Мертвый Джазз

– Прости, прости меня! Блядь, умоляю тебя… просто скажи, что я невиновен, скажи что я… что я… что мы сделали это!

Но тебе поебать, на меня, на себя, на джиу-джаз… опять, как и всегда, но однажды правда ударит в твою безумную башку но будет поздно… и наше величие угаснет, оставив тебя никчемным стариком. Оставив все позади, наплевав на реальность, на боль, не скрывая слезящегося от солнца взгляда, ты идешь вперед, ты ускоряешься, кричишь и злостно расталкиваешь толпу… которой нет, всего лишь картинки, просто фанера, стоящая в окружении горящего огнем гроба из дешевого дерева, над которым стоит одна из тех свино-шлюх, что ты видел в припадке, теперь ряженая в священника с раскрытой напротив пяточка Библией. Ты не должен был быть там, ты не должен делать этого, Сэмми, в твоей голове звучат мигалки и огни, кто-то открыл дверь, вернись в реальность и дай понять что ты жив! Там шелестят ключи и звенят наручники, они прижали тебя к стенке, вспомни где ты, сукин сын! Но ты тянешь вперед, к горящему янтарным пламенем саванну… тебе не дали коснуться его тогда, священник читал молитву а тебя держали под руки твои же люди, не давая приблизиться, потому что это была его последняя воля, он не хотел чтобы ты видел его, не хотел чтобы ты рыдал над ним, он презирал тебя, Сэмми… он тебя ненавидел достаточно, чтобы даже в посмертии не чувствовать смрада твоей дрянной души. Ты хотел, ты мечтал чтобы в завещании было про тебя хоть слово, ты ждал ненависти, ты надеялся что он обвинит тебя во всем, молился чтобы простил… но там было пусто. Ты был единственным кто пришел на его похороны, и единственный, про кого тот не написал ни строки. Боже, боль разрывает тебе сердце на части, половина лица утекает как размазанные краски, растекаясь по полу и начиная булькать от горящих слез, зубы, щеки, нос, твои карие глаза… все перемешивается в одну уродливую массу цвета дерьма, ты падаешь на колени, не в силах сдвинуть крышку горящего гроба, не в состоянии взглянуть на него в последний раз. Док зовет врача, орет что у тебя инфаркт … но тебе уже неважно, ты опять не успел, ты опять не смог, даже когда вокруг одна фанера а вместо священника наряженная во фрак свинья, ты слаб. И ты знаешь это, и он знал, что ты не сможешь. Огненный саван закатывается внутрь полой горы пепла, ты растекаешься от боли и света что разрывает пространство. Я пытался спасти тебя, Сэмми… но ты сдал наши карты, теперь будет больно, куда хуже чем раньше. Искра памяти загорелась… и как,

Понравилась тебе…. Жестокая правда?

Глава 5

Мир уже не так плох… ты ощущаешь больше, ты думаешь лучше… а еще у тебя сводит плечо. Для многих это пустяк, для десятков миллионов живущих это ничто… но ты… Сэмми, больное плечо для тебякак метка. Ты не можешь вертеть головой, ты не можешь нормально играть на саксофоне, одна из причин твоего запоя… постоянная боль сломанного давным-давно плеча, которое неправильно срослось и защемило тебе кусок плоти. Ты забыл, возможно навсегда, почему в начале нашего джаза принимал лекарства, к которым пристрастился как к настоящей наркоте… а потом и вовсе перешел на реальную дурь, ведь зачем тебе, несравненному джазмену, полумеры? Ты же ебанный Сэмми Весельчак, ты лучше знал, что тебе делать… твоё плечо болит, ноет, стонет, ты слышишь кровь текущую в напряженной плоти, ты ощущаешь как кожа краснеет от нее, но не можешь ничего сделать. Это раздражает, твои зубы стучат, ты не можешь даже нормально зевнуть, поскольку ебанный нерв не дает раскрыть твою пасть. Зевок… ты уже давно не вспоминал об усталости, порой ты бодрствовал днями, три, четыре… шесть концертов в день, ты был мать его неостановимой машиной. Это сорвало тебе башку, шестерни слетели и ты работал перемалывая свои нервы, мысли и плоть. А потом машина нахуй взорвалась, с собой унося воспоминания о былом. Когда то ты уже забыл часть своей жизни… ту темную и уродливую часть, которая была душными и узкими улицами лишенными света фонарей, где насиловали малолеток, стрелялись продажные копы и банды, где наркомы испытывали свой последний приход а шлюхи пытались заработать даже на подростках, еще с трудом знавшим куда и что пихать. Ты словно Клод Фролло, что в безумной страсти поджог Париж, толькоты взмахом факела стёр из памяти те трущобы, которые даже звать домом было бы стыдно. Но они возвращаются, тесные уголки мозга, распластанная по стенке черепа жижа… она стекает и обнажает правду, которую ты надеялся, практически молился, скрыть. Высокие многоэтажки полные тараканов, узкие дешевые квартиры, стоны сверху по ночам и крики наркош снизу, все это под трель выстрелов полиции и яркого света мигалок, а на кухне бухает мать, дожидаясь отца с работы. Неприятная дрожь подходит к твоей шее. Что-то не так…кто-тоеще внутри… или же нет?Больно… плечо ноет, ты кривишься и поднимаешь взгляд. Чистый от наркотиков, от алкоголя, взгляд уставшего, загнанного в угол старика, который так и просится в дом престарелых, играть в лото и сраться под себя. Какой же позор, Сэмми… ты ведь джаз нахуй ее икона, ты творец, создатель великого, самого джиу-джаза! Разве он выглядит так, разве мы должны выглядеть так!? Расправь плечи, орел, подними заплывший жиром подбородок и перестань кусать раздувшуюся губу, практически пришедшую в себя после удара Крушвица. Ты уже добрался до мяса, скоро потечет кровь. Довольно слабости, довольно этого ебанного трепа, солнце поднимается над решетками, ты готов к сеансу… впервые с прибытия сюда, ты знаешь, что будет дальше и хочешь этого. Ты пытаешься расковырять рану, давнюю гнилую рану, ошибка, Сэмми…ты должен сбежать, ты не должен погружаться в то, что топил на дне бокала годами. Не должен, слышишь!?Джиу-джаз, помни о том, что реально важно… джиу-джазэто наш верняк… не посри его, только не так, как всю свою ебаную жизнь.

Тебя ведут под руки, впервые ты видишь очертание тюрьмы, но кажется, изолятор находится так близко к знакомому кабинету, как только может. Вокруг нет ничего необычного, запахи камня, немытых мужских тел и крови смешивается с баландой, которую готовят на кухне, скоро обед… сейчас примерно одиннадцать часов дня. Копы по обе стороны от тебя ничуть не выделяются, почему-то, они кажутся тебе совсем одинаковыми, подобными друг другу… как и большая часть персонала… Джейс, вот на кого они похожи, вытянутые конечности, пустой взгляд под темными очками-авиаторами, растянутые по твоему телу пальцы… всего лишь манекены, бездушные и простые. Ты отводишь взгляд вниз, голова устала… но ты не можешь опустить её, тебе больно. Очень сука больно.Сдерживая негодование, ты стучишь зубами и носками обуви, твои туфли… бахрома осыпалась окончательно, кожа покрылась толстым слоем пыли, крови и блевотины, один из каблуков наполовину скололся, вот почему ты постоянно спотыкался и падал… тебе попросту не хватало координации чтобы балансировать на этой шпильке. Брюки… ты тут же поднимаешь взгляд. На них было вообще ВСЕ, что можно представить, нужно попросить у дока новую одежду… чувство стыда медленно возвращается, добро пожаловать назад, куколка… ты не была в этом рассаднике дерьма слишком долго…

– Здравствуйте, господин Деланни, рад видеть вас спустя эти дни. Кажется, вы в порядке.

Все как в твой первый раз, облокотившись на стену около входа, рукой протирая награды и жидкие серые волосы стоит Крушвицы, его фингал поблек и слился с остальной кожей, но глаза вырезанные из гранита отчетливо говорят тебе – он не забыл. Он всегда будет это припоминать… теперь ты уже не просто свинья, ты настоящий клыкастый боров, больше никакого послабительного отношения, его пальцы переходят от рукоятки дубинки до наручников. Протрезвев ты стал видеть его куда более глубоким, чем прежде… его одежды, это был словно портал, темная прямоугольная дверная рама, которая вела в чудовищную пропасть, которую старик даже не пытался скрыть. Даже пуговицы на его куртке были похожи на мелкие ступени, ведущие в глубины ада, стянутые кожаным ремнем. Джейс ни капли не изменился, но ты отчего-то успел соскучиться по его назойливому клацанью, в изоляторе до смерти одиноко… эти звуки до-странного успокаивают. Док сидел напротив, но к своему удивлению, ты увидел рядом с ним еще одну воронку. Красную, броскую, она пылала и горела, горючее масло стекало по ее кружащимся дугам круговорота мыслей и идей, прямо на огромные буфера, в борделе она была бы звездой, вытряхивая из своих бугорков сотни смятых купюр. Странное воспоминание, бордель с каким-то странным названием крутится на кончике языке…Воронка дока, мирная, зеленовато-голубая, спокойная… ты перевел на нее свой осушенный взгляд и несколько раз моргнул, в тебе просыпается любопытство, интерес… забитые до смерти чувства, которые наконец-то подняли свои головы. Но увидеть лица дока тебе не удается. Даже напротив, воронка углубляется, искривляется и становится похожа на кротовую нору, на секунду, в тебе проснулось желание залезть в нее, оказаться в другой реальности, в другом мире… где ты никого не убивал, где ты продолжил играть… как ни в чем не бывало. Твой взгляд устало падает на женщину рядом с доком… ни похабных мыслей, лишь горькие воспоминания и тягучая, похожая на патоку, грусть, идущая по твоим морщинам и глазам. О ком воспоминания, кто был в том месте, кто?Как же тяжко жить сполнотой разума… ты… устал, Сэмми, ты чувствуешь это в своих связках и мясе. Тяжко вздохнув, ты покорно сдаёшься на милость Крушвица, щелчок и твои руки вновь в наручниках, теперь ты ощущаешь как они неприятно сжимают твои жирные запястья, растирая кожу до ярко алого цвета. Жить, замечая реальность, очень сука неприятно… очень сложно. Можно сказать непосильно, для такого, как ты.

– Это моя ассистентка из исследовательской команды, аспирант Нелли, она просто будет наблюдать за нашей работой, надеюсь, вы не возражаете.

– Человеком больше, человек меньше… неважно.

Твой голос… боже, Сэмми, как давно ты не слышал собственного голоса? Такой кряхтящий, грубый и уродливый, прямо как ты сам. Он скрежетал словно лист стали по пиле, и то поднимался вверх, то опускался. Неизменным в нем было только одно – мокрота, стекающая по твоей глотке. Ты заболел? Хрен его знает, ты болен десятилетия, всю свою жизнь… не удивительно, что большинство симптомов ты просто игнорировал из-за наркоты, сейчас неясно что есть действительно болезнь, а что есть Весельчак Сэмми и его отвратительный, сочащийся чем попало организм. В больнице… больнице, какой-то важной больнице…

– Превосходно. К сожалению, мне не удалось найти хоть какое-то имя связанное с вами, носитель которого погиб бы пару лет назад… но попытки не оставляю. Давайте поговорим о чем-нибудь другом… примерно пять лет назад, если не ошибаюсь, вы попрощались с матерью…

– Четыре с половиной года. Пять лет назад в могилу слег отец. Мать долго не прожила.

– То, что вы это помните, бесспорно хороший знак. Можете что-нибудь сказать об этом? Повлияло ли на вас это, могут ли эти смерти быть причиной… чего-либо?

– Я…

Ты не помнишь. Нихуя не помнишь, ни об отце ни о матери… даже их блики, ты… не можешь вспомнить нихрена. Руки вздрагивают, какого дьявола!? Соберись, Весельчак, кому не плевать на почивших в земле стариков? Они не дали тебе нихрена, ни образования, ни достойной жизни, ни любви, ни заботы… вся роль их жизни была лишь в одном, сохранить тебя до нашего триумфа и даже с этим они не справились, привив тебе потомственный алкоголизм и сломанную к хренам психику. О чем ты горюешь, если достиг всего сам!? Ты по кирпичам… по ебучим камням собирал себя из дерьма, в которое они тебя окунули с рождения… они никому не нужны, они лишние в нашей памяти, поэтому… поэтому ты забыл о них, предпочел забыть. Твои руки зависают над столом, ты практически задыхаешься, осознавая, что тебе нечего рассказать о них, нечего вспоминать… имена, как их звали, Сэмми? Кажется, что это все другая жизнь, какая-то далекая, темная… настоящий ад, который разверзся в глубинной утробе твоего разума. Ты беспомощно глядишь на дока, ты молишься, чтобы он понял, чтобы оставил эту тему… ты не хочешь еще раз окунуться в осознание своего ничтожного существа. Ты не хочешь… ощущать очередное бремя. Лучше было когда ты вообще не помнил, что когда-то родился на свет, не помнил, что был ребёнком, что кто-то пеленал тебя, водил в школу и готовил обеды. Сложно даже представить, что когда-то это существо искренне любили… за просто так. Но так было, однажды… нет, дважды так оно и было…

– Что же, тогда давайте мы…

– Как вообще можно забыть своих родителей!? Может, в этому и кроется проблема?

Док шикает на Нелли, опасливо переводя на тебя взгляд, словно спрашивая, все ли в порядке. Неудивительно, эти слова, брошенные в тебя словно каленые кинжалы больно поцарапали душу и лишили немногих сил, оставшихся в теле. Молодая девушка даже не понимала кто ты, она не знала что такое социальное дно. Ты переводишь тяжкий взгляд сощуренных глаз на её одежды, дорогой пошив белого халата, украшения на шее, браслет около запястья и помада. В твоих районах ее бы скорее всего убили и точно изнасиловали бы в первую же ночь, бросив где-нибудь в канаве без одежды и желания дальше жить. Возможно, тогда она бы поняла как можно забыть мать и отца, что оставили тебя в таком месте, которые не защитили от ужасов, которые иные не увидят никогда! Ты медленно проводишь языком по потрескавшимся губам, он знатно поубавил в размерах и больше не подходил на слизня, чему ты оказался несказанно рад. Ты забыл не их. Ты забыл Их. Всех Их. Учителей, школьных приятелей, дворовых ребят, наркоманов, поваров в забегаловках где ты таскал еду или подрабатывал, когда стащить не удавалось. Ты забыл полоумных соседок которых обманывал, забирая часть пенсий и продуктов, доставшихся от спецпрограмм. Ты забыл как твои знакомые медленно убивали себя наркотиками, сигаретами, алкоголем или уходили в банды, после умирая от копов или друг друга. Разумеется, облики тех, кто всегда работали, кого не было рядом, они выветрились из сознания, унесенные дерьмом которое текло в тебя килотоннами алкоголя и наркотиков. Ты смыл все, оставив блаженную чистоту… которая сейчас опадала, заставляя вспоминать и видеть. Слышать и чувствовать… то, что надеялся больше никогда не ощутить. Стоило ли оно того, Сэмми? Еще не поздно сдать назад… простоперестань думать…

– В них нет никаких проблем… давайте дальше, Док… что вы хотите узнать еще?

– Этот голос… о котором вы упомянули, он по-прежнему с вами, вы слышите его сейчас?

– …Да. Слышу.

– На кого он похож, может ваш отец, брат, друг? Опишите мне его, пожалуйста.

– Он… глубокий, резкий и грубый, такой какой у людей пашущих на самых дерьмовых работах. Он пупырчатый, вздутый, наполненный злостью и пульсирует. Но в тоже время в нем есть “Джазз” я чувствую краски, ощущаю цвета которые блестят в нем мириадами пылающих огней. Я не помню чей он, скорее всего… он даже никому не принадлежит.

– Когда вы имеете ввиду “джаз”, то…

– Этот голос живой, он не погряз в серости, он меняется и двигается, способен умирать и возрождаться, прямо как и джазз…

– И он напрямую связан с “джиу-джазом”, верно, господин Деланни?

– Да.

– И с тем, кто погиб несколько лет назад, да?

– …

Связан ли? Твоя вена на башке начала пульсировать сильнее, смотри не обосрись, Сэмми… ты и так сдал слишком многое, похож я или нет? Мы ведь оба знаем ответ… ты всегда знал, что за паразит живет в твоем разуме, решил поиграть в героя? Хочешь разгрести все дерьмо и ожить? Тогда попробуй взглянуть мне в глаза, Сэмми… попробуй посмотреть в своиглаза, Весельчак… отвечай что хочешь, ты не готов, ты никогда не будешь готов, Сэмми… ктотыбезменя!? Просто вшивый музыкантишка, обдолбанный кусок дерьма… я твой контроль, я единственный, кто знал тебе управу! Стоило мне уйти, как все покатилось к ебеням, посмотри где ты, Сэммм! Ковыряясь в прошлом, будь готов что прошлое ударит в ответ. И поверь, нам будет куда больнее… чем ему. Потому что оно пережило все дерьмо не раз и не два… а ты размяк. Ты предпочел пустить все на самотек, распластаться на жизненном пути и спиться! Давай… Сэмми, раскрой глаза и взгляни на меня, или исполни нашу мечту, сыграй Джиу-джаз… сохрани клятву, что ты не забыл. Которую никогда не сможешь забыть.

– Понятно. Вернемся к этому вопросу позже…

Девушка рядом с доком недовольна, ее воронка кружится все сильнее, вскоре тебе станет плохо, слишком ярко и мерзко от ее цветов, это не “джазз”, это какое-то издевательство… Поджав губу она расправляет плечи и садится ровнее, начиная что-то упорно записывать в свой ебучий розовый блокнотик со стразами. Ты прикусываешь до крови губу и отводишь взгляд. Почему-то, ее беспечность и надменность начинает действовать тебе на нервы. Кто она такая? Что она забыла в одной комнате с тобой и почему док внезапно решил набирать ассистенток? Конечно, она была чертовски горяча и наверняка тот просто хотел затащить эту штучку в постель, но разве нет способов проще, чем этот? Почему ты вынужден смотреть как эта высокомерная курица хмыкает и вскидывает горящие от какой-то блядской косметики брови от каждого твоего высказывания!? Тебе больно вспоминать, больно жить, больно думать о том что ты сделал… ее то детство небось было блять хорошим, ее родители были любящими и помогали, наверное, они даже живы, у нее не было наркоманов друзей и алкоголиков учителей, которые пили и курили травку прямо на занятиях. Ей не приходилось выживать и этот факт убивал тебя изнутри, разъедал на части… в этой комнате все были искалечены. Громоздкий взгляд пустых зрачков Крушвица, небесно-голубая тоска, волнообразные покачивая и белесая отстраненность дока, серость поглощенная в длинных пальцах демонического Джейса, даже Мэй была гранью реальности и боли, идеальным лезвием совмещающим самоубийственный ритм безумных движений и почивших в небытие мечтаний… только Нелли здесь была… счастлива в своей жизни. Она позволяла себе быть глупой и нежной, детской… в сравнении с гротеском окружающих трагедий… это было крайне паршиво. Это было… нечестно. Попросту нечестно в мертвом мире.

– Господин Деланни, все в порядке?

– Я хочу услышать, что скажет она. Что она хочетсказать.

Ты тычешь своим жирным пальцем в крутящуюся воронку Нелли, смиряя девушку своим безумным взглядом. Несколько секунд, док нервно постукивает по краям блокнота, словно размышляя, после чего его кружащееся лицо мелькает и тело опрокидывается на спинку стула, откладывая блокнот и ручку на стол. В первые ты замечаешь что его пальцы словно ломаные, какие-то странные, выгнутые в неестественных местах, мотнув головой, они не принадлежат рабочим, его словно пытали… Ты поднимаешь голову, прожигая взглядом уже не такую уверенную девушку. Она боится тебя, Сэмии… она не хочет, чтобы ты замечал ее, ты уверен, что она предпочла бы разговаривать с тобой сквозь пуленепробиваемое стекло, но ты в опасной близости, буквально напротив нее. Она чувствует запах перегара, чувствует как от тебя несет энтропией и разложением плоти, ты вестник ее смерти… она боится, что люди способны быть такими как ты. Такими как мы. Оскал на твоем лице становится шире и ярче, ты практически смеёшься, тихо хрипя горлом. Позади тебя интересующийся взгляд Крушвица упирается в складки шеи, старому вояке тоже стало интересно… возможно, Нелли раздражала здесь не тебя одного…

– Это будет хорошей практикой и раз уж вы не против… Джейс, не записывай пожалуйста, если будет что-то интересное потом внеси в примечания своими словами… Нелли, прошу.

– Я… хотела сказать, господин Деланни, что если вы хотите пройти терапию, вы должны превозмочь. Может, это будет больно, но…

– Да что ты знаешь о боли, девочка? Посмотри мне в глаза, вот она -боль. Я пил, чтобы хоть на мгновение, хоть на секунду притупить ее в своей груди, в своем блядском плече, в своих зрачках и костях… ты не знаешь каково это, когда в твоей башке крутится адский нахуй карнавал, когда ты не понимаешь, тыэто или не ты, когда ты не знаешь, что вообще есть “ты”… И существуешь ли “ты” на самом деле. И даже так, даже несмотря на это… я продолжал играть, я стал лучшим! Лучшим, слышишь, я король джаза, я сделал… сделал это без кого-либо рядом! Я лучший… я стал… слышишь…

– К кому вы обращаетесь, господин Деланни? Ко мне ли?

Тебя словно облили ледяной водой, заставив сузить взгляд и сесть обратно. Ты вновь вскочил, с твоих гнилых клыков и уголков губ стекали слюни и гной, похоже у тебя грипп или что-то в этом духе… но никто ничего не сказал, все были… словно очарованы, но вовсе не тобой, воронка Нелли подрагивает, даже сейчас видно, как трясутся ее руки и пылающие зрачки бусинки метаются как у бывалых наркош, ей оставалось только надеяться, что ты не причинишь ей боль, в ответ на столь резкий выпад. Она прижала к себе блокнот и вжалась в стул, сомкнув колени между собой… мотнув головой, ты пытаешься понять, что случилось… к кому ты обращался, Сэмми? Это… не твои слова, слова обращенные не тобой а нами… но что-то в них кажется знакомым, и нестерпимо горячим, по твоей груди и бокам словно тек раскаленный до красна воск, который ты не можешь ни убрать, ни перетерпеть боль. Ты уже говорил их, ты вспоминаешь… наплевав на все, что я сказал тебе, ублюдочный кусок говна! Тывновь вспоминаешь, копаешься в воняющих камерах хранения, где словно загнившие овощи валяются осколки разума. Ты пытаешься… ты стремишься найти хоть что-то. Кому же ты говорил это прежде!? Кому!? Кому ты клялся… не самому ли себе, Сэмми? Нет?Чтоб эта размалеванная тварь провалилась к дьяволам… она все портит, она обращает тебяк себе, Сэмми… ты не выживешь в мире, если действительно вспомнишь, оно тебе не надо, приятель… в конце концов, не плевать ли, какой мудак не верил в тебя? Таких были сотни, тысячи! И всем им ты утер нос, слышишь, утер! Но… почему тогда по твоим глазам текут слезы? Что происходит, Весельчак! Где твоя улыбка, где твой прикус и оскал!? Что она сделала с тобой, снами?

– Нет… не к тебе…

Ты тяжело вздыхаешь и пытаешься успокоиться, локтями утирая горячие слезы, неприятно обжигающие свежую плоть. Заслужил ли ты это? Да… потому что ни на секунду не прислушивался ко мне, ворошишь то что давно пора было оставить в покое, тридцать лет страданий, тридцать лет ты пытаешься вернуться к тому, что сжег! Забудь о том мире, Сэмми… пепелище никому не принесет радость, кроме червей… они уже жрут твой мозг, их личинки уже в твоих зрачках и между сколотых зубов… ты заражен их ядом но продолжаешь марать руки в саже, пытаясь найти обрывки писаных кем-то бумаг… так ли важны они, Весельчак!? Действительно ли это то, что тебе излечит, или наоборот, именно оно уничтожит? Ты не знаешь, ты нихуя не знаешь, как обычно… Крушвиц медленно вышагивает вокруг, его обувь натерта до блеска, каблуки так и клацают по полу, клац, клац, клац… клац, клац, клац… твоя башка раскалывается на две части, хотя ты делаешь все, чтобы выглядеть нормально. Впрочем, кого ты пытаешься обмануть, они видели твой срыв… они уже все поняли. Кровь пульсирует в висках, зря… ты потерял все, что имел, ты как открытая книга для их точечных ударов. Ящик Пандоры не просто открыт, он нахуй взорван, только вместо надежды в нем лежала свернувшаяся боль, которая сейчас медленно оплетает тебя по ногам и рукам. Ты будешь сожран ею… поздравляю, Весельчак, ты опять все испортил, опять предал наш джиу-джаз. И ради чего? Ради исцеления… которое ты не заслужил. Которое не получишь.

– Это… интересный результат, Нелли, ты молодец. Господин Деланни, как вы себя чувствуете? Готовы продолжить?

– Голова… раскалывается на части. Давление поднялось, может опять… приступ.

– Дьявол, Крушвиц, вызовите Мэй, Нелли на сегодня мы с тобой закончили, занеси записи мне в кабинет и можешь возвращаться в университет. Господин Деланни… мы нащупали почву от которой можно оттолкнуться, дальше будет ничуть не лучше, держите себя под контролем и мы найдем способ помочь вам. Я прикажу пропустить к вам несколько посылок с вещами которые передали менеджеры. На сегодня наш сеанс закончен, скоро мы найдем того, кто мешает вам ясно мыслить, обещаю.

И вместе с этим… они найдут нам новый эшафот, думай лучше, Весельчак… пока ничерта кроме боли ты в своей памяти не нашел… так может пора смириться, что ты забыл все вовсе не просто так!? Или нет, будем продолжать тыкать этот гнойный пузырь, пока он не заляпает все жижей горечи и сожалений? Когда же до тебя блять дойдет… то не ты. Мы – это настоящий Сэмми Весельчак, тот кто правда играл, помни об этом… когда в следующий раз начнешь копаться в прошлом. Тот Сэмюэль давно сдох, ты сам хоронил его, если не забыл… а мы, мы это лучшая форма, совершенная… безупречная картинка настоящего джаз-мастера. Того, кто способен исполнить джиу-джаз…