Дача с кинотеатром

Константина не трогали – плед Паша не принесла.

– Пусть остаётся – как есть, – попросил Игорь.

Паша оставила – и ушла кипятить воду. Не чай – людей.

Ночь вступила, как финальный титр. На экране – серое ничто, но теперь с рельефом. Как очень светлая тень на очень светлой горе.

Второй «тинь» за ночь прозвучал в аппаратной. Нина встала.

– Сидите, – сказал участковый.

– Идите, – сказал Игорь.

Пошли Нина и Тимур. Под чашкой в щели лежала крошечная синяя чешуйка глазури.

– Улика, – сказал Тимур.

– И боль, – почему‑то сказала Нина.

Третий «сигнал» дал люк. «Ус» дрогнул – как от пальца сквозь резину. Участковый подошёл, вдохнул.

– Отсюда пахнет тем же. Где же вы тут лимон держите, товарищ дом?

Дом не ответил. Только занавес на секунду прилип к полу и отпустил.

К утру стало холоднее. Экран светлел от млечного света за ставнями. Они не спали. Анна смотрела на Константина и думала, что он учил её ловить «тот» момент – между вдохом и выдохом. И вот сейчас этот момент растянулся на всю ночь.

*Ты посмотрел*, – сказала она про себя. *И не опустил глаза*.

К рассвету участковый дописал протокол. Ваня вытащил вторую флешку. Тимур поменял лампу в коридоре. Нина уснула на три минуты – сидя, с открытыми глазами, но услышала, как «коридор‑2» ещё раз «пересчитал себя». Паша накрыла на стол – тихо, как будто прокручивали плёнку. Игорь смотрел в серое ничто, которое было им обоим понятнее слов.

Когда утром дорога подморозила, дом не сказал «прощайте». Он сказал «помните» – всем предметам сразу. Блюдце с кругом высохло. Лимонная крошка поблекла. Чашка в щели всё ещё висела – её снимут чужие руки. На резинке люка – полоса, как складка на губе. На подоконнике – липкий след, дождавшийся света.

Анна, забирая блокнот, ощутила на пальце лёгкую шершавость – как кромка очень маленькой трещины. Она знала: дальше – не монтаж, дальше – жизнь. И ещё: это не дом убил. Дом только не дал спрятать. И это – почти любовь.

Когда они выносили первые взгляды, Паша остановилась и повернулась к экрану.

– Спасибо, – сказала она.

Дом не ответил. Ему и так было ясно. Вещи умеют слушать. А люди – иногда.

На крыльце мороз откусил у Анны из дыхания кусочек – как звукооператор откусывает шум в конце дубля. Она обернулась на зал. Где‑то в глубине еле слышно «тинькнуло». Её рука сама сделала пометку в воздухе: *часть пятая – закрыта*.

Дальше будет другая «нота». И другой свет. И – чужие шаги по их пыли.

И всё же – *идеальное убийство*, повторила она. Слово не легло. Нет. Слишком много в нём было «лица». Слишком густо – кобальт в сахаре. Слишком человечески – салфетка‑закладка. И одна чашка на ребре – как человек на границе между «ещё» и «уже».

Она почувствовала, как ей хочется поставить эту чашку обратно – на блюдце, по прежней дуге, в те же точки. И поняла: это – главная ловушка. Вернуть «как было» нельзя. Можно – запомнить «как было на самом деле».

Она кивнула себе. И дому – на всякий случай. Дом не моргнул. Но занавес – вздохнул. И этого было достаточно.

Секвенция 2: Запертая сцена

Часть 1: Прибытие Игоря

Ветер выгрызал из метели тоннель, будто кто‑то прокладывал трек для проезда камеры‑кары. К воротам дачи ткнулся гусеничный снегоход, свет фар ударил в стекло, и дом отразил его несколькими тусклыми бликами – как если бы сам моргнул. Игорь Томский сошёл неторопливо, гул мотора утих, и в тишине снова проступила та низкая нота, о которую спотыкаются мысли.

Внутри пахло чаем, тёплым деревом и проявителем – запахи сцеплялись в один, странно утешающий. Игорь снял толстые перчатки, сунул их в карман куртки и сразу натянул тонкие, нитриловые. Представился коротко, не повышая голоса: «Работаем спокойно. Никто никуда не уходит. Телефоны – только по делу». Он походил по залу, не касаясь кресел; взгляд цеплял детали – обрывки старых меток на полу, тонкую рябь пыли в конусе света, блюдце на подлокотнике с расплывшейся сахарной дугой. На блюдце – несколько крошечных синих точек. Включилась привычка к порядку.

На четвёртом ряду, ближе к проходу, сидел он – голова чуть запрокинута. Пульса нет. На коже – ровный, неприятно спокойный цвет. Следов борьбы – ноль. Из «говорящего» – стакан воды на полу, забытый кем‑то жакет на спинке ближайшего кресла и запах чёрного чая с лимоном.

– Давление, сердце? – пробросил Риччи, скорее для проверки своей тревоги.

– Всё может быть. Но сначала – фиксируем, – отрезал Игорь и попросил свет оставить как есть. Тимур застыл у щитка, поймав баланс, Нина шагнула на сцену и остановилась: – Зал слушает.

Игорь не улыбнулся, но кивнул – принимая её метафизику как фактуру дела.

– Фамилия, имя? – обратился он уже деловым тоном.

– Григорий Хмельницкий, – тихо сказала Паша, и через мгновение добавила: – Для нас – Костя.

Игорь отметил: у одного человека – два имени. В таких домах у вещей – тоже два лица.

Он поставил на пол у прохода свою плоскую сумку, раскрыл. Чистые марлевые «уши» и полоски бумажного скотча. Маленькие номерные флажки. Фломастер тонкий. Карманный термометр‑щуп – не для «приговоров», для контроля среды. Кривой старый компас – не для внешней стороны, а чтобы отметить, где в зале «север» – потом пригодится.

– Делаем «запертую сцену», – произнёс Игорь вслух, не ради ритуала, а чтобы у всех в головах сложилась рамка. – Всё, что открыто – фиксируем и закрываем. Всё, что закрыто – не трогаем до протокола. Боковые двери – под бумагу. Задник – под бумагу. Люк – двойная отметка. Окна – по форточкам. Кухня – отдельно.

Он пошёл по периметру. К форточке под потолком – сквозняк давал лёгкий шепот, но не струю. На раме – жирная пальцевая дорожка чужая, давняя, не сегодняшняя. На занавесе – кромка пыли, ровная, как бровь. На ковролине – дорожки их шагов и один вдавленный полумесяц у пятого ряда – не подошва, а колено. Ваня снял крупно. Нина в блокнот отметила ноту пола – «ми».

Игорь остановился у люка под экраном – той же резиновой губы, что умела вздыхать. Бумажный «ус» был вставлен. Игорь наклонился, понюхал – чуть влажно, запах резины и чего‑то горького, сухого. Он не сказал «миндаль», он лишь написал: «ГОРЬК.» и поставил две точки.

– Время, – сказал он, не поднимая головы.

– Двадцать две ноль восемь, – ответила Анна.

– Таймлайн ваш?

Анна заговорила без пауз, как диктор – короткие блоки, часы и минуты. Он слушал и выстраивал в уме рейку. «Двадцать одна пятьдесят пять – ушёл звонить. Ноль одна – звук в кухне. Ноль три – бумажный ус сел глубже…» Он поймал глазами Пашу. Та стояла, как шкипер на мостике, и по мелкой мимике было видно, что она синхронизирует свой дом с их делом.

– Ключи от аппаратной – у кого? – спросил Игорь.

– У меня и у Паши, – ответил Тимур. – И дубликат – в щитовой, опечатан.

– Опечатывали кто?

– Я, – сказал Тимур. – Месяц назад. И Паша рядом была.

– Хорошо. – Игорь достал полоски бумаги и тонкий скотч. – Ставим новые отметки. Всё по‑честному, но так, чтобы дом не счёл это нападением.

– Дом не обидчивый, – сказала Паша. – Он скорее назидательный.

Игорь отметил места, где клей возьмёт, не подняв ворс. Закончил у основной двери и та была закрыта изнутри на задвижку, простую, но крепкую. Щель по полу – меньше миллиметра. Метель снаружи шуршала, будто пальцами по бумаге. На коврике у входа – белый осыпавшийся ажур снега от подошв участкового, ещё свежий.

Он вернулся к четвёртому ряду. Осмотр тела – глазами, не руками. Лицо спокойное, губы мягко приоткрыты. На нижней – остаток лимонной влаги – не капля, а матовость, как след от воды. На виске – блеск пота. На левой руке мизинец чуть согнут – крючок. На манжете – сахарная пыль, две искорки кобальтовой глазури. На груди – рубчик ткани, как от того, что на него клали салфетку, а потом сняли.

– Время предполагаемое – не позднее двадцати двух ноль пяти, – произнёс Игорь, словно про себя. – Но это – от вашего дыхания зависит, – кивнул Нине. Та коротко улыбнулась и продолжила слушать зал.

– Кто снимал чашку из аппаратной? – спросил он.

– Никто, – хором ответили трое. – Она там – в щели, – добавил Тимур.

– Понял. Чужой стакан там же?

– На полке, где конверты, – сказала Нина. – Чистый на вид, но липкий воздух вокруг.

– Идём по порядку. Ваня – общий зала и коридор. Потом – аппаратная, детали. Нина – звук четыре квадрата: зал, коридор, аппаратная, кухня. Без тишины – только воздух. Тимур – свет держи, но не вмешивайся, как держали. Паша – кухня сейчас: шприцы, ножи, лимон, сахар. Сделай фотографию ящика, потом – инвентаризация. Анна – ты со мной.

Он шагнул в аппаратную. Внутри тепло. Форточка закрыта. Цепочка на прежней риске. На полу – в пыли – заметный круглый «почерк» чашки. В щели между шкафом и стеной – белая чашка с синими горошинами, зависшая на ушке. На линолеуме под ней – синяя чешуйка глазури. На полке – чужой стеклянный стакан, простецкий, со штатной пузырчатой толщинкой по ободу. Игорь опустился на корточки, не касаясь, посмотрел на стакан под острым углом – точка блика выдала микроскопическую матовую полосу: вытирали тряпкой, не их, синтетической.

– Почему чужой? – он не спорил, он уточнял.

– У нас – без пузырчатой кромки, – сказала Паша из дверей. – У нас тонкие, старые.

– Запах вокруг него вы заметили когда?

– После «тинь», – ответила Нина. – Когда вошли и увидели чашку.

– Значит, стакан – «добавлен» в последний круг. – Игорь записал: «СТАКАН – ЧУЖОЙ, ПОСЛЕ ТИНЬ». – Люди – кто мог принести?

– Никто не помнит, – честно сказала Паша. – И это странно: мы обычно помним чужое.

Игорь почувствовал, как дом упирается не в стену – в пустоту. Память – дырявая, как кружево.

Он вернулся в зал. Минский сидел в конце ряда и не вмешивался – редкое и ценное умение. Риччи держал связь – раздражение у него шумело в голосе, но без грязи, как всегда. Участковый, уже в зале, стоял у боковой двери и лишний раз смотрел на их бумажные «усы», уважая ритуал.

– Доскажу рамку, – сказал Игорь для всех. – У нас запертая сцена. Внешний периметр – снег, ветер, мост смыло. Внутренний – дом, который держит изнутри. Отпечатки – наши, чужих нет. Окна – изнутри закрыты. Люк – дышал, но не выпускал. Значит, если это не сердце, у нас яд. Яд – не в воздухе, иначе все – хотя бы головная боль. Пахнет горьким там, где был лимон и чашка. Это – след, но не приговор. Нам надо найти точку входа и точку выхода яда. И способ: само, случайно, чьё‑то. А ещё – время. Секунды тут имеют вес.

Он сел в три ряда от тела, на край кресла, откуда можно было видеть и профиль, и подлокотник, и блюдце. Взгляд плавал, но фиксировался: сахарная дуга, синяя пыль, крошка лимона с микронадрывом. Он мысленно продел иглой крошечный канал через кожицу лимона, потрогал этот канал вкусом – не рот, а память. Горечь. Решетчатая, не вязкая.

– Паша, – сказал он, – аптека. Шприцы. Один использован – ты говорила?

– Да, – Паша уже принесла коробку. – Колпачок – плохо надет. Полоска – надорвана не мной.

– Доза?

– Пусто. Считать нечего.

– Хорошо. – Он не был доволен, он был быстрее. – Нож?

Паша положила нож на подложку из белой бумаги. Нож обычный, тонкий, кухонный. На лезвии – лимонный матовый налёт и еле заметная линия от резины – или от перчатки, которой держали лимон не голой рукой.

– Это ты режешь так? – спросил Игорь.

– Я – нет, – сказала Паша. – Я держу лимон пальцами. Перчатки надеваю на мясо, не на фрукт.

– Кто просил лимон?

– Он сам, – Паша перевела взгляд на Хмельницкого. – Чёрный чай, лимон, сахар – «старик с претензией», так он шутил.

– Что пил ещё?

– Вода – всем. Вино – не ему. Он на него давно не смотрит.

Игорь встал. Ваня дал ему на маленьком экране первый «пан» – от двери к телу. Медленно, без рывков. В кадре – всё чисто, и всё не так просто. Он остановил взгляд на жакете на спинке кресла.

– Чей?

– Мой, – сказал Минский. – Снял, когда стало жарко. Я – на третьем ряду сидел слева.

– Трогали после?

– Нет. Он так и висел.

– В карманах?

Минский развёл руками: – Пусто. Я телефон держу в брюках.

Игорь кивнул. Перешёл к стакану воды на полу. Вода – без пузырьков, осадка нет. На стекле – два отпечатка крупных пальцев, зеркальность – значит, держали двое? Или одна рука меняла хват. Он не стал умничать вслух – снимет потом участковый.

– Анна, – позвал он, – твой журнал.

Она протянула ему блокнот. Там уже было всё – строками, аккуратно, без эмоций. Он прочитал и увидел её почерк – тоже ровный, как её дыхание сейчас. «Салфетка перемещена». «Сахарная дуга – неполная». «Кобальтовые точки в сахаре и в пыли аппаратной». «Чужой стакан».

– У тебя в голове не «сцена», – сказал он, возвращая блокнот, – у тебя – «монтажная». Хорошо. Но сейчас – будем слушать не кадр, а паузы между.

Он встал в проход, лицом к залу, спиной к экрану. Закрыл глаза. Дом на секунду выдохнул. В этот выдох попали звуки: слабый свист форточки, дальний скрип метёл, совсем рядом – лёгонькая внутренняя вибрация у люка. Паузы между были неровные – как будто кто‑то за экраном пытается откашляться и не может. Он открыл глаза.

– Кто в последний раз открывал люк до вечера? – спросил Игорь.

– Я, – отозвался Тимур. – Днём. Проверял пружину. Закрыл. Бумагу не ставил, потому что тогда ещё не было «режима».

– Кто мог знать, как он открывается тихо?

– Любой, кто здесь живёт третью неделю, – сказала Паша. – Он не скрипит. Он… – она поискала слово – …сопит.

– Значит, это не «зловещий тайник», это – ещё одна дверь, – суммировал Игорь. – Но она не ведёт «наружу». Она ведёт внутрь дома. В воздух. Из воздуха яд не пришёл – мы живы. Значит, проход нужен был не для яд—, а для чашки. Или для рук.

Он попросил Ваню показать крупно блюдце. На кромке – одна недавняя микросколка. На дне – круглая сахарная дуга, не полная. На сахаре – синяя пылинка. Крупно синяя точка выглядела как крошечная планета в белом поле. Он подумал, что такие точки иногда и печатают себе приговоры.

– Нина, – сказал он тихо, – скажи мне простыми словами: горечь – где сильнее?

– Здесь, – Нина указала на внутренний обод чашки, хотя чашка и висела в аппаратной – она показала, где в пространстве её «запах». – И – у люка. И – чуть‑чуть – на ножке подлокотника. Это странно. Будто чашку ставили и касались этого места пальцами – после.

– Пальцы с «тем самым», – сказал Игорь. – Или пальцы – «после «того самого»».

Он позвал участкового. Тот вошёл, снял шапку, поставил на край ряда, как на полку. Посмотрел не на Игоря, а на Хмельницкого. Кивнул. Потом уже сделал то, что должен: шагнул к краю прохода, записал «время прибытия», «условия». И услышал, как Игорь проговорил ему рамку: заперто, снег, мост, внутренние фиксации, чужой стакан, шприц, нож, лимон, запах горького.

– Как будете? – спросил участковый.

– По вашим правилам, – ответил Игорь. – Наши – внутри. Порядок такой: вы – общий протокол, не трогая. Мы – фиксация по технике. Потом – контроль перемещений. На всё – час до вашего дежурного эксперта.

Участковый уважительно кивнул. Он не был «своим» дому, но он чувствовал, как дом держится.

Игорь снова подошёл к телу. Он терпеть не мог слово «тело», но оно было его инструментом. Он проверил угол головы, обозначил у себя в памяти то, как сели плечи. Этот человек не упал. Он «сел» и «остался». Значит, «удар» пришёл быстро. Значит, не растворённое «долго», а расчётливое «коротко». Прозрачное. Лимон? Да. Но лимон – только носитель. Шприц – инструмент, но не «подача». Подача – чашка. Чашка – путешествовала.

– Паша, – сказал он, – эта чашка – «с историей». Какой?

– Из набора, что мы нашли в сарае. Синие горошины. Одна – с микровыщербиной, – ответила Паша. – Я сказала ему: «с историей», потому что он любит, когда вещи не «новые», а «живые».

– Кто ещё пил из этих? – спросил Игорь.

– Никто. Мы бережём, – сказала она.

– Значит, чашку «выбрали» под него. – Он произнёс это без обвинения – как факт. – Кто‑то знал про него чуть больше, чем «чёрный чай с лимоном». Кто‑то знал про его «люблю с историей».

Анна сдвинула брови – она не любила, когда «знали про него» звучит во множественном числе. Но он был – общий. У каждого – свой «кусок знания».

– Давайте так, – сказал Игорь, резко и мягко одновременно. – «Где кто был», «кто что слышал» – по кругу. Коротко. Никаких художеств. Время – слева направо. – Он вытянул ладонь, как дирижёр на репетиции. – Паша.

Паша: кухня, ножи, чай, «с историей», ушла за водой, «тинь», вернулась – его уже нет в кухне, он в холле, идёт в зал.

Нина: звук пустого зала, «взял воздух», тихий звон в аппаратной, «запомнила», пошла – не сразу, а когда догорел чайник.

Тимур: щит, свет, люк днём, вечером – только баланс и «без вмешательства».

Ваня: камера – руки от привыкания чесались, но не снимал, когда увидел, – опустил – приличие.

Риччи: связь, мост, «не дойдёт», МЧС, участковый на снегоходе.

Минский: рядом, молчал, жарко – снял жакет, сел, слушал «ничто» на экране.

Анна: блокнот, время, шаги, «дуга», «салфетка», «кобальт», «тинь».

Игорь слушал, как слова складываются в простую партитуру. Он не услышал фальши – только дырки там, где должны быть слова: «кто трогал чашку». Их не было. Значит, либо – не помнят, либо – никто из них. Значит – другой. Дом не любил «других». Но дом мог их пропустить.

– Снаружи – кто‑то мог войти? – спросил он у участкового.

– Только если птица, – тот обернулся в сторону окна. – Снег – как чистый лист. Входная – изнутри. Черновой вход – завален. Форточки – не для людей.

– Значит, чужой – внутри. Или – чужой в строке «мы». – Игорь произнёс это так, чтобы не было охоты «креститься».

Он вернулся к аппарату. Проектор – в ожидании, индикатор – тёплый. На листе фиксации – «включался вечером». На пульте – два коротких отпечатка – указательный и большой пальцы. На боковой панели – еле видный мазок липкого – как от лимонного сиропа. Он записал: «Липкий на пульте». Подумал: чашку несли сюда? Или здесь ставили «чужой стакан» и та же рука тронула пульт.

Нина в этот момент поймала новый тихий «тинь» – не из щели, а из железного корпуса усилителя – металл охлаждался. Она показала Игорю на шкалу – стрелка, старая, механическая, лёгко дрожала. Дрожь указывала не на перегрев, а на то, что кто‑то недавно щёлкал тумблером. Они в этот вечер не щёлкали – щит держал Тимур.

– Я не трогал усилитель, – сказал Тимур. – Я – только общие.

– Кто в аппаратной был в одиночку? – спросил Игорь.

Тишина. Все ходили туда вместе. Дом не любил одиночек в тех местах.

– Значит, усилитель щёлкнул «до». – Он добавил в строку: «АППАРАТНАЯ – ДО». – Это там же, где чужой стакан. Это – чья‑то линия.

Он вернулся к залу. Ветер снаружи поменял тон – стал тише, как будто туннель, который выгрызала метель, осел. На всё – час. На «запертую сцену» – чуть больше – дом терпел.

– Теперь – маленькая провокация, – сказал Игорь, и взгляд у Нины стал настороженно‑радостный: она любила, когда он «слышит не тем ухом». – Представим, что никто никого не убивал. Дом сам «подал». Что у нас тогда? Шприц – случайно? Лимон – уколотый – был «вчера»? Чужой стакан – «ошибка ассистента», утащенный с прошлой съёмки? Ваша «дуга» на блюдце – от того, что кто‑то поставил пустое? – Он покачал головой. – В сумме – не держится. Линия слишком аккуратная.

– А если «убийство» – сценарий? – тихо спросила Анна.

– Тогда «запертая сцена» – декорация, – ответил Игорь. – Но у декорации всегда есть техническая дверь. Ищем её.

Он попросил Пашу показать все ключи – связка оказалась короткой: входная, аппаратная, щит, кухня, сарай. Отдельно – маленькая латунная вещь без маркировки.

– Это что? – спросил он.

– Ручка люка, – сказала Паша. – Запасная, съёмная.

– Ей пользовались?

– Нет. Она в коробке лежала.

– А вторая?

– Вторая – на месте, – сказала Паша, и он увидел, как она едва заметно покраснела: ей не понравилось, что «вторая» могла перемещаться без неё.

– Ладно. Ключевой техники у нас нет. Значит, дверь – не железная. Значит, «дверь» – привычка. – Он обернулся к Нине. – Скажи мне привычки Кости.

– Он садится всегда здесь, четвёртый ряд, край прохода. Чай – крепкий. Лимон – тонкими половинками, не дольками. Сахара две чайные. Пьёт быстро. Ждёт первую темноту – и замолкает, даже если до этого говорил много. Любит вещи с ошибкой – чашки с трещинкой, старые стёкла, неидеальные кадры. – Нина говорила как список, но в каждом пункте было тепло.

– Значит, сценарий использовал его любовь к «истории» в вещах. – Игорь кивнул на чашку. – И скорость – «быстро».

Он пошёл к салфетке через ряд от места Хмельницкого. Салфетка лежала сложенной, на ней – тонкий белый сегмент от чашки – влажность ушла, остался след. Значит, чашка здесь стояла «до». Значит, кто-то сидел здесь с чашкой. Или стоял и аккуратно поставил. Он представил руку: чашка в правой, салфетка левой подложена. Поставили. Взяли. Ушли.

– Кто сидел здесь? – спросил он.

– Никто, – ответил Ваня. – Это место пустовало.

– До?

– И до – тоже.

– Значит, «кто‑то» заходил в зал, пока… – Игорь не стал заканчивать. Все и так знали.

Он попросил участкового спрямить «снаружи»: снимки дверей, окон, снежного поля, следов – до ворот. Тот кивнул и вышел на минуту – с осторожностью, чтобы их «запертую» не распахнуть.

Игорь подошёл к Минскому.

– Вы сказали – стало жарко. Когда?

– Сразу после того, как он сел, – ответил Минский. – Как будто кто‑то открыл батарею. Я снял жакет, и… стало опять нормально.

– Время?

– Двадцать две ноль две – примерно, – сказал Минский. – Я смотрю на часы давно.

Игорь отметил: «ЖАРКО – 22:02». Это совпадало с «тинь» на кухне и «ус» у люка. В доме всё любило совпадать, но не всегда – дружелюбно.

Он поймал взгляд Анны. В её взгляде было то же, что и всегда в такие моменты – не страх и не азарт, а собранность. Он кивнул ей едва заметно. Она поняла: дальше – тонко.

– Итак, – сказал Игорь ровно. – У нас есть линия. Чашка – «с историей» – поставлена Пашей. Лимон – надрезан иглой – кем‑то. Шприц – использован – аккуратно. Чужой стакан – появился – «после». Люк – дышал – дважды. Салфетка – помнит чашку – в пустом месте. Пульт – липкий – от лимона. Усилитель – щёлкали – до. Это – набор. Я могу уже рассказать вам «как», но это будет «красивая версия». Я лучше покажу вам «где» покажет дом.

Он повернулся к экрану. Серое «ничто» висело спокойно. Игорь поднял руку и тронул угол занавеса – почти не касаясь, пальцем в перчатке. Занавес ответил еле заметным «фу», как китёнок. За ним снова подтянулся воздух люка. Игорь посмотрел вниз. Под экраном, у самой кромки, где ковролин сходил на нет, пыль была тронута тонкой дугой – не шаг, не колено. Как если бы кто‑то потянул по полу чашку – на секунду, на сантиметр. Он показал Ване. Тот снял.

– Это «дверь», – сказал Игорь. – Не люк. Привычка. Кто‑то поставил чашку здесь, «внизу», чтобы дом её «подержал». И дом – держал. А потом – вернул. Но уже – с другим содержимым. В этот момент и щёлкал усилитель. В этот момент и был «жар». В этот момент и «сел» наш Костя‑Григорий.

Никто не возразил. Никто не согласился. Они просто замолчали так, как замолкают, когда в кадре появляется то, чего ждали и боялись.

– Нам нужен тот, кто умеет «передавать вещи через дом», – сказала Паша практически, без мистики. – Тут таких – двое. Я – и… – она не стала продолжать. Второй – знал дом хуже, но иногда он принимал и таких.

– Мы не скажем вслух, – тихо сказал Игорь. – Пока – нет. – Он посмотрел на участкового. Тот кивнул: он тоже не любил преждевременных имен.

– Тогда – по местам, – завершил Игорь. – Сцена – заперта. Время пошло. Дом – с нами.

Дом – будто согласился. Ветер за стенами стал меньше, как если бы туннель рассыпался. Нина поставила микрофоны на «дыхание», Ваня отщёлкнул крышку с флешки и вставил новую – длинную. Тимур проверил ток на щите – всё в норме, лампа, что вздыхала, теперь чуть мерно светилась, ровная, как пульс. Паша прикрыла на кухне настежь открытую кладовую – всё должно было лежать на своих местах, как на полке с акторами, которых ещё не вызывали.

Игорь сел в тень возле боковой стены, так, чтобы видеть всех и не закрывать никому обзор. Он достал свой маленький блокнот – отдельный от протоколов – там были не слова, а стрелки, круги, стрелочки между стрелками. Стрелка от чашки к люку. От люка – к усилителю. От усилителя – к жару. От жара – к минуте. От минуты – к человеку с любимой чашкой «с историей». Он не писал имя. Дом сам доведёт стрелку до нужной буквы.

Часть 2: Протокол и тишина

Игорь работал размеренно: фотофиксация, замеры, время.

– Кто последний видел Хмельницкого живым?

– Я, – сказала Анна, не отводя взгляда. Голос держал, руки – тоже, но плечи выдавали холод.