Дача с кинотеатром

Татьяна Кручинина

Дача с кинотеатром

По мотивам незаконченного произведения А.С.Пушкина « Гости съезжались на дачу…»

«То, что мы зовём началом, часто бывает концом,

А совершить конец – значит, дать начало.

Конец – это то, откуда мы начинаем.»

Т. С. Элиот, «Четыре квартета»

ПРОЛОГ

– Завтра приедет Константин Хмельницкий, – сказал голос из города.

– Да, – ответила Прасковья Ильинична. – Всё будет готово.

Снег в Комарово валил вторые сутки, превращая дачу у залива в остров. Дом жил своим временем: пыль на полировке, узоры на толстом стекле, тени в углах. С залива тянуло низкой нотой; в ответ гудела глубина подвала – одинокий орган.

Она накинула шаль и поднялась в маленькую комнату под крышей. В нижнем ящике комода – деревянная шкатулка. На бархате – почерневший медальон. Прасковья не открыла его. Сжала в кулаке до боли, словно удерживая в металле сорок лет несказанных слов.

На полпути вниз – кинозал. Белая простыня, натянутая вместо экрана, едва заметно дышала от сквозняка. Ряды кресел темнели, как ноты. Она провела взглядом по подлокотникам, задержалась на одном – потёртом, знакомом – и закрыла дверь бесшумно.

Дальше – подвал. Узкий коридор пах железом и сыростью. Лампочка горела тускло, как звезда под льдом. В кладовой на верхней полке – банки с выцветшими этикетками: пустырник, зверобой, донник. И одна без этикетки, с тёмными сухими зонтиками, тонкий болотный запах. Прасковья коснулась стекла кончиками пальцев – будто проверила температуру – и пошла дальше.

В самом конце – низкая дверь, обитая ржавым железом. Она не пыталась открыть. Прислонилась лбом к холодному металлу, закрыла глаза. Изнутри тянуло густой тишиной; дом взял низкую ноту, и где-то за дверью дрогнуло запаздывающее эхо.

На кухне она поставила чайник, достала фарфоровый сервис с тонкой золотой полоской. Чашку с едва заметной трещиной поставила отдельно и провела пальцем по ободу – коротко, как благословение. В голове – список без бумаги: спальни прогреть, постели сменить, стол накрыть, вино охладить, лампу проектора заменить, занавес пройти утюгом. Завтра в доме будут голоса, смех, парфюм, табак и бергамот вечернего чая. Снова заработает кино.

На крыльце снег скрипел, как старая лента под пальцами. Над заливом крикнула чайка – зимним, металлическим голосом, и звук разошёлся на два: один – с моря, другой – из глубины подвала. Крыло на миг стало похоже на тонкую серебряную дугу её медальона.

Ночью дом дышал вместе с ветром. Телефон молчал, как молчат свидетели до допроса. На рассвете, когда снег посинел, Прасковья снова спустилась к железной двери. Лбом – к металлу, ладонью – к сердцу. Беззвучно произнесла то, что не произносила сорок лет. Потом подняла голову.

Её фигура в полумраке больше не была тенью покорной прислуги. Это была тень судьи, готовой вынести приговор.

Завтра этот дом перестанет молчать.

Секвенция 1: Театр теней

Часть 1: Заезд в метель

Метель штопала дорогу белыми стежками, фары резали хлопья, как прожекторы сквозь дым на съёмочной площадке. Когда моторы смолкли, тишина оказалась не пустой – в ней жила низкая, едва ощутимая нота, будто подпол дома гудел своим, отдельным электричеством.

Паша открыла дверь, прежде чем Анна успела коснуться кнопки звонка. Тёплый воздух пах хлебом, чабрецом и уксусной вуалью – так пахнут старые плёночные комнаты, где древесина пропитана химией воспоминаний. «Проходите. Снег – в сени. Коридоры – не бегать. Ключи – у меня», – сказала Паша спокойным голосом человека, который давно управляет домом как цехом.

Кинозал встретил полумраком и правильными рядами кресел: тёмные спинки сидели, как зрители, ждущие свою картину. Под экраном – круглый люк с матовым стеклом, без ручки, словно глаз, закрытый веками. Анну чуть качнуло: пространство было выстроено так, что свет сам звал к режиссуре. Ваня поставил «пятачок», камера щёлкнула затвором, воздух в объективе посеребрился пылью – как в титрах старого фильма. Нина остановилась и приложила пальцы к уху: «Есть фон. Живой». Тимур шуршал ластиками и флажками, проверяя метки света, – несколько «пятен» на стенах выглядели не на месте, как если бы кто-то раньше переставил ориентиры.

На кухне всё стояло так, как любит Паша: ножи – на магнитной планке, салфетки – в стеклянной банке, крупы – по банкам, подписанным аккуратным почерком. На верхней полке – разношёрстные чашки. Одна выделялась: белый фарфор, кобальтовые горошины, тонкая золотая каёмка. Чашка была чуть тяжелее, с тёплым, «домашним» ухватом ушка. Паша едва заметно улыбнулась уголком губ, прикоснулась, как к фотографии, и сдвинула её в тень.

Минский, стряхивая снег, разом скидывал и авторитет: «Зал – подарок. Анна, это площадка, которая сама снимает». Риччи, согревая пальцы дыханием, уже раскладывал в голове риски: крыша, связь, мост. Анна провела ладонью по перилам – лак шершавил пальцы, как старый бархат. Дом казался не декорацией, а партнёром. Если договориться – отдаст всё. Если обидеть – запомнит.

«Люк – не трогаем. Служебный ход закрыт», – как технику безопасности, проговорила Паша, обслуживая стол. Связка ключей на чёрном шнуре звякнула коротко. Анна кивнула, но взгляд вернулся к круглому стеклу под экраном: на секунду в нём блеснул блик, точно кто-то снизу дотронулся до света. Нина обернулась: «Слышала?» – «Что?» – «Нота просела». Анна улыбнулась краем рта – неясно, от радости или тревоги. Она приехала снимать выдуманный детектив. Дом предложил документальное.

Дверь в сени хлопнула второй раз – вошёл он, мэтр, от которого тени сами искали стены. **Константин** снял перчатки, приложил ладонь к батарее и задержал дыхание – будто прислушался не к теплу, а к тому самому низкому гулу. «Хороший дом», – сказал он коротко, не обращаясь ни к кому. «Дом – как актёр: капризный, но благодарный», – подхватил Риччи, глядя на Анну: ему нравилось, когда её глаза чуть темнеют, слушая. Минский уже примерял маршруты съёмки, рукой отсекая воображаемые плоскости. «Мы поставим первый кадр оттуда», – он кивнул на галёрку, где пыль стояла гуще.

Глеб, опоздав на полшага, влетел с телефоном, на ходу включил широкоугольную, провёл панорамой по рядам. «Контент на дорогу», – хмыкнул он, ловко перешагивая через мокрый коврик. «Контент – в комнатах, а здесь – тёплое и сухое», – тихо отрезала Паша. Слова не резали, а раскладывали по полкам. Глеб всё же успел поймать отражение себя в округлом стекле люка – и на секунду кривая линзы вернула ему вытянутое, чужое лицо. Он споткнулся об эту картинку, моргнул, убрал телефон.

Ваня прошёлся по дому, как медик по новому корпусу: сверил розетки, проверил автомат на щитке, постучал по стойке проектора. Старый аппарат кашлянул в ответ и смолк, будто пообещал – заведусь, когда попросите. Тимур, щёлкнув уровнем, аккуратно подвёл флаги, поймал «пятно» на экране, вывел его в ровный эллипс. «Кто-то в прошлый раз переставлял», – пробормотал он, видя, как метка на стойке не совпадает с отметкой из схемы. Паша положила на край стойки свернутую белую салфетку, как намёк: вытереть руки, прежде чем трогать память.

На втором этаже, в коридоре, пахло льном и старым лаком. Комнаты были готовы: на каждой двери – бумажная карточка с именем. «Анна – окно на озеро. Минский – рядом с кабинетом. Константин – возле зала. Риччи – дальний угол, тише. Глеб – над кухней. Ваня с Ниной – через стенку от аппаратной. Тимур – можно на чердаке, если любите слышать крышу», – перечислила Паша, не заглядывая в бумажку. Она знала, где кто должен спать, как знают, какой инструмент ложится в какую ладонь. «Я – возле кухни», – пририсовала она к списку улыбкой, и этот штрих поставил дом на место.

Снег, тем временем, давил на окна мягко, но настойчиво. Риччи вышел на крыльцо, проверил сеть – две полоски, прыгнули и упали в ноль. «Мост к вечеру закроют», – сказал он, как прогноз погоды. «Его уже смыло», – ответила Паша, не поднимая глаз. «Тогда мы здесь», – подвёл Минский, будто сам принял решение за метель. «Тогда мы здесь», – повторила Анна, но её «мы» прозвучало иначе: не как план, а как согласие на партнёрство с домом.

На кухне зашумел чайник. Паша сняла его до свиста, как всегда – она не любила резких звуков. На столе появились хлеб, сыр, тонко нарезанное яблоко, банка мёда. «Чтобы согреться», – просто сказала она. Глеб схватил кусок хлеба, обжёг губы чаем, шутя отступил к окну. «Не спеши», – Паша поставила перед ним обычную, толстую кружку. «Эта – для гостей», – добавила она, взглядом отмечая белую чашку с горошинами, которая всё ещё стояла в тени на верхней полке. Анна заметила, как Паша её заметила, – и запомнила.

В зале Нина опустила наушники. Нота действительно жила – не ровная, а дышащая, будто дом без слов сообщал о своём самочувствии. «Он гудит на одной и той же частоте?» – спросил Ваня. «Чуть плывёт, как если бы кто-то ходил внутри», – ответила Нина уже без шутки. «Внутри – полости, обслуживающий ход», – отозвалась Паша из дверей, будто услышала и вопрос, и ответ. «Туда не ходим», – повторила она свою первую фразу, как бы закрепляя с ней границы.

Анна снова встала у люка. Матовая поверхность без ручки отражала свет комнатой, не миром. Если присесть, видно было, как под серебристой пеленой темнота собирается в круг. «Как глаз лошади», – произнесла Анна, не зная, почему пришло именно это сравнение. «Лошадь умная, но пугливая», – ответил Минский. «Дом – тоже», – добавил Риччи, отмечая в телефоне: «люк – характер, крупный план».

Константин обошёл ряд кресел, не прикасаясь к спинкам, словно пальцами держал невидимую линию. На секунду он сел в четвёртый ряд, в крайнее место. «Тут всегда дует», – сказала Паша тихо и тут же подложила на подлокотник сложенную пополам салфетку. «Спасибо», – кивнул он и поднялся. Ему нравилось, когда о нём заботятся мелочами, не навязывая ничего ни словами, ни жестами.

Раздевалка у входа быстро стала похожа на декорацию из «закулисья»: мокрые обувные дорожки, пальто, посаженные на плечики, шапки, превращённые в мягкие камни. Тимур принёс с крыльца складывающуюся алюминиевую лестницу, поставил в угол. «Не к люку», – сказала Паша, не глядя. «Не к люку», – повторил он как пароль.

К вечеру метель довольно швырнула по окну горстью льда, будто напомнила: она здесь главная. В коридоре погас свет, тут же вспыхнул – кто-то щёлкнул общим. «Автомат прыгает», – сообщил Ваня. «Старая сеть. Держит, если не тянуть», – ответила Паша. «Мы сегодня без тяжёлого», – Минский поднял ладони, как сдаваясь. «Сегодня – знакомство», – сказала Анна и впервые улыбнулась открыто – дому, людям, себе.

Пока ждали, когда согреются стены, Глеб исследовал дом на правах «первого числа в журнале»: заглянул в библиотеку – на нижней полке стояли связки журналов, на верхней – альбомы с наклейками «Хроника», «Планы», «Почта». Он дотронулся до кожаного корешка, вытянул сантиметр – книга застряла, не желая выходить. «Потом», – сказал сам себе и отступил. На обратном пути он снова поравнялся с люком – и замедлил шаг, как зверёк перед гладкой водой. «Глеб», – Паша стояла за его плечом, так тихо, будто выросла из тени. «Да, да. Я же просто», – он поднял руки, улыбаясь так, как улыбаются дети, попавшиеся на конфете до ужина. «Просто – лучше после», – сказала Паша, и в этой простоте не было угрозы, но была точка.

Анна раскладывала у камина сценарные листы, не читая текст, а измеряя ритм. Минский сел напротив, вытянул ладони к огню. «Театр теней», – сказал он, наблюдая, как их профили ложатся на белую стену из штукатурки. «Если свет поставить чуть ниже, тени будут длиннее», – заметил Тимур, и в тот же миг флажок на стойке лёг на другое деление, тень вытянулась, закрыв пол-лица Минского. «Слишком», – отрезал тот, и Тимур молча вернул как было. Паша, проходя мимо с подносом, бросила взгляд на стену, где тени сомкнулись: для неё это было просто – проверить, не дует ли из щели.

Константин поднялся к себе. Прасковья Ильинична незаметно пошла вслед, на расстоянии двух ступеней: не глядя, но готовая подать плечо, если оступится. В комнате она положила на стол маленькую коробочку с пластырями и йодом. «Зачем», – спросил он без вопроса. «Чтобы не идти к аптечке, если что», – ответила она. Он посмотрел мимо неё – в окно, где метель уже не кружила, а плела плотную ткань. «Вы тут давно?» – спросил он. «Дом – давно. Я – сколько надо», – сказала Паша. «Хорошо», – сказал он. И дом тихо кивнул.

К восьми вечера в кухне стало светлее, чем в зале. Прасковья достала из нижнего шкафа старую скатерть – белую с узкой синей дорожкой по краю. Расправила на столе так, чтобы рисунок лёг параллельно доскам. Чайник задыхался на маленьком огне. Анна вошла, потрогала фарфоровую тарелку – холодная, как новая страница. «Можно помочь?» – спросила она. «Поставьте чашки», – ответила Паша и, секунду помедлив, сама достала с верхней полки белую с горошинами. Пальцы её задержались на золотом краю – не касаясь, просто меряя взглядом расстояние между памятью и привычкой. «Эта – потом», – сказала она и убрала чашку чуть глубже в тень.

Слуховая нитка опять дернулась – Нина вошла, посмотрела на чайник, на окно, на люк. «Он… успокоился», – сказала она странно, как о человеке. «Когда все дома – он ровнее», – ответила Паша. «А мы – дома?» – Анна поймала себя на том, что подчеркнула слово. «На ночь – да», – просто сказала Паша.

Риччи принёс из зала блокнот: список того, что надо проговорить утром. «Связь – нестабильна; мост – закрыт; генератор – один, топлива – на двое суток; продукты – на три; график – экономный», – он постучал карандашом по полям, словно по металлу. «Посуду – не бить», – добавила Паша в тон: будто разделила между ними ответственность. «Люк – не трогать», – повторил Минский, входя. «Люк – не трогать», – согласился Глеб, уже как часть игры.

Они посидели чуть, не за столом – вокруг него, как вокруг костра. Говорили коротко: о дороге, о том, как в городе сейчас тепло и мокро, и как здесь – сухо и бело. Смех был хрупкий – как лёд у берега. Анна слушала эти разные тембры – как в оркестровой яме перед знакомой увертюрой – и смотрела на тёмный экран, на котором никто ещё ничего не показывал, но уже шевелилась какая-то форма. Театр теней начался – ещё до текста.

Когда все разошлись по комнатам, дом окончательно собрался в ночной силуэт. Паша погасила верхний свет, оставила лампу у крыльца и маленькую на лестнице – на две лампочки дом дышал ровно. Она прошла мимо полки с чашками, задержалась на секунду у белой с горошинами. Взяла чистую салфетку, провела по полке, не касаясь фарфора. Полка ответила лёгким сухим шорохом, как шёпотом, который понимает только тот, кто здесь живёт.

Внизу, у люка, стало темнее, чем в темноте. Круг из матового стекла не отражал уже ничего – только свой собственный свет, которого у него не было. Нина, закрывая аппаратную, ещё раз прислушалась в наушники. Нота опустилась и легла на самое дно – как камешек в воду. «Спи», – сказала она дому, сама не услышав себя.

Анна постояла у окна своей комнаты. Озера не было видно – снег стёр линии. Где-то за этим белым была дорога, по которой они приехали, и город, в котором остались другие люди и их разговоры. Здесь – дом, пустой зал и круглый люк, который пока никого никуда не ведёт. Она провела ладонью по подоконнику, как по руке партнёра, и выключила свет.

**Константин** сидел на краю кровати, глядя на свою тень на стене. Тень казалась чуть больше, чем он – как это бывает у людей, которые привыкли быть первыми. Он положил ладонь на грудь – под пальцами толкнулась маленькая машинка, напомнив о себе. Он тихо усмехнулся и лёг. Дом ответил коротким, почти ласковым, гулом.

Глеб долго ворочался. Телефон светил под одеялом, как ночник. Он без звука перематывал снятую сегодня панораму зала, ловил себя в люке, смеялся своей вытянутой, чужой физиономии – и вдруг завис на кадре, где блик уползает по матовому стеклу вниз, будто кто-то проводит огоньком изнутри. «Оптика», – сказал он вслух и выключил экран. Но пустота под экраном не выключилась.

Паша спустилась ещё раз – проверить плиту, шторы, замки. Она всегда так делала: закрывала день, как книгу, по закладкам. У плиты она остановилась дольше: на краю стола лежала та белая салфетка, которой она протирала полку. Она сложила её ровно и повесила на гвоздик. Взгляд сам нашёл верхнюю полку: чашка стояла там, как стояла. Паша кивнула. И только после этого подошла к люку – не вплотную, на расстояние двух шагов. «Спи», – сказала она. Дом ничего не ответил – но нота поднялась едва-едва, как грудь во сне.

Метель за окном не кончилась. Но внутри стало тихо. Театр теней собрался по своим местам и ждал, когда кто-то скажет «Мотор». Пока – только тёплая вода в трубах, мягкое электричество в стенах и золотая кромка чашки в тени. Всё, что должно случиться, ещё не случилось. Всё, что нужно увидеть, уже на месте. Дом слушал. И помнил.

Часть 2: Правила Прасковьи Ильиничны

К ужину дом окончательно прогрелся. Деревянные стены отдавали смолой и теплом, в коридоре пахло сушёной мятой и печёными яблоками. Паша двигалась экономно и быстро, как опытная ассистентка: принесла эмалированные миски, поставила чайник, поправила скатерть, одним взглядом пересчитала людей и стулья.

– Горячее – всем. Аллергии – говорим сразу. Сахар – там. На полке – чашки. У каждого – своя будет.

Последнюю фразу она произнесла чуть тише, и Анне показалось, что это сказано не в настоящий момент, а в память каких-то прежних ужинов – тех, что оставили след на фарфоре и в тишине между словами.

Минский, заняв позицию у торца стола, привычно раздавал роли:

– Анна, завтра с утра – читка. Ваня – установочные, без фанатизма. Тимур, не перегревай, дом сухой.

Риччи мягко страховал углы, улыбаясь:

– Паша, вы тут главная. Если что – шлёпайте нас по рукам.

Паша кивнула:

– Дом любит порядок.

Она сказала это так, будто дом мог обидеться – и действительно обидеться, если его не уважать.

Анна пошла в кинозал – проверить акустику, посмотреть, как «дышат» кресла. В полутьме экран на миг отозвался призрачным прямоугольником. На полу ещё остались чьи-то старые метки, скотч пожелтел, края свернулись, как страницы забытой книги. Она опустилась в крайнее кресло, закрыла глаза – и почувствовала ту самую ноту, из глубины. Бывает, что площадка шепчет решение. Здесь казалось, что она помнит чужой фильм – и ждёт, когда кто-то снова начнёт его рассказывать.

На кухне чайник довёлся до свиста. Паша сняла его уверенным движением и, не глядя, достала с верхней полки белую чашку в синих горошинах. Пальцем провела по золотой каёмке, как по тонкой нити, связывающей прошлое с настоящим.

– Бережём старое – оно лучше помнит, – сказала она пустоте, и только потом повернулась к людям.

Константин появился в дверях – тёплый шарф ещё на шее, глаза уставшие, но живые.

– Опять спасаем проект от самого себя, – сказал он Анне и усмехнулся.

Паша посмотрела на него спокойно, как на предмет, который переставили не туда, но не нарушил общий замысел.

– Вам, Константин, – как всегда, – произнесла она чуть приглушённым голосом, и в эти слова вплелось что-то из прошлых лет – тех, когда дом ещё не молчал так упорно.

«Как всегда» для Константина означало крепкий чёрный чай, без сахара, в толстостенной стеклянной кружке, чтобы держала тепло и не обжигала пальцы. Паша поставила кружку на место, где свет падал справа – он любил, чтобы блик не бил в глаза. Рядом легла маленькая ложка со стёртым рисунком на ручке – та самая, которой он когда-то стучал в стекло, вызывая совещание.

Константин кивнул:

– Вы помните всё.

– Что надо, – ответила Паша.

– Правила, – произнесла она, когда все заняли свои места. – Дом старый, но добрый. Если с ним по‑хорошему – по‑хорошему ответит.

Она перечисляла их не как запреты, а как договорённости – коротко, по делу, с паузами, чтобы слова легли, как кирпичи в фундамент.

– Первое. Обувь – в сени. В шерстяных носках по лестнице не бегать. Скользит. Если нужно – у меня есть тапки с резиной.

– Второе. Свет. Тут сеть хрупкая. В зале – не больше двух приборов одновременно, плюс проектор. На кухне – чайник и духовка не дружат. Ваня, вы поймёте по автомату, он характерный.

– Третье. Вода. Горячая идёт с задержкой. Трубы не любят рывков. Открыли – подождали, не трогаем кран туда‑сюда, как радио.

– Четвёртое. Двери. На ночь – замок на крыльце и нижняя щеколда. Аппаратная – на ключ. Я ключи ношу, если надо – спросите.

Она подняла связку на чёрном шнуре – металлический звук был коротким, как кивок.

– Пятое. Люк – не трогаем. Служебный ход закрыт. Это не для игры.

Она посмотрела не на Глеба, но ему показалось, что именно на него.

– Шестое. Кухня – мой цех. В чужие кастрюли – не лезем. Кто хочет помогать – моем руки, говорим, что делаем. Аллергии и диеты – мне в ухо.

– Седьмое. Чужие комнаты – не открываем. Даже если кажется, что там сквозняк.

– Восьмое. Ночью – тише. Дом слышит всё, но любит, когда ему дают спать.

Правила легли на стол ровно, как только что выглаженная скатерть. Никто не возразил. Кто-то улыбнулся: Тимур, который привык к чётким инструкциям. Кто-то записал: Риччи, всегда отмечающий «болты безопасности». Анна подумала, что легче дышать, когда есть чёткие границы – как на сцене, где метка на полу не ограничивает, а освобождает.

– Девятое, – добавила Паша как бы мимоходом. – Чашки. У каждого – своя. Возьмите любую. Я запомню.

Она выдвинула нижнюю полку – там стояли кружки и чашки, каждая с маленькой особенностью: трещинка‑паутинка у ручки, тёмная тонкая полоска по краю, светлая эмаль, ступка от времени. Глеб, улыбающейся кошкой, потянулся за белой в горошек. Паша, не мягко, но и не жёстко, положила на полку ладонь – не бить по рукам, просто остановить движение.

Глеб смутился и тут же взял синюю, пузатую.

– Эта смешная.

– Смешные дольше живут, – сказала Паша.

Белую в горошек она вернула на верх – туда, где тень плотнее.

Минский поднял свою кружку – фарфор с золотым отводом у ручки, не тот, что в горошек.

– За дом, – предложил он.

– За порядок, – добавил Риччи.

– За то, чтобы никого не укачало, – подмигнул Тимур.

– За текст, – тихо сказала Анна.

– За то, чтобы успеть, – выдохнул Константин.

Паша, наливая, улыбнулась уголком: успеть всегда трудно, но иногда возможно.

Ели просто: суп с корнем сельдерея, запеканка из картофеля и рыбы, тёплый хлеб, яблоки с мёдом. Разговоры текли по двум руслам – громкому и тихому. В громком – про дороги, пробки, «а вот у нас на съёмках в прошлом году», про актёрские байки и новые камеры. В тихом – про озеро, про запах лака в коридоре, про люк, который «как глаз». Анна слушала оба русла и ловила, как нота в доме поднимается, когда смеются, и опускается, когда кто-то замолкает.

Паша двигалась между стульями, каким-то образом не касаясь ни чьих плеч. В её траекториях был свой метроном: убрать пустую тарелку, поставить чай, поправить нож, сдвинуть тарелку на полсантиметра. Она поправляла не вещи – ритм.

– А у дома есть правила на случай непогоды? – спросил Риччи уже почти официально.

– Есть, – сказала Паша. – Не паниковать. Свечи – в буфете, фонари – в ящике у крыльца. Холодильник не открывать лишний раз. Телефоны подзарядить заранее. Если отрубит свет – сидим в зале, там теплее. На лестнице – лампа дежурная.

Она говорила, как человек, переживший здесь не одну зиму.

– И ещё – не ходить одному в дальний коридор ночью. Там поддувает.

– А служебный ход? – не удержался Глеб, заглядывая в зрачок люка.

– Служебный ход – для службы, – ответила Паша. – Не для любопытства.

– Он куда? – спросила Нина. Не из желания нарушить, а чтобы понять топологию звука.

– Вентиляция, кабели, доступ к экрану. Стены тут не глухие. Иногда кажется, что кто-то ходит внутри. На самом деле – воздух.

Паша кивнула, будто согласилась сама с собой.

– И мыши зимой бегут по коробам. Но если слышите мысль – это ваша собственная. Дом не говорит. Он помнит.

Ваня тихо попросил соль, и Паша подала, не дожидаясь просьбы – она слышала до слова.

– Текст завтра? – уточнил Минский, сам себе отвечая. – Завтра. Утром – читка, днём – пробные. Озеро – если ветер смилуется.

– До моста – всё равно не добраться, – сказал Константин. – Нас закрыло тут как в термосе.

– Иногда термос – лучшее из возможного, – произнесла Паша почти невесомо. – Греет, пока не откроешь.

Глеб «случайно» задел локтем стеклянную солонку – та кувыркнулась, соль просыпалась по столу белой дугой.

– Не к добру, – отметил Минский без суеверия, но с привычкой к приметам цеха.

– Ничего, – сказала Паша и сбоку ладонью собрала соль в маленький холмик. – Соль – это всего лишь соль.

Она смахнула крошки в ладонь, унесла на кухню, вернулась – и никто не заметил, как она невидимой иглой заштопала эту маленькую прореху.