Дача с кинотеатром

Дом будто бы кивнул сухим деревянным суставом в ответ.

Часть 4: Особая чашка

Чай заварился тёмным и ароматным. Паша накрыла крышку полотенцем, чтобы не убежал пар, и принялась раскладывать. Её движения были точны, как монтаж: кадр, стык, кадр. Ложка зачерпывает сахар, стекло блюдца тонко звенит, салфетки ложатся на колени.

Анне досталась тонкостенная кружка с едва заметной трещинкой в глазури; Риччи – тяжёлый прозрачный стакан с подстаканником, «как на совещаниях у деда». Минскому – простая белая, «репетиционная». И только одну Паша не оставила случаю: белую в синих горошинах. Она взяла её с полки, проверила пальцем ободок – микровыщербина царапнула кожу – и поставила перед Константином.

– А вам, Константин, – чашка с историей. Как вы любите.

– Где вы такую откопали? – спросил он, поднимая чашку двумя пальцами.

– Была у дома. С тех пор, как здесь ещё снимали на плёнку. Вам когда‑то дарили, помните?

Паша улыбнулась усталым краем рта. Улыбка не ждала ответа. Он моргнул, смутился:

– Мой вкус… Мамин…

Слово повисло, как забытый реквизит.

Чёрный чай пах травами, корицей и лёгкой хвойной горечью. Лимон блеснул, нож щёлкнул по корке. За окнами метель рисовала округлые тени – будто кто‑то водил кистью по стеклу. Нина прислушалась: нота стала глубже.

– Ветер, – сказал кто‑то.

– Дом, – ответила Паша, так тихо, что это услышала только Анна.

Разговоры пошли о кино, о схемах, о завтрашнем плане. Константин допил чай, оставил на блюдце полумесяц лимона и поднялся – «на минуту» – в зал, посмотреть картинку. Паша убрала со стола общее, оставила его: блюдце с дугой сахара – кобальтовые точки рассыпались, как звёзды.

Анна задержалась на этом отпечатке – будто на натюрморте, где всё уже сказано.

– Красиво, – сказала она почти виновато.

– Не трогай. Пусть полежит. Он вернётся – увидит, – ответила Паша. В словах сидел маленький гвоздик намерения.

Игорь, выждав, тоже поднялся в зал. Там – технический свет, экран – как поле под снегом. Проектор стоял, как корова на стойле: тихий, тёплый. Тимур дал короткий тест – сетка, градиенты, кружки.

– Плавно, – констатировал Константин, склонив голову, как дирижёр. Он водил пальцем в воздухе по линиям сетки.

– Лезть в баланс будем завтра, – предупредил Игорь. – Сегодня – только картинка и дыхание дома.

– Дыхание, – усмехнулся Константин. Он оглянулся на занавес за экраном. – У вас тут своя физиология.

Пока они были в зале, на кухне мир оставался в своём темпе. Паша сполоснула графин, поставила вверх дном. Вода стекала тихо, складываясь в блики. Нина подошла к его блюдцу – взглядом измерила дугу. Диаметр совпадал с «репетиционными», но в сахаре остались тёмные точки – кобальт соскоблился с микровыщербины. Она наклонилась: запах – чай, лимон, и совсем тонко – железо. «Глазурь скребанула по вилке», – решила она. Внутренняя карта: *чашка – сцарапанный кобальт*.

Из зала вернулись трое. Константин дошёл до стола, провёл пальцем по ободку блюдца – не аккуратно, как в детстве по грязи. Сахар прилип тонкой луной. Он стряхнул кристаллы в ладонь; пара упала на ковролин. Паша отметила это движением ресниц – без упрёка, но с пониманием.

– Риччи, – бросил Игорь, – пройди к щиту.

– Уже у щита, – ответил Ваня, появляясь из коридора: – Ваш «коридор‑2» как кот – любит, чтоб к нему говорили. Лампу включил – перестал думать.

– Пусть мурчит.

Константин сел на край стула, глядя на пустую чашку. Паша не убирала её. На дне, в глазури, отражался ламповый свет – тёплым овальным бруском. Нина поймала отблеск и на секунду приложила к щеке – как дети к солнцу на скатерти.

– Вы зачем ему эту? – вполголоса спросил Тимур.

– Чтобы дом узнал, – ответила Паша. – У вещей есть лица.

Игорь этого не услышал, но увидел. Взял блокнот, не открывая – привычка: сначала случайка, потом запись.

Константин поднялся – идти звонить. «Минуту», – сказал он, указывая в холл. Дверь закрылась. Воздух в кухне едва шевельнулся – не сквозняк, а сдвиг, как в книге.

Нина подняла голову, как кошка на дальний звук.

– В зал.

Они прошли тихо. Занавес – ровно. У люка – всё как час назад. Но Тимур присел, поводил фонариком: белёсый срез на уплотнителе чуть разошёлся. Бумажный «ус» лежал на месте, но кромка поднялась на толщину волоса. Нина приложила ладонь к стеклу – тёплое.

– Сейчас не лезем, – сказал Игорь. – Лента.

Тимур переклеил «ус» на полсантиметра левее, оставив старый уголок как контроль.

– Он дышит, – проговорила Паша, глядя на занавес. – Не злится, но спешит.

– На что?

– На своё. У него есть свои сроки.

Вернулись на кухню. Блюдце с дугой сахара стало пустым без руки. Анна вынула блокнот, набросала «карту» – дуга, точки, линия от пальца.

– Чтобы потом вспомнить правильно, – пояснила она Минскому.

Константин вернулся закрытый на один поворот больше.

– Связь тупит.

Он сел дальше от чашки. Паша не пододвинула её.

– Игорь, – начал он, – если завтра успеем главный блок до обеда, отъеду на час. Там встреча по архиву.

– До обеда – если дом не устроит сюрприз.

– Сюрпризы я люблю заранее, – улыбнулся он, но улыбка не легла на лицо.

Лампа в коридоре вздохнула. Игорь пошёл к щиту – лампа‑нюня горела, автоматы ровно. «Живи», – сказал он щиту.

Когда вернулся, Нина держала чашку – как птичку, за ушко. Подвела к свету. На дне – тонкая трещинка, как волос в глазури.

– Это раньше было?

– Было. Но на свет её видно только, когда чай горячий.

– Сейчас остыл, – заметил Тимур.

– А дом – нет, – ответила Нина. Это прозвучало как диагноз.

– Вы почему решили, что эта – его? – спросил Минский. – Тут сотня историй.

– Потому что – в синем. Он синее всё любит. И потому что чашку подарили «на звук», когда он спорил с механиком до ночи. Нас тогда двое было. Механик ругался на кобальт – «чашка по дереву скребёт».

– Это мог быть не он, – миролюбиво заметил Константин.

– Мог, – кивнула Паша.

Анна подняла взгляд:

– А что такое «след чашки», по‑вашему? Это – круг? Или – где её не оказалось?

Паша посмотрела на неё благодарно.

– И так, и так.

Риччи распахнул мороз и притворил дверь. На плечах – снег, на полу – две круглые капли. Нина посмотрела на них, как на дугу сахара – и пожалела, что не может расставить их на блюдце.

– Пойдём ещё раз на люк, – сказал Игорь. – И на форточку аппаратной.

В этот раз бумажный «ус» действительно сместился – чуть, но «сел» глубже, как буква, переписанная поверх.

– Ус осел, – присвистнул Тимур.

Игорь отметил время.

В аппаратной было теплее. Форточка – закрыта. Но на подоконнике – пятнышки: крошки сахара, блеск, как от горячей кружки.

– Стеклянной? – спросила Нина.

– Сегодня – никто, – ответила Паша.

– Вчера?

– Вчера – я. Чайник ставила.

– Диаметр не ваш, – сказал Тимур. Диаметр был как у той «стеклянной» из памяти – «механик пил тут всегда».

Игорь положил палец на подоконник – на коже остался блеск.

– Липнет.

– Влажный воздух, – перевела Паша. Но смотрела в кабель‑канал – пыль там лежала плотнее.

– У вас что-то побежало внутри. По своим тропам.

– Хорошо, что бежит при нас. Плохо, если ночью.

Слово «ночью» услышал дом. Дежурная лампа дрогнула. Ваня заглянул:

– Я тут. Держу.

– Держи.

Вернулись в кухню. Константин молча взял чашку и поставил её на блюдце ровно по прежней дуге. Кобальтовые точки встали в те же места. Это было невозможно – и очень просто. Паша не отреагировала, кроме короткого вдоха. Анна улыбнулась – как зритель, которому нравится, когда повторяют приём.

– Паша, а расскажите, – попросила Нина, – откуда у чашки история? Не «кто подарил», а – как она прижилась.

– В киношных домах всё приживается по звуку, – сказала Паша. – Её забыли на полке. Первый раз звякнула, когда звук не сошёлся с картинкой – механик нервничал, задел, и она подсказала. Он стал держать её рядом, «чтобы не звякнула». А однажды, когда Константин спорил с ним о четвертях секунда, она звякнула сама, на «и‑раз», и они замолчали. Иногда вещи сами делают монтаж. Горoшины – чтобы не перепутать.

– Нормальная романтика, – сказал Минский. – Надёжная.

Час шёл к вечеру. За окном метель двигалась поперёк. Внутри дом менял тональность – в щелчках дерева, в дыхании занавеса. Анна прибрала набросок – графит оставил серость на пальцах. Паша взяла чашки, понесла в мойку. Белая с синими горошинами осталась на столе – так и должно было быть.

– Игорь, – тихо позвал Тимур. – А если…

Он не договорил. Игорь покачал головой:

– Пока – нет. Пусть сам.

Он записал: *чашка – кобальт в сахаре; блюдце – дуга повторилась; люк – ус осел на волос; аппаратная – липкий подоконник; воздух – теплее*. Писал печатными – буквы как кирпичики.

– Перекур, – предложил Риччи.

На веранде мороз куснул их. Риччи закурил – зажигалка щёлкнула, как стартовая хлопушка. На снегу – только птичьи запятые. Веранда звенела стеклом – тонко, ближе к слуху. Нина провела пальцем по раме – на перстне остался иней.

– В минор пошёл.

– Ещё нет, – возразила Паша. – Он любит притворяться.

Вернувшись, застали Константина один на один с чашкой. Он смотрел на дно, как на карту звёзд – кобальтовые точки собирались в созвездия.

– Вы когда-нибудь задумывались, что мы пишем по объектам? Не по людям – по чашкам, лестницам. Они – понятнее.

– Потому что не спорят, – ответил Игорь. – И остаются.

– Люди тоже остаются, – тихо сказала Анна, – если им есть куда.

Паша поставила воду на слабый огонь. На плите зашуршала сетка. Стекло в духовке дало едва слышный «дин». Чашка на столе ответила «тинь» – как птица, клюнувшая в стекло.

Все четверо замолчали. Трещинка в глазури стала виднее – как линия на ладони под лампой. Нина посмотрела на Игоря. Он кивнул: *есть*.

– Ваня, – позвал Игорь. – Лампа у щита – пусть не гаснет.

– Не гаснет. Ему нравится тепло.

– И правильно.

Часы в проходе отстали. Паша сняла их, поправила петлю, повесила – пошли ровнее. Дом любил, когда вещи доводили до конца.

– На ночь: двойная щеколда, люк – под меткой, занавес – до пола. Пост в щитовой.

– Пост – я, – сказал Ваня. – Я тут. Держу.

– Хорошо. Тогда до первого сигнала – не шевелим. Если пошевелит – аккуратно.

Они разошлись: Нина – к залу, Тимур – к щиту, Паша – между кухней и коридором, Анна – на диван с салфеткой на коленях. Константин стоял у окна, пока на стекле в его отражении не погас последний огонёк метели.

Дом сделал первый шаг – мелочью. Бумажный «ус» у люка упал внутрь, пойманный резинкой. В щитовой «коридор‑2» тихо ткнул «вкл‑выкл». В кухне чашка дала «тинь» – уже не воображаемый. Трещинка в глазури ушла дальше. На блюдце появилась ещё одна точка – кобальт соскоблился с нового места.

– Сейчас, – сказала Паша. – Сейчас нельзя говорить.

Они не говорили. Игорь пошёл к залу. Тимур уже был там, рука к люку, но не касаясь. Нина – у занавеса, ладонь на ткани. Паша – на кухне, с пустой чашкой. Константин не двигался – как в музее перед картиной, которую только сейчас увидел.

– Миллиметр, – сказал Тимур.

– Достаточно, – ответил Игорь.

– Открывать? – шёпотом спросила Нина.

– Нет. Пусть сам договорит.

Дом договорил мелочью: сахар у коврика, блеск на подоконнике, белая косая на перилах, «бусина» мёда, перо на мастике. Всё это собрало одну фразу: «Я помню». Это была не мистика – просто привычка вещей.

– По местам, – сказал Игорь. – Дальше – по плану. Но уже по его.

Паша выдохнула, как чайник, когда убирают огонь. Пальцами она провела по ушку чашки и поставила её глубже на стол. Горошины смотрели вверх. У каждой вещи – свой час.

Этим вечером дом ещё дважды «пересчитал» свет, занавес «вздохнул», а бумажный «ус» остался в резинке, как закладка, которую вставил не ты, а книга сама. Они ничего не открывали. Просто сидели с домом и ждали, когда ночь доведёт первую фразу до точки.

Часть 5: Тело в кинозале

Когда Анна вошла в кинозал, свет был приглушён, проектор – в режиме ожидания. На экране – серовато‑белое прямоугольное ничто. В рядах пустых кресел пахло пылью и тёплым металлом. Низкая нота шла от пола, отдавалась в подошвах.

Константин сидел в четвёртом ряду, ближе к проходу. Голова чуть запрокинута, рука держала подлокотник – поза, в которой засыпают на ночных просмотрах. Только здесь сна не было. Лицо казалось слишком гладким, дыхание – отсутствующим. Анна остановилась на расстоянии вытянутой руки. Увидела всё: полосу света на щеке, лёгкий блеск у виска, судорогу пальцев, уже покинувшую тело. Она сказала его имя – звук утонул в зале.

На подлокотнике стояло блюдце – без чашки. Мокрый круг, капли чая, лимонная крошка, сахарная рябь. И синие точки на белом – как признак того, что это не сон. «Идеальное убийство», произнесённое за ужином, стало слишком буквальным.

Анна коснулась плеча – тепло ещё было, но уже без ответа. В коридоре хлопнула дверь. Нина вошла первой, остановилась, как в студии перед микрофоном. Ваня вытянул камеру, но опустил – рефлекс столкнулся с приличием. Тимур поймал свет и выключил вовремя, не затронув теней. Паша появилась последней. Остановилась в дверях, перекрестила взглядом зал и человека, как инвентарную ведомость.

– Скорая не дойдёт. Мост смыло, – сказал Риччи ровно.

Анна кивнула, но думала не о дороге. Внутри включился режим, когда кадр собирается сам, а мозг пересчитывает метки, звуки, предметы.

– Игорь Томский доберётся, – уверенно сказал Минский. – Любой ценой.

Паша приблизилась, смахнула со спинки кресла пылинку.

– Люк – не трогать, – произнесла она чужим голосом.

Дом ответил нотой – на полтона ниже.

*Это не случайность*, подумала Анна. *Это чей‑то монтаж.*

Игорь вошёл без спешки. Присел на корточки, не касаясь, задержал взгляд на шее, потом на губах – сухо, чуть синевато, без грубого следа.

– Сколько? – спросил он у воздуха.

– Пятнадцать – двадцать, – откликнулась Нина. – От вашего «перекура».

Паша кивнула. Она помнила, как он ушёл к телефону – «на минуту». Помнила звук дверцы люка, которого не было.

– Фиксируем, – сказал Игорь. – Ваня – общий, средний, детали. Без бликов. Тимур – свет по периметру. Нина – звук зала, две минуты тишины. Риччи – связь, участковый, МЧС. Паша – kitchen log: кто что брал, чем резал, где стояла чашка. Анна – блокнот. И ни у кого – руки не чешутся.

– Не чешутся, – согласилась Анна. Пальцы будто обрели тонкие линеечки.

Она записала: *4 ряд, проход. Подлокотник – правый. Блюдце – мокрый круг, сахар, лимонная крошка. Синие точки в сахаре*. Потом: *Голова – левее, подбородок – вверх. Левый ботинок – нос влево*. Такие мелочи потом спасают.

Ваня повёл медленный «пан» – с двери по рядам к Константину, задержка на блюдце, на руке, на экране. Объектив поймал тонкий «снег» в воздухе: пыль двигалась не как обычно, а сдвинутая общим вдохом. Дом слушал.

– Лимон, – сказала Паша, склоняясь над блюдцем. На крошке – маленький надрыв кожи, как проколотый иглой, сок подтянулся блестящей поверхностью.

– Игла? – спросил Тимур, доставая лупу.

– Не вчера в таком месте надрывали, – кивнула Паша.

Игорь переглянулся с Ниной.

– Миндаль?

Нина вдохнула медленно, провела носом на уровне губ Константина – осторожно, не касаясь.

– Есть что-то. Не чистый миндаль. Сухо и горько. Как кость абрикоса. Но это может быть фантазия.

– Фантазия тут слухом работает лучше, чем логикой, – отозвался Игорь. – Запиши: лимон – микронадрыв; запах – горький, сухой.

Анна почувствовала, как внутри всё съёжилось. Слишком чисто. Почерк, как в кино, когда на крупном плане – укол в дольку. Она удержала себя от того, чтобы дотронуться до шеи.

– Чашки нет, – сказала Паша. Она стояла в проёме, откуда виден кусок коридора и щель в дверце аппаратной.

– Он её брал с кухни?

– Нет, – ответила Анна. – Её не было на кухне.

– Была. И не была, – поправила себя Паша. – Я оставила её на столе. Потом… не помню, чтобы убирала.

Такое «не помню» в этом доме было похоже на «дом взял».

– Где? – коротко спросил Игорь.

– Где‑то в аппарате, – сказала Нина, будто услышала тонкий «тинь» там, где его пока не было.

Они все услышали – чуть позже. Очень тихо, как ложка в пустом стакане.

– Аппаратная, – подтвердил звук и исчез.

Тимур уже шёл – мягко, но быстро. Нина за ним, Паша – последняя. Игорь остался у Константина, Ваня – с ним. Риччи в коридоре ругался со связью: «Заякорься, бестолочь». Минский стоял, держась за спинку кресла, наблюдая, как люди делают свою работу.

В аппаратной было теплее, чем должно быть. Форточка закрыта, цепочка – на прежней риске. На подоконнике – те же крошки сахара, блеск. Но на полу, за стойкой, в полосе пыли – круглый отпечаток, как будто ставили чашку донцем. Рядом – два смазанных полу‑отпечатка, как шаги по мокрой траве.

– Есть, – сказал Тимур. В пыли просвечивали синеватые точки – кобальтовая пыль от глазури.

– Это она, – спокойно сказала Паша.

На полке с плёнкой стоял пустой стеклянный стакан – не их.

– Чужой?

– Соседский, – ответила Паша. – У нас таких нет.

Чашку нашли не сразу. Тонкий «тинь» повторился – на полтона выше. Звук шёл из щели между шкафом и стеной. Тимур осторожно отодвинул шкаф – вжик резины по линолеуму. В щели, на ребре, лежала белая чашка в синих горошинах – перевёрнутая. Ушко застряло, чашка висела, не касаясь пола. На ободке – свежая трещинка, тянувшаяся от микровыщербины к середине, как волос в воде.

– Не трогайте, – сказала Паша раньше всех.

Нина наклонилась: на внутренней стенке – тонкий налёт.

– Пахнет… как старая миндальная эссенция, которую забыли закрыть.

– Это не детский миндаль, – тихо сказала Паша.

– Не детский, – согласилась Нина.

Анна смотрела на этот натюрморт: чашка на ребре, пыль с синей пыльцой, чужой стакан. Всё складывалось в кадр, но не в сюжет. Она записала: *Аппаратная: отпечаток чашки, кобальт в пыли, чужой стакан, налёт – горький. Игла в лимоне*.

– Анна, – позвал Игорь из зала. Она вернулась. Он сидел на краю кресла, где застыли пальцы Константина, и смотрел на экран.

– Ты видела?

– Нет.

– Я тоже. И всё равно это было.

Он повернулся:

– Время.

– Двадцать две ноль восемь, – ответила Анна. – Двадцать одна пятьдесят пять – ушёл звонить. Двадцать одна пятьдесят девять – в холле. Двадцать две ноль одна – «тинь» в кухне. Двадцать две ноль три – «ус» у люка сел глубже. Двадцать две ноль четыре – лампа вздохнула. Двадцать две ноль шесть – Паша сказала «сейчас нельзя говорить». Двадцать две ноль восемь – мы здесь.

Слова выкладывались в линейку, как кадры под пальцами монтажёра. Игорь кивнул:

– Запомни это, если бумага кончится.

Ваня поймал крупно рукав Константина – на ткани светлый след, как от сахара. Поймал губы – там, где мог остаться лимон.

– Хватит, – сказал Игорь. – Теперь – люк.

Люк отозвался до входа. Бумажный «ус», вставленный Тимуром, лежал внутри, примятый резинкой. Кромка резинки блестела чуть влажно – как подоконник аппаратной.

– Прошёл воздух, – сказала Нина.

– И не один раз, – добавил Тимур, показывая два едва видимых «укола» на резинке.

– Когда?

– Первое – при «тинь» на кухне. Второе – сейчас, при «тинь» из аппаратной.

Нина не объясняла уверенность. Просто знала: дом синхронизирует «свои» события.

– Что он делал в зале один? – спросил Минский.

– Он никогда не бывает один, – сказала Паша, глядя на экран с серым ничто. – Здесь – нет.

Риччи вернулся:

– Участковый идёт со стороны леса. На снегоходе. Час минимум. МЧС – утро. По телефону: «ничего не трогать».

– Мы и так не трогаем, – сказал Игорь. – Мы ещё и думаем. Дальше – так. Тело – зафиксировано. Блюдце – не трогаем. Чашку – тем более. Аппаратная – закрыть. Ключ – у Паши. Люк – под двойной отметкой. Занавес – опустить. По местам – кто где сидел. И – слушаем.

Слушать дом – это работа. Они расселись там, где были до «тинь». Анна – у прохода. Игорь – у боковой стены. Паша – ближе к дверям. Нина – у колонны. Тимур – у щита. Ваня – со штативом. Риччи – в коридоре.

Дом скрипнул деревом, но тихо. Занавес выдохнул, коснулся пола. Вылетела пылинка и села на ботинок Анны.

*Идеальное убийство* – отозвалось в голове – стало не фразой, а вопросом. Идеально – это когда нет швов. Но швы были.

Первый шов – чужой стакан. Паша не ошиблась: «у нас таких нет». Значит, кто‑то заходил сегодня. Проектор выключали днём, включали вечером. Ключи – у Паши и Игоря. Но в этом доме ключи иногда находят вещи сами.

Второй шов – лимон. Игла – тонкая. Нина слышит горечь. Паша видит надрыв – не ножевой. В аптечке есть шприцы для старого сторожа.

– Паша?

– Есть пара. В ящике у парадной аптечки.

– Сходи – посмотри.

Паша вернулась быстро:

– Один использован. Очень аккуратно положен обратно. Я так не кладу. Я кладу хуже.

Третий шов – чашка. Она была на кухне. «Тинькнула». Потом – ещё. Дом переносит вещи. Или люди. Кто заходил после «перекура»? Константин. Он мог взять чашку – потому что Паша сказала: «Для вас – с историей». Потому что у вещей есть лица.

И всё же: кто «уколол» лимон? Или сахар? В сахаре – кобальт. Ваня приблизил объектив: кристаллы блестели чисто. На одном – тёмная пылинка, как от графита.

– Кабель‑канал, – сказал Тимур. – Утром пыль была плотнее.

– Нина, – Игорь кивнул в сторону люка. – Идёт?

– Он не закрыт до конца, – сказала она. – Держит щель, как человек губы, когда не хочет говорить. Но ему надо.

– Пусть, – сказал Игорь. – Мы же слушаем.

Они слушали. За экраном тонко простонала резина. Потом – лёгкий толчок в пятом ряду. Анна обернулась. На сиденье лежала салфетка – сложенная пополам, ровно, как закладка.

– Не трогаем, – сказала она и подошла. Ваня снял крупно. На салфетке – тонкая влажная линия, как след от чашки. Сегмент круга.

– Её ставили здесь, – сказала Анна. Значит, чашка была в зале. Потом – в аппаратной. Чужой стакан – не случайно.

– Время, – сказал Риччи. – Томский не приедет быстрее ветра. Участковый – сорок минут. Дальше – мы.

Игорь поднялся:

– Сценарий: фиксируем ещё круг – аппаратная, щит, кухня. Потом – при теле. Никто один не ходит. Паша – с Анной. Нина – с Тимуром. Ваня – со мной. Риччи – между. Минский – на телефоне. Дом – держи лицо.

Паша с Анной прошли на кухню. Чашек на столе не было – все в мойке. Белая с горошинами – в щели аппаратной. Паша открыла аптечку: шприц использован, игла снята, колпачок – надет неровно. Анна сфотографировала. На столе – едва видимая сахарная «дуга». На ней – новая синяя точка.

– Она вернулась сюда, – сказала Анна.

– И ушла, – ответила Паша. – Уходит и возвращается. Как все.

Они вернулись. Игорь стоял у люка. Тимур присел у ковролина – там, где он был чуть примят, как от колена.

– Вчера здесь не было. Сегодня – есть.

Ваня снял. Нина отметила: *низкий шепот пола – в ми*.

– Почему он сидел так ровно? – спросила Анна. – Как будто ждал, пока «идёт».

– Потому что он любил «идёт», – сказал Игорь. – И потому что не успел встать. Или понял – не надо.

– Тебе кажется, что он согласился? – Нина смотрела на экран, где серое ничто стало похожим на светлую ночь.

– Мне кажется, он посмотрел. И увидел. И не опустил глаза.

Участковый пришёл, когда слова исчерпались. Он вошёл, снял шапку, посмотрел на Константина с уважением. Нюхнул воздух:

– Горчит.

Посмотрел на лимон:

– По виду – укол.

На чашку в щели – не стал смотреть долго.

– Не трогать, – повторил он.

Протоколы начали на кухне. Участковый писал аккуратно. Спросил: «Кто где сидел. Кто что пил. Кто резал лимон. Кто носил чашку». Все посмотрели на Пашу.

– Я поставила на стол – его. Сказала: «с историей». Потом… не помню. Я убирала всё, что было «всем». Его – оставила.

Участковый кивнул. Записал: *Паша – оставила*.

«Дом – взял», – подумала Анна. Но это в протокол не пойдёт.

– Найдите мне, – попросил участковый, – коробку из‑под шприца. И тот стакан в аппаратной. И нож, которым резали лимон. И ваш бумажный «ус» у люка. Я мало видел домов, которые говорят так внятно.

– У нас – такой, – сказала Паша. – Мы его слушаем.

Анна принесла коробку. Колпачок – надет плохо.

– Так не делают, – сказал участковый. – Так делают те, кто хочет вернуть всё как было, и не умеют.

Нож – с тонким налётом лимона и ещё чем‑то – как от пальцев, которые не мыли руки после резины.

– Мы дождёмся утра и ездим, – сказал он. – Я останусь. Чтобы «не трогать» было не только у вас на совести.

– Оставайтесь, – сказал Игорь. – Дом любит, когда с ним ночуют по делу.