Дача с кинотеатром

– А пальцем?

– Мог подтолкнуть край, – признал он. – Это… нервное.

– Видите, – Лиза обернулась к всем. – Мы складываем картинку. Теперь – самое неприятное. 3:12. Что в это время мог сделать человек, который не хотел проснуться окончательно и не хотел будить остальных? Он не включит верхний свет. Не станет греть чайник. Не сядет за стол. Он пойдёт по памяти. А память приводит туда, где уже был ритуал.

Она снова посмотрела на Пашу:

– Ваша «ночь» – это выключенные таймеры. Но ритуалы людей – включены. Кто у нас держится за «как всегда»?

Паша смотрела прямо. Лиза не нападала – констатировала.

– Константин, – сказала Паша. – И… я.

– Константина не было, – сказала Лиза. – А чашка была. И фраза была готова заранее. Идите в этот коридор с мной.

Они пошли вдвоём. На полке у коридора лежала тонкая салфетка, сложенная «для завтра». Она была сдвинута на два миллиметра вперёд. Не ветер. Чей‑то ноготь зацепил ткань, когда шли наощупь – левша зацепит иначе. Паша – правша. Тимур – правша. Анна снимает кольцо правой, но стакан держит левой, когда волнуется. Нина пишет правой, но подносит телефон левой. Минский курит правой. Риччи – в быту правая.

– Нина, – позвала Лиза без резкости. – В 3:12 ваш телефон шумел под подушкой. Вы встали?

– Нет, – сказала Нина. – Мне стало страшно, и я сделала звук громче, чтобы не слышать дом.

– Значит, вы по‑прежнему слышали дом, – кивнула Лиза. – И слышали, как Паша закрывает на «тихо». Это 3:10. А 3:12 – что добавилось?

– Щёлк, – сказала Анна. – Не звук. Отсутствие его.

– Именно, – подтвердила Лиза. – Экран загорелся без звука. Это значит – не кнопка на пульте. Сенсор. Одно касание.

– То есть кто‑то подошёл к экрану, – сказал Тимур. – И ткнул.

– Не обязательно ткнул, – возразила Лиза. – Можно «провести». Но главное – он знал, где.

Секунду все молчали, как будто пытались услышать след в тишине. Лиза дала тишине закончить мысль за неё. Потом заговорила:

– У меня три гипотезы. Первая – навязанный ритуал: кто‑то «заступил» на место Константина. Привык ставить ему чашку, привык включать экран перед его историями. Встаёт и делает «как всегда», не осознавая. Вторая – провокация: человек хотел, чтобы экран загорелся, но не хотел «владеть» действием, поэтому сделал это в «полусне». Третья – внешний запуск: таймер или сценарий с телефона, но это противоречит нашему «ночному» профилю.

– И кто? – тихо спросил Риччи.

– Я не скажу «кто» сейчас, – ответила Лиза. – Я скажу «как сузить круг».

Она начала перечислять, пальцем отмечая в воздухе точки.

– Проверяем: лог экрана – время первого включения после полуночи. Проверяем: журнал розеток – были ли просадки в 3:11–3:13. Тимур. Смотришь.

– Есть, – коротко ответил он.

– Дальше. Пепел. На крыльце его нет. Значит, тот, кто выходил, либо не курил, либо забрал с собой. Минский может подтвердить, что затянулся один раз. Это не 3:12.

– Верно, – кивнул он.

– Слушаем: кто умеет ступать «тихо» в этом доме? Паша – потому что ей нужно. Анна – потому что у неё профессия. Нина – потому что боится. Но сенсор справа снизу – это знание, а не страх. Это внимание.

Она подошла к экрану и коснулась правого нижнего угла подушечкой пальца. Экран вспыхнул и сразу погас – Тимур оборвал питание.

– Извините, – сказал он. – Нервы.

– Ничего, – сказала Лиза. – Мы услышали главное: звук питания есть. Значит, в 3:12 кто‑то уже «прогрел» путь.

– Я, – внезапно сказала Паша. И тут же покачала головой. – Не в 3:12. В одиннадцать. Я включала список плейлистов, чтобы проверить звук, и забыла сказать Тимуру. Я всегда выключаю. Я… выключила.

Лиза заметила, как Паша выдохнула – без облегчения, с долгом. Признания у Паши звучат как «уборка»: аккуратно, до конца.

– Это меняет тайминг, – сказала Лиза. – Но не меняет способ. Спасибо.

Она снова собрала всех в кружок – неформальный, без команд.

– В такие минуты все хотят назвать имя. Я не назову. Я назову последовательность.

– Слушаем, – сказал Риччи.

– 3:05 – «дом уж лёг». 3:09 – Минский вышел на крыльцо. Дом выдохнул. 3:10 – Паша закрыла кладовку на «тихо». Анна услышала «тишину». 3:11 – кто‑то прошёл вдоль стойки, задел салфетку ногтем и повернул корпус к экрану. 3:12 – сенсор. Палец. Правый нижний угол. 3:13 – экран «встал». 3:14 – те, кто не спали, уже не спали точно. Те, кто спали, проснулись «не до конца». Дальше – известно.

– Почему – «задел салфетку»? – спросил Ваня.

– Потому что её край сдвинут вперёд, – ответила Лиза. – А если бы просто сдуло – унесло бы вбок. Здесь – движение по касательной. Это «идти не глядя».

– Я так хожу, – сказала Анна. – Когда думаю.

– Я тоже, – откликнулась Нина.

– И я, – добавил Тимур. – Когда не хочу шуметь.

– Отлично, – сказала Лиза. – Значит, у нас трое «ходоков». Но экран – это не «ходить». Это – «знать».

Она посмотрела на Ваню:

– Ты снимал этот сенсор сотню раз. С закрытыми глазами попадёшь.

– Попаду, – признал он.

– Попади.

Ваня подошёл, не открывая глаз, вытянул руку и мягко провёл по воздуху. Палец лёг точно в нужную точку. Он открыл глаза: взгляд был виноватым и упрямым одновременно.

– Я не вставал, – сказал он. – Или… не помню. Во сне я всегда встаю, когда свет.

– Я учту, – ответила Лиза и, впервые за всё время, улыбнулась краешком рта. – Сон – это тоже маршрут.

Она дала им ещё одну технику – простую, как дверной лязг:

– Сейчас каждый скажет одну короткую фразу: что бы вы сделали, если бы хотели включить экран и не хотели бы признаться себе? Только «как».

Повисла пауза. Тишина стала прозрачно‑хрупкой.

– Прошла бы мимо и задела краем ладони, – сказала Анна.

– Скушал бы одну конфету, – сказал Тимур и смутился. – Это чтобы… оправдать проход.

– Наклонился бы как будто поднять салфетку, – сказал Риччи.

– Провела бы пальцем, будто пыль, – сказала Паша.

– Приложил бы щёку к экрану, – сказал Ваня неожиданно. – Он тёплый. И… я так делал в детстве.

– Я бы не делала, – сказала Нина. – Я боюсь темноты. Я бы спряталась под одеяло и сделала «громче» шум.

Лиза кивала. Она не ставила галочки – отмечала интонации. И одна из них легла другим тоном – как ложка, что звенит иначе из‑за микротрещины. Она пока не сказала, чья.

– На сегодня хватит, – подвела черту Лиза. – Тимур принесёт логи. Паша – проверит «ночной» профиль. Риччи – подумает, какие ритуалы можно временно «снять», чтобы дом перестал подыгрывать. Анна – отдохнёт. Ваня – запишет сон, прямо слова, как слышал. Нина – не будет больше делать «громче». Лучше «белый шум» выключить совсем.

– А вы? – спросил Минский.

– А я посижу в тишине, – сказала Лиза. – И послушаю, как дом говорит «ничем».

Она осталась в зале одна, когда шаги разошлись. В доме стояла «тишина действия» – всё ещё не сделано, но уже назначено. Лиза села в ту точку, откуда видны люк и экран. Облокотилась на спинку стула и закрыла глаза. В тьме появилась карта – простая, как детский лабиринт: точка выхода на крыльцо; поворот к кухне; касание салфетки; линия к правому нижнему углу. Палец. «Сенсор». Не имя – жест.

Она тихо рассмеялась беззвучно. Не от развлечения – от узнавания. Люди всегда думают, что их выдают слова. Их выдают траектории.

И дом, который сегодня был соучастником, вдруг стал свидетелем. Ему стало легче дышать.

Лиза открыла глаза.

– Завтра, – сказала она пустому залу. – Завтра мы назовём вещи своими именами.

И включила ночник в углу – не для света. Для ритуала, который можно наконец снять.

Сегодня – так.

Часть 4: Карты дома

Утро не пришло – его выманили. Дом светлел неравномерно, как будто включали окна по одному. Паша прошла по кухне беззвучно – привычным «разбудить только свет». На столе лежала белая чашка в синих горошинах, снятая со сцены, – не в шкафу, как велела Лиза, а отдельно, на полотне. Лиза оставила её здесь специально – чтобы утром «дом посмотрел на неё сам».

– Не трогайте, – сказала Паша себе.

Анна сидела у окна и рисовала карту – не схему, а как умеет: тонкими линиями, где каждый штрих – про «как лежит взгляд». Их «круг» – размытое пятно, экран – пустой прямоугольник, люк – крестик. Вдоль стен – стрелочки дыханий, как Нина диктовала ночью. Её стрелка к Паше – густая («дом»), к Минскому – пунктиром, к Тимуру – две: от приборов и от «проверок мира», к Ване – еле заметный след («камерой вниз»). Самой Анны стрелки не было – она сидела в центрах других.

Лиза вошла позже всех. Она прошла мимо чашки, не остановившись – остановка была бы признанием. Кивнула Анне:

– Поставишь потом – угол под свет.

Анна кивнула. Это был их язык: «подсветить» – вынуть из привычки.

Игорь стоял у мойки, глядя на кран как на шахматную фигуру. Ночью он снял тактильные следы: где стирают до матового, где – жирный пузырик. На правой ручке было «чисто» – непривычно.

– Значит, «умывальник без звука» – ещё и «без руки», – сказала Лиза. – Или рука была в «ничем».

– Перчатка? – уточнил Игорь.

– Или кожа после санитайзера. «Ничем» – тоже запах.

Нина включила ночную запись на тихий звук. «Шур» в 3:12 – рукав, не мышь. Потом – ткань двинулась на полшага. Где‑то зазвенела ложка о стакан – мягко, не на кухне.

– Не наша кухня. Это – аппаратная или буфетная, – сказала она.

– У меня ещё есть, – добавила. – Вчера днём, когда вы ушли в сарай, я включила тест на «сдвиг головы». Рука длинная. Диапазон плеч – сорок пять плюс. Это не Анна, не я, не Паша.

Тимур поднялся на стремянку и показал Лизе: полоска пыли смещена не «его» рукой. Он протёр рядом – линии не совпали.

– Давайте «зелёную», – сказала Лиза. – Что если «особая чашка» – не та? Что если «заусенец» исчез, потому что вернули не ту?

– У нас одна такая, – отрезала Паша. – Четыре года у нас. Если поставили другую – я бы схватила не ту массу.

– Если после трёх ночи подняли «свой» шум – могли и не схватить, – мягко сказала Лиза. – Проверим.

Лиза кивнула Игорю. Тот включил ультрафиолетовую лампу. По кромке – еле заметные полоски потёртостей. На внутренней стенке – следы от губ, не вчерашние.

– Не его, – сказала Паша тихо. – Он пил без столь высокого края – у него губа другая.

– «Губа» – тоже якорь, – сказала Лиза. – Запишем: статистика «губы» – чужая.

Минский спустился позже всех, держал себя за локти – детским приёмом.

– Я написал ему, – произнёс он. – «Ты где?» Он прочитал в 6:12 и не ответил. У него такая привычка – быть «в прочитал».

– Это – ритуал, – заметила Лиза. – Люди, которые любят чужие ритуалы, свою «пустоту» любят как штамп. Разорвём штамп? – Она взглянула на Риччи. – Позвонишь ему – не как «вопрос», а как «игра».

Риччи набрал. Гудки – ровные. Звонили ещё раз – сбросил. Пришло «голосовое»: дыхание, гул дороги, пальцы по ткани – «шур».

– Он прислал «ничем», – сказала Лиза. – И подсунул наш «шур», чтобы мы подумали, что это он. Играет.

Игорь махнул рукой:

– В машине его пробьём позже. Сейчас – дом.

Лиза взяла белую в горошинах двумя пальцами и поставила в тень. На стол – обычную белую. Ничего не случилось – и это важно. Ритуал «поймал пустоту» и не захлопнулся.

– Теперь – провокация, – сказала она. – Скажу вслух: «Евгений не был здесь». Слушаем – не уши, – тела. Готовы?

Она произнесла:

– Евгения здесь не было.

В доме ничего не взорвалось. Но тела сделали микродвижения. Анна чуть повела плечом. Паша – не двинулась. Тимур перестал щёлкать языком. Нина взяла карандаш. Риччи опустил взгляд. Минский – дернулся. Ваня – чуть поднял камеру.

– Реакция – у Минского, – сказала Нина. – Два раза. «Нет» – «да». И «да» – сильнее.

– Он был, – сказал Минский тихо. – Я вижу его куртку у дверей в голове. Серая. И запах табака на ветровке. Простите.

– Пожалуйста, – сказала Лиза. – Мы не ломаем – мы тормошим память.

Анна выдохнула:

– Если он был – он был коротко. И не в круге. Он стоял за рамкой. Это его режиссёрский фокус. Я злюсь, что не увидела. Спасибо, что напоминаете.

Лиза кивнула ей.

– Теперь – «синяя», – сказала она Игорю. – Система. С 20 до 24 – «праздничные», с 0 до 4 – «домовые», с 4 до 7 – «последствия». В первом – подстраивается, во втором – двигает вещи, в третьем – стирает следы. Где у нас «диагональ»?

– Складывание пледа на диване, – сказала Паша. – Я – «по ребру». А тут – «в угол». Вчера.

– Это – их, – сказала Лиза. – Но «их» – много. Кто из «их» складывает «в угол»?

– Котов – складывает как картинку, – сказал Риччи. – Его «угол» – идеальный.

Ваня нашёл на карте памяти короткий отрезок: Котов в углу кадра двигает салфетку – ровно «в диагональ».

– Он не любит отпечатки, – сказала Лиза. – Либо перчатки, либо через ткань. Это не снобизм – привычка. Человек, который не любит оставлять «я» на предметах, легче превращает людей в предметы.

Тимур подошёл к люку. На одном болте – синий отпечаток, как порошок.

– Это – «синие точки», – сказал он. – Не наш. Пахнет железом и лимонной тоской.

Игорь снял порошок на ленту, запечатал.

– «Синие» – в сахаре и здесь, – сказала Лиза. – Человек метит дорогу. Синим метит белое. А мы – видим.

В коридоре пискнул телефон. Паша вздрогнула – внутренний домофон: у ворот кто‑то стоял.

– Он, – сказала она. – Котов. С ним – коробка.

Ворота открыли на щёлочку. Котов вошёл без звука, без «привет», с улыбкой, как будто уже идёт свет на сцене. Серая куртка, коробка – белая, от «Фабрики».

– Подарок, – сказал он. – Я не знал, что у вас траур правила отменяет.

– Содержимое покажете здесь, – сказал Игорь.

Котов снял крышку. Внутри – три белые чашки в синих горошинах. Паша коротко выдохнула. Горошины – другие. У одной – две точки слиплись, у другой – край «съехал», у третьей – заусенец нарочно сделанный.

– На замену, – сказал Котов. – Пусть живёт в шкафу в множественном. Теперь «особая» – ритуал людей, а не вещь.

Лиза смотрела на руки. Руки – без перчаток, кожа – матовая, вымытая. Он держал коробку «как кадр» – двумя пальцами с боков. На рукаве – ворс чужой ткани.

– Вы были здесь вчера, – сказал Игорь.

– Конечно, – сказал Котов. – Я все ваши премьеры не пропускаю.

– Вы уходили когда?

– Рано. До снега. Не люблю мокрые дороги.

Лиза подошла ближе – на чужую дистанцию.

– Евгений, вы складываете салфетки в диагональ. Это привычка с детства или школа?

– Школа, – сказал он. – Мы у одного мастера так складывали. Это красиво.

– Это экономит отпечатки, – сказала Лиза. – Вы ещё не умеете не подсвечиваться. Зачем прислали «шур» из нашей ночи?

– Потому что вы позвали, используя чужой язык, – сказал он. – Я ответил вашим. Это – вежливость.

– Вы вежливый, – согласилась Лиза. – Для вас «символ» – равен «мосту». Только вы по мосту – заходите, а я – смотрю снизу, как он держится. Вчера ночью шуршала чужая ткань. Два раза. Один – в три двенадцать. Кто складывал «в диагональ» – тоже пришёл. Вас в кладовке не было?

– Меня в кладовке не было, – сказал Котов. – Я умею не ходить туда, куда не надо.

– У меня – один вопрос, – сказала Лиза. – Зачем вы привезли три одинаковые чашки?

– Потому что не люблю, когда ритуалы превращаются в оружие. Я её размножаю – чтобы она перестала быть особой. Это – гуманитарная версия «обезвредить».

Паша качнула головой – короткое «нет».

– Гуманитарную версию вы могли предложить до, – сказала Лиза. – У нас уже «после». Не меняйте роли. Сейчас вы – свидетель.

Котов улыбнулся:

– Вы устали. И злитесь на «банально». Я тоже. Это банальный ход – принести три одинаковых. Я просто люблю банальные ходы, когда они обезоруживают. Давайте так: я оставлю коробку, сяду вон туда и подожду, пока вы нарисуете схему. Я умею ждать.

– Садитесь, – сказал Игорь. – И – не трогайте ничего.

Котов сел. Его дыхание – ровное. Нина поставила перед ним рекордер – даже не включила – просто как «я смотрю». Он понял.

Анна добавила на карту новую стрелку – тонкую, почти невидимую, от двери к экрану. Это был не «ход», а «взгляд». Котов сидел именно так: чтобы видеть «ничего».

– Давайте «обратный мозговой штурм», – предложила Лиза. – Каждый напишет «как бы я сделал дом убийцей». Без конкретики, только порядок. Паша – «как бы я не допустила». Я соберу. В тонкостях – человек.

Они писали. Анна – быстро. Паша – ровно. Тимур – схемой. Ваня – словами «паузами». Риччи – кругами. Нина – звуками. Минский – долго, и не показал. Котов не писал.

Игорь вернулся с маленькой вещью в пальцах – синяя нитка.

– Это – из рукава, – сказала Нина. – Не Пашин. Не наш плед. Не его. – Она кивнула на место Минского. – Оттуда.

– Я мог, – сказал Минский. – У меня подкладка синяя рвётся. Но это – нитка другого. У меня – гладкая. Эта – ворсит.

– Значит, «кто‑то третий». Или – «его» переложили.

Игорь раскрыл коробку и заметил на внутренней стенке маркер – буква «Е» под глазурью.

– Вы делали заказ?

– Я – нет, – сказал Котов. – Забрал. У нас давно лежали – к годовщине. Десять штук на «своих». Паша, вы помните.

Паша задумалась:

– Тогда – да. Но у меня – одна. Я же их и не взяла.

– Значит, у нас в городе много «особых», – заключила Лиза. – И любая могла побродить по рукам.

– Давайте с «жёлтой», – попросил Игорь.

– Жёлтая: мы нащупали «чужой» способ – «диагональ», «ничем», «синие точки». Мы видим, кто любит экран, а не люк. Дом нам подыграл ночью – дал послушать рукав. Это всё даёт надежду. Убийства на ритуале чинятся ритуалом. Мы перепишем «чашку» в «три чашки», «синий» – в «НЕ наш синий», «тишину» – в «режим записи». И ещё: Минский начал говорить «я». Это – золото.

– И «чёрная» для вас, – напомнил Игорь.

– Чёрная: кто‑то может сейчас снова захватить ритуал – через «привёз три чашки», через «я пришёл как спаситель». «Спасатель» – такая же роль, как «злодей». И удобнее для «злодея». Всё. – Лиза перевела взгляд на Котова. – Евгений, вы слышали. Не обижайтесь. Это метод.

– Я не обижаюсь, – сказал он. – Я играю. Вы – читаете. Это – разные жанры одной профессии.

Тимур нашёл ещё один след – на выключателе в аппаратной: круглая синяя наклейка. Такие клеят на обувь в театрах.

– Это мой цех, – сказал Котов. – Ну и что? Таких «синих» – полно.

– Мы – не доказываем, – сказала Лиза. – Мы – рисуем картины. Суд – потом. А пока – дом. – Она посмотрела на Пашу. – Готова «вернуть на место – по памяти»?

Паша встала. Расставила чашки, вилку, нож, салфетки как вчера. Скатерть – не тронула: «вчера брала и положила». Поставила чайник – и остановилась.

– Я вчера оставила сахарницу справа, – сказала она. – А на фото у вас – слева. Я не переставляла.

Игорь достал снимок – сахарница поменяла место.

– Кто переставил – тот приносил «синие точки», – сказала Лиза.

– Мы с Минским, – сказал Риччи. – Мы взяли сахар, когда он начал думать про «идеальное».

– Который из вас ставит предметы «по диагонали»? – спросила Лиза.

– Я – ровно, – сказал Риччи. – А он – «чтобы стояло».

– Значит, «сахарница» – не ваша, – сказала Лиза. – Она была перекинута кем‑то, кто всё делает «как картинку». – Она посмотрела на Котова. Тот не отводил взгляд.

Ваня показал на экран камеры. На записи фойе – рука с «ничем» берёт сахарницу, ставит не туда. В кадр – борта серой куртки. На руке – тонкий кожаный браслет. Это не Котов.

– Кто носит кожаный браслет? – спросила Нина.

– У Егора из «Фабрики», – сказала Паша. – У Бартина. Он артист и делает чашки.

– Бартина, – повторила Лиза. – Керамист – с «Фабрики». Синие точки – его. Диагонали – художники любят. Кто позвал его вчера?

Все посмотрели на Котова. Тот развёл руками:

– Не я. Но он любит смотреть, как мы играем. Он любил Константина – как материал. Они спорили. Он бы не…

– Он бы мог подложить привычку, – сказала Лиза. – Потому что это красиво. А красота – опасная вещь в убийстве. Она делает руку спокойной. Мы не про «красиво» и «некрасиво». Мы про «как». «Как» – и есть наш бог.

Игорь набрал номер. Егор Бартин ответил сразу – бодро, как рано вставший человек, который ждал.

– Где вы сейчас?

– В мастерской, – ответил Бартин. – Приходите. У меня чай.

Игорь положил трубку.

– Едем. Лиза?

– Я – нет, – сказала она. – Меня дом не отпускает. Я должна дослушать тишину ещё раз. И – Котов. Он здесь, и это хорошо.

– Я поеду, – сказал Риччи. – И Нина.

– И Тимур, – добавил Игорь. – На свет посмотреть.

– И – я, – сказал Минский.

– Нет, – сказала Паша. – Дом один оставлять нельзя – мы только что сняли «особую».

Они разделились. Риччи, Игорь, Нина, Тимур – поехали к Бартину. Анна, Паша, Ваня, Минский, Котов, Лиза – остались.

Лиза села на край сцены – ногами вниз. Котов – на другой край. Анна разложила карту на полу. Ваня включил «дыхание» камеры.

– Евгений, – сказала Лиза, не глядя, – у вас в речи есть слово «ничего», и я слышу в нём не пустоту, а радость. Откуда?

Котов подумал.

– Меня учили, что «ничего» – безопаснее, чем «всё». Всё – ломается. Ничего – живёт. Я люблю «ничего». В нём – место.

– Спасибо, – сказала Лиза. – Это объясняет, почему вам нравится пустой экран. И почему вы любите наши ритуалы – у них тоже «место». Они – про то, где «ничего» в «всё».

Минский поднял глаза:

– Я вспомнил. Он утром – не улыбнулся зеркалу, – это Анна сказала. А ещё – у него была пауза перед уходом. Он стоял у двери, как будто что‑то оставлял. Не вещь. Как – себя. Я это знаю, потому что я так делал однажды.

– Это – обо всём, – сказала Лиза. – Люди оставляют себя. И – забирают, когда надо. Кто‑то вчера забрал «особую» и поставил под неё «ничего». Мы вернём обратно.

Она взяла «особую» из тени. Повернула, как фотограф. Провела пальцем по кромке. «Заусенца» не было. Это была другая. Паша почти не заметно дернулась.

– Эта – не наша, – сказала Лиза мягко. – Наша – в шкафу у кого‑то. Или – разбита.

Она положила «чужую» обратно в коробку.

– Давайте сделаем с ритуалом то, что задумали: размножим. И уберём из света. – Она посмотрела на Котова: – Спасибо за «три». Вы сделали часть моей работы за меня. Но это не «абсолют». Это – просто «на время».

Они убрали коробку, подписали маркером дни недели, поставили в шкаф. На полке для «чужого» осталась пустота. Дом, похоже, вздохнул.

Вернулись Игорь, Риччи, Нина, Тимур.

– Он нас встретил чаем, – сказал Игорь. – У него – синяя наклейка на выключателе – как у нас. У него – сахар – с «синими точками». Он сказал – это краситель для «выставок». Он был у нас на пять минут, принёс коробку Котову, забрал пустую из‑под пирога, ушёл.

– И? – спросила Лиза.

– И у него на полке – наша, – сказала Нина. – Наша «особая». Я чувствую её «губу».

– Он сказал, что купил на барахолке. «Посмеялся и купил», – добавил Тимур.

– Мы её возьмём, – заключил Игорь. – По накладной. Это – улика. А «синие точки» – не пищевой краситель, – он посмотрел на Лизу, – не буду говорить здесь. Потом.

– Спасибо, – сказала Лиза. – Мы не будем здесь. Мы будем в доме.

– Он попросил сказать, – добавил Риччи, – что «идеальное» – это когда «никто ничего». Он – тоже любит «ничего».

– Я знаю, – сказала Лиза. – И поэтому – мы будем говорить. – Она встала. – Дом сказал своё. Теперь – люди.

Она разложила листы «обратного мозгового штурма». Прочитала быстро: у Анны – «подменить перед глазами так, чтобы никто не заметил»; у Паши – «любую рутину можно сломать только сверху»; у Тимура – «сделать «щелчок» раньше или позже»; у Вани – «оставить паузу без звука»; у Риччи – «посадить не туда – слово и тело»; у Нины – «забрать шум за порог».

– Молодцы, – сказала Лиза. – Мы сходились руками. Это – редкость. Мы видим «как». Осталось – «кто». – Она взглянула на Котова. – Вы очень красиво принесли три чашки. Спасибо. Мы не будем давать вам играть сейчас спасателя. Если захотите – завтра. Сегодня – сидите и слушайте, как дом – «читает».

Котов опустил взгляд – не из проигрыша – из понимания.

– Игорь, – сказала Лиза, – мы поедем к Егору ещё раз. Но – вечером. Днём у него «красиво». Вечером – «работает». Он «красивое» делает днём, «работает» ночью. Я его чувствую. – Она посмотрела на Анну. – Ты пойдёшь со мной.

Анна кивнула.

– Паша, – сказала Лиза, – а ты – будешь дома. И ты – знаешь, что делать.

Паша знала. Улыбнулась криво.

– Да. Я всё верну, как было – и увидим, что «не было».

– Нина, – сказала Лиза, – поставь два уха у двери мастерской по ночи – если дом позволит. И один – у нас – на экран. Мы послушаем, как «ничего» шуршит по двум адресам.

– Будет, – сказала Нина.

– Тимур, – сказали два голоса. – Тимур улыбнулся. – Я пойду за «синим», – сказал он. – И за «щелчком».

– Ваня, – сказала Лиза, – будешь с нами – в вечер. И с камерой – вниз. И без паузы.