтобы утереть тебе кровь и подать воды, тебе нужно извиниться, нужно… черт, Сэмми, очнись! Ты стал разваливаться на части… еще бы извиняться перед ней, к дьяволу извиняться перед кем-либо… они не заслужили этого. Они лишь мешают твоему джазу… ты поднимаешь взгляд на Крушвица, мужчина вернул себе самообладание, брезгливо отряхивая пальцы, после чего бросает холодный взгляд на дока. Да какой там холодный… господи, им можно было бы заморозить к ебеням весь тихий океан. Док не сдается, он держится молодцом, горделиво, профессионально. В этом они оба хороши… ты видишь, ты чувствуешь, как близок был Крушвиц к тому чтобы избавить от тебя мир. И у него были все основания, он уже давно должен был пустить тебе пулю в лоб… но ему хватает силы чтобы противостоять зову справедливости. Что-то случилось… давным-давно, когда он еще не был громыхающим от орденов тенью, от него пахнет старостью и порохом, на камзоле следы крови и грязи, но не твои… что происходит на улице? Темнота… твой взгляд падает на занавешенные окна. Комната другая, тут прохладнее, но Джейс по-прежнему строчит на своей машинке, не изменившись ни на один атом, ты выше… на втором или третьем этаже, но как и сказал Крушвиц по-прежнему в участке. Другом, ты видишь иной пол и иную кладку, тебя куда-то перевезли… а вместе с тобой Крушвица… и Мэй-Мэй? Дьявол… Сэмми, нечто случилось, нечто происходит потому что мы не закончили концерт. Нам нужно дать Джазу… мир не выдерживает, мы должны сыграть нашу музыку.

– Он весь ваш, док… и благодарите господа, что в отличие от вас мне хватает воли чтобы усмирить это животное. И да, хотите потакать его капризам – воля ваша. Но от главного суда вы спасти его не сможете. Он будет гореть в аду, я это гарантирую.

– Вам тоже хорошего вечера, господин Крушвиц, думаю мы более не нуждаемся в ваших услугах сегодня. Идите, избейте еще демонстрантов… думаю это поможет сложившейся ситуации.

– Пошел ты к черту, зажравшаяся буржуазная свинья.

Интересно, ты переводишь свой взгляд на стремительно удаляющегося Крушвица, но резкий хлопок двери неприятной дробью бьет по перепонкам. Неужто старина лейтенант коммунист? Тебе казалось, нет, ты точно знаешь, что их уже давным-давно вытравили со всех важных постов… откуда тогда медали? Ты был готов поклясться, что совсем недавно слышал новости о лишении “опасных левых радикалов” государственных цацок. Портрет Крушвица дополняется… но все сильнее превращается в неясную жижу. Верующий красный? Военный который молчит и какого-то дьявола постоянно сдерживается? Да что за абсурдный бред… твой разум перебирает в себе всю информацию о далекой и не больно желанной Польше, но так и не оказывается способен выдать внятный ответ. Утирая рукавом кровь с лица, ты видишь перед собой, в лужице крови, Дебби. Медведица никак не пострадала за время разлуки… но ты ощущаешь на ней чужой аромат. Духи… женские, не сильно дорогие, не сильно дешевые… запах дома, каши и еды… твой желудок истомно журчит, ты… понятия не имеешь ел ли ты хоть что-нибудь в течение этих ужасных дней. Но это было и неважно. Очистив свою морду и стараясь скрыть разбитую губу, отчего-то ты ее стесняешься, будто в остальном напротив дока сидит нахуй мистер Олимпия во всей красе, ты поглаживаешь игрушку за ухом. Спокойно Сэмми, она рядом… все будет хорошо старик, держись. Скоро это дерьмо завершится.

– Прошу прощения за это представление, господин Деланни. Сегодня мы с вами ненадолго…

– Он уносил ее домой, к семье… дочке или внучке. Ей нравится Дебби?

– Я… не осведомлен о личной жизни Крушвица, если хотите – поинтересуетесь у него во время нашего следующего приема. Конечно, если он вообще согласится с вами разговаривать.

– Мы в другом помещении, что происходит на улице, против чего бунтуют люди?

– Вы… на редкость наблюдательны, но давайте вернемся к вашим насущным проблемам. Я чуть-чуть поднял информацию, порыскал среди продюсеров и знакомых… ровно год назад вы вернулись к своему барыге, с которым не работали примерно пять лет. Только алкоголь, только пьянки и азартные игры, но шесть лет назад вы слезли с иглы, а годом ранее решили подсесть снова. Никакой больше информации добыть не удалось, вы не расскажите отчего у вас произошла рецессия?

– Барыга… ах, Мистер По.

Как ни странно, имя абсолютно не соответствовало тому, кем был По. Двухметровый черный мужик из… кажется, он был из Сомали, с размалеванным в причудливых племенных татушках череп. Свое прозвище он получил за длинные, белые усы и козлиную бородку до середины груди. Столь несуразное сочетание было чем-то вроде дани уважения, в своем бедном гетто молодого По кормил бесплатно какой-то вьетнамский старик, а тот в свою очередь нещадно колотил всех кто пытался ограбить его фургончик. А потом вьетнамца застрелила мафия и отобрала фургон за долги. Тогда По и бежал, прихватив с собой последнюю порцию своей любимой лапши. Зачем ты все это помнишь, Сэмми? Черт его знает… но вот причина по которой ты вернулся к По… пустота. Почему-то, ты сделал все возможное чтобы забыть об этом. Но что-то проклевывается, что-то пытается выползти из того компостного места, что называется твоим мозгом. Может, если бы док рассказал чуть больше, ты бы вспомнил. Но не сейчас. Ты мотаешь головой, ясно давая понять, что сказать тебе нечего, воронка замирает, после чего док сам устало мотает головой и переворачивает лист блокнота. Ему до одури обидно, глаз дергается, не как у тебя безумно шествуя по глазному яблоку и танцуя от боли, скорее как редкие, но меткие выстрелы в сторону занавешенных решеток. Он сам беспокоится по поводу протестов, но не показывает этого. Но ты все видишь, потому что привык видеть, трезвость вернула тебе былую остроту, которую ты всеми силами пытался согнуть в бараний рог. И если бы не я… наверное согнул бы.

– Давайте поговорим немного о джиу-джазе… потому что ваши знакомые, те из которых вообще признались в том, что вас знают, утверждают, что именно с того момента как вы подсели на экстази и кислоту, вы начали нести этот бред.

– Это не бред.

Ты говоришь это настолько серьезно, насколько способен серьезно говорить человек в блевотине, с отходняком который вожделенно гладит за ухом плюшевого медведя. И кажется, ты был достаточно убедительным, чтобы док по-настоящему заинтересовался нашим с тобой великим творением. Джиу, мать его, джазом.Величайшей музыкой, что слышал мир, вибрации чистой энергии ци и звуки благоденственных колоколов, звучащих на плечах господа бога. Джиу-джаз был абсолютно всем, что можно представить… и в тоже время он был ничем, потому что мы не смогли довести дело до конца. Мы оступились в самом конце нашей пьесы, чудесной пьесы! Гребанная тварь, которая оказалась не в том месте не в то время… если бы не ее смерть, не эта глупая смерть за день, нет, за считанные часы до триумфа, мы были бы свободны, исполнили свою миссию. Жизнь была бы закончена… но эта сука все испортила. Твой глаз дергается, по-настоящему дрожит от боли, ты пытаешься его успокоить и даже бьешь себя по лицу, будто опасаясь что тот вырвется наружу. И это не просто так, это уже не тик, даже не конвульсия, это попытка спастись, не рассыпаться на части. Док не заметил вспышки ненависти и злости, лишь на мгновение переведя взгляд в сторону он упустил твой мелкий психоз, мы идеально подгадали наш момент искренности. Наверняка он решил, что просто судорога или сведенная от отходняка мышца. Может, это она и была… почему-то, в тебе ярость угасла куда быстрее… стареешь, Сэмми, джаз, помни, ради чего мы вообще должны выбраться отсюда. Наш прекрасный джиу-джаз…

– Посвятите же, господин Деллани. Пока что это похоже на наркотический припадок и бред, оправдывающий все, что вы делаете.

– Это музыка, которую я должен сыграть, которую мы придумали чтобы…

– Стоп, “мы”?

– Да… мы… с… голосом. Да. С… голосом.

– То есть все это время вы слышали некий голос… и не сказали мне об этом. Что же, наконец-то действительно реальный симптом, с которым можно работать. Он появился как раз с началом приема наркотиков? Или раньше, во время прошлых приходов? Как давно вы слышите его?

– Да нет же, док… он со мной уже больше тридцати лет, сколько я себя помню… он хочет чтобы я играл, чтобы я продолжал играть свою музыку, ибо только так мы закончим с джиу-джазом. Сможем… довести дело до конца.

Ты совершил ошибку, Сэмми, ты открылся и дал ему узнать о нас. Теперь он будет тыкать, бить нас под дых, будет… эй, эй, слушай меня! Я же стараюсь для нас обоих, Сэмми…. Джиу-джаз это верняк, это реальность которая вознесет нас на Олимп, не смей предать ее, не смей опять свести все к дешевому алкоголю, к наркоте и прочему дерьму! Это все уже почти ослепило тебя, ты старая развалина, твоя печень гниет, твои легкие задыхаются пытаясь хотя бы раз почувствовать реальный, чистый воздух, ты оглох и хромаешь… но мы еще можем выбраться из этого дерьма! Мы должны сделать это! Только не повторяй свою ошибку в третий раз, уже достаточно наступать на эти грабли, даже ты должен был понять что это больно, неприятно, что это мешает нам… что так ты мешаешь нашему Джазу.А есть ли что-то кроме джаза? Просто подумай, что есть в твоей жизни кроме джаза и меня? Боль, наркотики и ненависть, вокруг тебя ложь, фальшь, улыбчивые уроды… Ты иной, ты мрачный и безобразный, ты истинный лик всего мира, настоящий образ искусства, во всем отвратительной красоте. Ты изнасилованный своим мозгом, ты воняешь как последняя шлюха всегда находясь в безумном танце, ты до смерти перелома, танец убивает тебя, старик, и ты не способен остановиться, ты никогда не останавливался. На тебя уже физически больно смотреть, но именно так и должен выглядеть экспириенс! Так должно выглядеть то, что делает нас гениями! Легко любить красивых… легко восхвалять прекрасное, слишком просто видеть одаренность в том, кто одет в чистое и сует тебе в трусы бабло, задорно смеясь и рассказывая что каждый достоин, что каждый умен! Вздор! Ебаная ложь, как и все вокруг! Пусть хоть кто-нибудь рискнул взглянуть на нас! На истинных нас, не скрытых за попсовыми песенками для недостойных уродов и кретинов! В твоих глазах крутится музыка, Сэмми, в твоей крови течет настоящее искусство, оно убивает тебя, оно смывает границы, поэтому мы и достойны большего. Поэтому мы никогда и не станем как эти твари, мы будем творить искусство, не правда ли!? Ты должен был… нет, нет, молчи!

– Умер, кто-то… умер, поэтому я вернулся к По, кто-то умер и я не смог ничего сделать, он лег в гроб, и я не был рядом, он не должен… нет…

Твою мать, ты ведь подохнешь, как последняя шавка, я клянусь, ты сдохнешь, если продолжишь так делать. Секунда, щелчок, кровь взрывается в твоих висках и начинает булькать, сочась с жирной, потной кожи. Ты хватаешься за голову и кричишь от боли, твой разум начинает разрываться от нахлынувших воспоминаний, но это не бурный поток, не лавина и не десяток красивых аллегорий, это прорванная сточная труба, вонючая и липкая, с кусками блевотины и отходами всех частей человеческого тела. Ты резко встаешь из-за стола и неровно шатаешься, пытаясь сделать хотя бы один вздох, дабы продолжить испытывать боль дальше, но вместо этого хрипишь как последний алкаш, твои легкие сжались до состояния изюма, ты не можешь дышать, ты не можешь ходить, как обосравшийся младенец застывший в моменте ты воешь и рыдаешь, размахивая сальными, слипшимися волосами. Все плохо, все дерьмово! Какой же ты… дьявол, перестань все портить, ты топишь нас, ты, жирный ублюдок! Мало тебе было боли!? Мало ненависти, самокопания, мало реальности от которой ты бежал? Твое сердце уже не то, что раньше, ты на грани, ты на лезвии, тебя нахуй разрывает, но ты продолжаешь идти. Наивный кретин… Кресло оглушительным треском падает на пол, скрежеща ножками, и несколько раз зычно подскакивая после удара. Ты от души ударил его локтем, но боль от чего-то столь реального уже затмилась крошащимся на части мозгом. Сердце бешено рвется наружу, стучит, разрастается внутри тебя уродливыми шипами пронзая насквозь и пуская по свернувшейся от алкоголя крови неровную рябь. Это опьяняет, почти так же как наркотики и алкоголь, ты хочешь больше боли, она дает тебе вдохнуть как раньше, она дает тебе кайф, куда более чистый чем все, чем ты кололся… будто ты впервые снюхал дорожку. Нет, дьявол тебя дери, Сэмми отставить! Я пытаюсь помочь тебе не сойти с ума! А ты нихуя не содействуешь, хоть раз за тридцать лет послушай меня, хоть однажды попытайся бороться с своим дерьмом а не бросаться в него с головой. Хоть раз, неужели это так много!? Ты отшатываешься назад, пытаясь устоять на ногах, комната течет, разливается по полу отражая твоей слюной и пеной, текущей с уголков рта, целый млечный путь. Глюки становятся все хуже, голос, они рвутся, они текут к тебе как ангелы, утирая губы и поглаживая волосы, ты соскучился по касаниям шлюх, ты пытаешься вспомнить хотя бы одну из них, но вместо лиц и прекрасных тел уродливые, разбухшие от жира свиньи, разодетые в тонкие бикини и измазанные салом. К горлу подступает ком и ты пытаешься отвести наваждение прочь, но образ не уходит, напротив, они ласкаются с тобой, они идут к тебе, они жаждут тебя. Отчаянный, но до боли спокойный крик дока доносится до тебя гулким, утробным звуком, похожим на рев кита, камни крошатся и выползают из стен, прямо как личинки из мёртвого тела, мертвого, гниющего тела… тебя рвет, под себя, на колыхающиеся в пространстве стены, на оголтелых свиней, но мир без останка рушится обнажая тебя страждущей крови толпы, стоящие в аду. В сером, невыразительном аду, под палящим солнцем и песками пепла, что забиваются в легкие. Вокруг тебя черные фраки, смокинги, зонтики, ты один стоишь в отделении, ты один… и ни капли не помогаешь мне, конченый мудила! Твой разум пылает, Сэмми, очнись, пока не поздно!