Дача с кинотеатром

После супа Паша поставила чайник снова – на самый малый огонь. В зале дрогнул свет – автомат на секунду подумал. Ваня уже поднялся, но Паша опередила: подошла к щиту, мягко нажала, словно гладит по голове плаксивого ребёнка.

– Спи, – сказала она тихо. Свет стал ровный.

– А можно… – Анна задержалась у верхней полки, пальцем очертив воздух вокруг белой чашки. – Она красивая.

– Можно, – ответила Паша после короткой паузы. – Когда будет повод.

И убрала взгляд, чтобы не объяснять, какой именно повод.

«Каждой чашке – свой случай» – Анна отметила это как очередное правило. Пожалуй, это было главное. Здесь вещи имели график съёмки и драматургические дуги не хуже людей.

– Ещё одно, – сказала Паша, разливая чай. – На ночь – закрываем занавес на экране.

Она кивнула в сторону зала.

– Чтобы лица из окон не глядели.

– Из каких? – заинтересовался Глеб, уже вставая.

– Из тех, которых нет, – спокойно ответила Паша. – Шучу. Тёмный экран – как зеркало. Отгоняет сон. Лучше закрыть.

Риччи засмеялся, Анна улыбнулась. Только Нина взяла это всерьёз – ей часто мерещились звуки там, где другие видели тишину.

К десерту Константин чуть оживился. Он рассказал историю о старом кинотеатре, где проектор заедал на одном кадре, и весь зал смотрел одну и ту же улыбку актрисы, пока механик бегал за плоскогубцами.

– Мы думали, что это уже так задумано, – сказал он.

Паша, проходя мимо, не удержалась:

– А иногда так и надо – задержать улыбку.

Константин перевёл взгляд на неё не как на «должную тень», а как на человека. И кивнул:

– Иногда – да.

Минский, довольный тем, как лёг вечер, поднял чашку:

– И последнее на сегодня. Вопрос на разминку мозгов.

Он улыбался своим фирменным «вроде пошутил, а на самом деле нет».

– Как выглядит идеальное преступление в доме, где у всего есть место?

Глеб оживился первым:

– Когда всё на месте – проще спрятать лишнее.

– Или наоборот, – заметил Константин. – Любая лишняя деталь тут звенит как фальшивая нота. Сразу видно, что кто-то был.

– Идеальное – то, что похоже на игру, – медленно сказала Анна. – Когда все уверены, что это репетиция.

– Не надо, – тихо сказала Паша, и это было единственное, что прозвучало как запрет. – Тут не играют в такое.

Минский кивнул – без вызова.

– Согласен. Мы – только кино.

Он нажал эту фразу, как клавишу, чтобы все запомнили. Но в её тени осталось другое – слабое, как отголосок: «а что, если».

Правила Паши встали в ряд, как тени на стене при низком свете. Анна поймала себя на том, что ей спокойнее, когда Паша рядом. В этой невысокой женщине с простыми руками было что-то от опытного режиссёра: она видела траектории до того, как они случались.

Когда покушали, Паша легко развернула закрывающие жесты: собрала тарелки, оставила на столе только чай и яблоки, поставила на спинку стула сложенный плед.

– Тем, кому холодно, – пояснила.

Глеб потянулся за яблоком – жёлтым, блестящим – и вдруг завис взглядом на верхней полке. Белая чашка стояла чуть в глубине, так, что её не видно с первого шага. Он уже почти решил, что эта чашка – миф. Паша, уловив задержавшийся взгляд, взяла с полки обычную, без рисунка, поставила перед ним.

– Ночью чай не пить. Потом не уснёте.

Нина, покопавшись в наушниках, подошла к окну и прислушалась к стеклу.

– Он поднялся на полтона.

– Кто? – спросил Ваня.

– Дом.

Паша не улыбнулась и не удивилась.

– Тут тёплее стало, – объяснила она простыми словами. Но Нина знала – не только в тепле дело.

Часы в коридоре, которые с обеда молчали, вдруг очень точно отбили девять ударов.

– Их привели? – удивился Константин.

– Сами вспомнили, – ответила Паша. В её мире так бывало.

Минский встал, подвёл итог словно репетиции:

– Спасибо всем. Ужина больше нет – есть подготовка ко сну.

Он всегда ухитрялся сделать даже обычное объявление частью ритуала.

– Утром – по графику. Не расходиться далеко: снег не шутит.

Он хотел было сказать ещё, но Паша опередила:

– А теперь – последнее.

Она встала у входа, как распорядитель света перед началом спектакля.

– На ночь: зал – занавес. Аппаратная – закрыта на ключ. Чайник – выключен. В коридоре – только нижняя лампа. На лестнице – не разговаривать. Кто встанет ночью – на цыпочках. Если кто-то почувствует себя плохо – моя дверь рядом с кухней. Стучать один раз. Два – если очень нужно. Три – не надо.

Она не объясняла, почему «три – не надо». Но так было проще всем.

– И ещё.

Она посмотрела в сторону экрана.

– Люк – не для игры. Это не запрет, это просьба.

И тут же сказала совсем другое, как будто для баланса:

– Чай допивайте. Мёд есть. Яблоки берите с собой – у них кожура шуршит, но они не падают.

Разошлись медленно. Кто-то от неловкости шутки у двери; кто-то задержался у камина. Анна, проходя мимо полки, снова задержала взгляд на белой чашке. И, уже не думая, произнесла шёпотом:

– Потом.

Слово будто легло рядом с Пашиным «потом», как вторая нота в аккорде.

Паша осталась на кухне одна. Дом, казалось, тоже выдохнул, когда людские голоса ушли по комнатам. Она заглушила плиту, проверила выключатели, накрыла хлеб полотенцем, переставила солонку на пол‑полочки – по своему, привычному месту. Подошла к умывальнику, помыла руки – долго, скрупулёзно, как после чужой истории. Протёрла доску, закрепила на гвоздике чистую полотняную салфетку.

Потом подняла глаза. Верхняя полка, белая чашка с горошинами. Паша потянулась, взяла её осторожно – как берут вещь, которая больше, чем вещь. На секунду задержала у лица, вдохнула фарфоровую прохладу, провела пальцем по золотому краю, едва касаясь – чтобы не оставить тепла. И поставила назад, на полдюйма левее. Там, где есть её место. Там, где память ложится точнее.

Она ещё раз прошла через зал. Занавес опустила поверх экрана – плотная ткань слегла как тёплая ладонь на глаз. Кресла стояли ровно, как солдаты из мягкого дерева. Нина успела убрать наушники, Тимур раскрутил провода. Дом слушал. Нота вернулась в привычный регистр – усталый, но ровный.

У люка Паша остановилась, как и утром – на расстоянии двух шагов. Она не смотрела вниз. Она смотрела в матовую ровную поверхность, где отражался маленький жёлтый круг дежурной лампы на лестнице.

– Спи, – сказала она тихо. И было неясно, кому это – дому или себе.

Анна, у себя в комнате, аккуратно сложила сценарные листы, как складывают письмо, которое не хотят перечитывать перед сном. Она сняла часы, положила их на край тумбочки – так, чтобы стрелки зеркально увидели окно. Тишина не была тихой – где-то капнула вода, где-то древесина сказала «тук», где-то внизу, как ей показалось, кто-то поправил стул. Она подумала о правилах Паши и ощутила странную благодарность: кто-то взял на себя труд – держать границы мира, пока остальные внутри него придумывают фокусы.

Глеб чуть позже всех забрался под одеяло с телефоном. Смотрел снятое. Там были чужие ладони, когда брали кружки; миг, когда белая чашка появилась в кадре и тут же исчезла; круг люка, который притягивал, как экран телефона, если положить его лицом вниз. Он ткнул пальцем в паузу на месте белой чашки – экран тускло моргнул.

– Оптика, – сказал он себе. И прибавил: – завтра.

Это «завтра» в его голове всегда означало «мимо запретов».

Ваня проверил щиток ещё раз, закрывая на ночь – привычка с тех пор, как однажды где-то в другом доме в темноте начал ругаться чайник. Тимур, не разуваясь, поднялся на чердак, прислушался – крыша говорила с метелью на своём языке. Нина сняла наушники и положила рядом – просто так ей было спокойнее. Константин долго водил пальцем по списку в блокноте, потом закрыл, спрятал под подушку – от того, что внутри, не упрячешься, но так меньше шуршит в голове. Риччи написал кому‑то в городе короткое «закрылись» и поставил телефон на авиарежим – экономить батарею.

Паша, прежде чем лечь, ещё раз прошла список своих «на ночь»: газ – закрыт, вода – не капает, дверной крючок – в паз, оконные щели – прикрыты бумажной лентой, которая дышит вместе с домом. Она положила связку ключей под подушку – не потому что боялась, а потому что так тише. Свет оставила только у лестницы и у своей двери – две точки, как на старой карте.

И только потом позволила себе сесть на край кровати. Взяла из тумбочки тонкую бумажную коробочку с обрывками этикеток – чужие буквы, года, кусочки чужих голосов. Посмотрела – не читая, как смотрят на узор на обоях. Положила обратно. Погладила подушку ладонью, как гладила бы чьё‑то плечо. И легла, не закрывая до конца дверь. Дом всегда спит приоткрытым.

Метель за стенами ещё была бодра и зла – как холодная собака, которую не вывели погулять. Но внутри было ровно. Правила Паши держали дом, как незаметные резинки держат волосы – никто не думает о них, пока они на месте. Театр теней выучил свой вечерний этюд: занавес – отпущен, свет – оставлен точками, люк – молчит. В темноте тихо звякнули ключи под подушкой, как если бы дом кивнул: «я понял».

В этот вечер ничего не случилось. И всё уже было на своих местах.

Часть 3: Обход дома

Игорь взял Тимура и Нину на «обход». Коридор к кинозалу – узкий, с ровными метками света. На боковой стене – старые афиши в рамке; стекло едва запотело от тепла, и буквы «ДОПРОС НА РАССВЕТЕ» словно всплыли из молока, будто сам дом пытался подсказать сюжет. Под экраном – тот самый круглый люк с матовым стеклом, без ручки, гладкий и непроницаемый, как закрытый глаз.

– Аварийный ход. Закрыт. Давно, – сказала Паша, появляясь без звука, как всегда – из правильной тени.

– Ключ – у вас, – напомнил Игорь.

– Да.

– Откроем?

Пауза.

– Не сегодня.

В её голосе не было упрямства, только уставший порядок – тот, что складывается годами и не терпит суеты.

Нина присела рядом с люком, коснулась пола ладонью: пыль лежала ровно, сухая, как мука, но у кромки стекла заметна полуторная дуга чистого – как если бы кто-то провёл пальцем и тут же стирал обратно, не смея.

– Кто‑то что‑то стирал.

Игорь наклонился, сделал фото с линейкой из собственного п palmа – так он обычно метил размер. Тимур подсветил щель: в глубине – рёбра металлических ступеней, тонкая паутина, держащаяся за край, как веер. В паутине блеснула крошка сахара. Тимур хотел взять – Паша слегка качнула головой:

– Пусть лежит. Дом напоминает сам себе.

Вниз, в хозяйственный блок, спустились втроём. Здесь пахло холодным железом и мышиным зерном; воздух, как в чулане детства, где вещи говорят полушёпотом, а тишина имеет вес. Игорь проверил окна – заперты, задвижки на месте, притвор не люфтит. На подоконнике – тонкий след сладких кристалликов. Пальцем – на зуб: да, но уже влажный.

– Снизу кто-то носил сладкое, – отметила Нина и отвернулась от собственного образа, будто расслышала себя со стороны.

Тимур заглянул в кладовку: тряпки, ведро, старая банка каустика, короб с надписью «Плёнка – брак», свёрнутое полотнище брезента, пахнущее камфорой. Банкетки накрыты тёмным брезентом, на углу брезента – отпечаток ладони, не свежий. Следов «чашки» – ноль.

У дверцы щитка на цоколе – кусочек бумажной наклейки, заломленный пополам.

– Это твоё? – спросил Игорь у Тимура.

– Нет, – Тимур присел, – это старое. Наши белее и тоньше.

Игорь сфотографировал. Здесь дом отвечал не словами – следами, которые не умеют лгать, только путать.

Поднимаясь, Игорь задержал взгляд на перилах. На высоте колена – светлая полоска, будто чем-то белым провели наискось. Мел? Скотч?

– Метка? – спросил он.

Тимур покачал головой:

– Не моя.

Нина прокатила пальцем – на кожу налип крошечный сухой ворс, как от старого валенка.

– Не наш слой, – сказала она.

Игорь отметил в блокноте: «перила – косая белая, ворс».

Аппаратная встретила плотной тишиной. Ключ в замке повела Паша – повернулся без скрипа, как у вещи, которую бережно смазывают. Внутри – стол с перемоткой, два старых ящика под объективы, на стене – блокнот с карандашом на шнуре, серый инвентарь – для тех, кто привык доверять бумаге больше памяти. Воздух тёплый, сухой, с тонким запахом пыли и лака, и ещё – чуть сладковатый, как от засахаренного чая, когда кружку прогрели на батарее.

– Стекло руками не трогаем, – шепнул Тимур самому себе и всё равно снял перчатку, чтобы щупать кромки кабелей голыми пальцами – так он лучше слышал ток. Под столом – распределительный короб, на крышке – бумажная пломба, наклеенная Пашей: один угол прижат ровно, другой – подогнут и заново приглажен.

– Сквозняк? – бросил Игорь.

– Или любопытство, – без укоров ответила Паша.

Нина обошла стол и остановилась у полки у окна. На дереве – бледное кольцо, в которое впитался чай. Не свежее. Диаметр – шире, чем у фарфора, грубее, с ровным бурым ореолом.

– Стеклянная, – сказала она. – Толстая.

И посмотрела на Пашу.

– Механик пил тут всегда, – кивнула Паша. – Раньше. И иногда и Константин. Когда спорили до ночи.

На подоконнике – тонкая стружка старой краски: форточку открывали недавно, цепочка натянута на полделения дальше, чем обычно.

– Кто проветривал? – спросил Игорь.

– Я. Вчера днём. Тепло было, стекло отпотело.

Игорь отметил, как цепочка ложится под другим углом – мелкая геометрия фактов.

За экраном, в обслуживающем кармане, пахнуло сыростью – воздух шевелился, как от вздоха. Тимур подсветил межпанельный шов. Пыль на кабель-канале ложилась неравномерно – узкий «протоптанный» желобок сбоку уходил вдоль стены сантиметров на сорок и внезапно обрывался.

– Мыши? – предположил он.

– Мыши идут по краю, – возразила Паша. – Здесь – человек шириной пальца.

Игорь не улыбнулся: такие ширины он понимал.

Нина прислонила ухо к панели, закрыла глаза. Сначала – ничего. Потом – тонкая, как волос, нота.

– Вчера дул в одну сторону. Сегодня – обратно. Дом вдохнул.

– Погода меняется, – перевела Паша на свой язык, но взгляд задержала.

Вышли на лестницу. Перекрёсток коридоров давал слабую эхо‑точку – Игорь щёлкнул пальцами, отмечая время отскока. На ковролине – едва заметная линия протёртости поперёк дорожки, как если бы что-то часто катали на низких колёсах.

– Тележка? Кейсы? – Тимур наклонился.

– Колёсики мягкие, не наши, – и добавил, больше себе: – музейные.

Паша молчала; у молчания было назначение – не давать прежним вещам обижаться.

Гостевые не трогали – чужие двери закрыты, ручки стоят на одном уровне, как ноты на линейке. У одной – вдоль щели приклеена тонкая «дышащая» бумажная лента, краешек ленты поднялся, как ресница.

– Сорвалось? – спросил Игорь.

– Сквозняк, – спокойно ответила Паша. – От окна в конце коридора.

Тем же жестом пригладила ленту – как приглаживают волосы ребёнку перед сном.

На кухню вернулись через малый холл. На крючке у входа висела тряпка – мокрая лишь на кончике, как будто её ткнули в воду и передумали. На столе – домотканая салфетка, смещённая на полсантиметра, и над ней крошечный янтарный шарик – сахарный мёд, засахаренный, как бусинка. Паша молча поддела его ногтем, растворила в ладони.

– Мёд вчера на яблоки был, – напомнила Нина.

– Больше не носили, – ответила Паша. – Банка на верхней.

Она сняла, показала чистое донышко, поставила назад – точно, в своё «место памяти».

– Ещё раз люк, – сказал Игорь.

Вернулись в зал, занавес висел плотной тёплой плоскостью. Паша откинула край – лишь настолько, чтобы увидеть матовую окантовку стекла. Тимур пустил тонкую полоску света вдоль резинки уплотнителя – пыль взлетела, но на резинке виднелся едва заметный, как от ногтя, срез.

– Кто-то поддел, – тихо произнесла Нина.

– Или резина стареет, – так же тихо возразила Паша.

Она нажала на край: стекло сидело крепко, люфт – не больше миллиметра.

Миллиметр – иногда целая история.

– Чердак, – предложил Игорь.

Поднимались осторожно: ступени подмигивали по два, потом по одному. Дверь на чердак туже, чем должна: снег давил крышу, и дом держал эту тяжесть в суставах. Наверху пахло деревом и железной пылью. Свет от переноски – желтоватый, он цеплялся за рёбра стропил, за гвозди со шляпками, за засохшие следы старой краски, льняной и масляной.

Под коньком – короб вентиляции, старый оцинкованный, на стыке – полоска серой мастики, свежей.

– Кто мазал? – спросил Игорь.

– Слесарь осенью. Трещина была.

На мастике – пушинка перьев, белая. Нина подняла её двумя пальцами.

– Чайка?

– Воробьи вряд ли лезут так высоко.

– Здесь чайки не долетают, – мягко усмехнулась Паша. – Сова могла сесть на трубу. Ночью было слышно.

Она говорила без суеверия – как про соседей.

В углу чердака – связка старых афиш, свёрнутые рулонами, перетянутые бязью. На одном – выцветший профиль актрисы; по краю – мышиная крошка, но не свежая. Рядом – деревянный ящик с шурупами, банки с высохшей олифой, пустой чехол от треноги. На утеплителе – две узкие «дорожки», как от коленей: кто-то ползал, проверяя, или тащил лёгкую трубу.

– Это мои, – сказала Паша. – Когда тянули антресольный короб, я держала.

Игорь ещё раз сфотографировал, но отметил в голове: Паша отнесла на себя, чтобы они не строили лишних версий – тоже метка.

Сквозь щель у слухового окна тянуло ледяным. Снаружи по доскам – мягкий, равномерный скрип – снег присыпал крышу и дышал. Нина присела, приложила ладонь к доске.

– Полутон выше, – сказала. – Дом держит.

Тимур проверил кабели, идущие на проектор: изоляция сухая, один фиксатор чуть ослаб. Он притянул, не ломая Пашин порядок – пометил синим микромаркером голову винта.

– Чтобы знали, что здесь были, – пояснил.

Паша видела и кивнула:

– Каждой метке – свой голос.

С чердака спустились к задней двери, ведущей во двор. Риччи уже стоял у проёма:

– Снег поджал подвал с улицы, дверь не откроем без лома.

Под ступенями – белая стена, как молчаливая глыба. На стекле – узоры инея, похожие на каракули – будто кто-то пытался писать чужим алфавитом. Игорь постучал костяшкой – глухо.

– Ждём. Не геройствуем.

Паша одобрила это словом «разумно» – редкое для неё.

В тамбуре – металлическая вешалка, на нижней перекладине – след от мокрого рукава, ниже – тонкая капля, остановившаяся на полпути и засохшая, как бусина из льда. Рядом – резиновый коврик, под ним – две крупинки той самой сахара‑пыли. Это было уже не совпадением, а ниткой.

– Кто бедный на карманы, носит сладкое в ладони, – почти беззвучно сказала Нина.

Паша ничего не ответила, только спрятала взгляд.

В коридоре моргнула дежурная лампа.

– Автомат? – отозвался Тимур, уже разворачиваясь.

– Ваня смотрит, – сообщил Риччи.

Из глубины дома донеслось знакомое Ванино покашливание – это он разговаривал со щитом, называя автоматы как фамилии. Свет выровнялся.

Игорь сверился с блокнотом: «люк – резинка, срез; аппаратная – стеклянное кольцо, пломба подогнута; перила – белая косая; подоконник – кристаллы, влажные; чердак – мастика, перо; тамбур – сахар под ковриком». Он писал аккуратно, печатными, как для титров, чтобы потом никто не спорил с буквами.

– С улицы – что? – спросил Тимур.

– Через веранду можно взглянуть под карниз, – сказала Паша.

На веранде холод впился в щёки, стекло бежало инеем. Под карнизом торчал вентиляционный грибок – на металлической шляпке – пятно сажи, как ладонь.

– Тяга рвала, – сказал Тимур, глядя на струйчатый след.

На снегу под стеной – никаких человеческих следов, только печать метели и маленькие запятые – птичьи. У сливной трубы – сосулька, вросшая в ледяной «пень». В ней – пузырьки воздуха, будто остановленные точки на плёнке.

Вернулись в зал. Паша затянула занавес до конца – плотная ткань легла, как тёплая ладонь на глаз.

– Дальше – по плану, – Игорь сказал это вслух, как закрывающую реплику. Но план сам будто немного сдвинулся – на пол‑сантиметра, как та салфетка на кухне.

– Игорь, – позвал из дверей Риччи, – Ваня говорит: автомат «коридор‑2» пару раз задумался и снова пошёл. Он его пока не трогает – смотрит. И ещё: подвал со двора действительно заклинен. Лом есть, но он мокрый, замёрз. Надо греть.

– Греть не будем, – отрезал Игорь. – Не лезем, пока не надо. На ночь – двойная щеколда. И ключи – при вас.

Он посмотрел на Пашу.

– При мне, – подтвердила Паша. Ключи на её шнуре коротко звякнули – как кивок.

Тимур остался у люка, достал из кармана тонкий бумажный «ус» – крошечную полоску, как закладку. Вложил под край уплотнителя – незаметно со стороны, но понятно группе. Паша видела это и не возражала. В её системе координат метки – тоже слова, если не шумят.

– Что по „чашке“? – спросил Риччи, когда разошлись у холла.

Игорь скривил губы:

– Внизу – ноль. В аппаратной – старое. Точное – потом.

Он не любил выводы, пока дом не договорит.

Нина задержалась у рамки экрана на полшага дольше остальных и щёлкнула ногтем по раме. Оттуда вернулась короткая, сухая нота – как ответ на вопрос, который ещё не успели задать.

– Дом сегодня в мажоре, – сказала она.

– Под вечер уйдёт в минор, – парировала Паша и опустила занавес до конца. – Он так любит.

Нина не спорила – просто запомнила.

По пути к щиту Игорь на секунду остановился у старых афиш. Под стеклом, в нижнем углу, прилипла крошка белой бумаги, как соринка. Он поддел ногтем – соринка отвалилась, открыв маленький, почти невидимый штамп: «Кино‑Люкс, 1989».

Паша посмотрела мельком:

– Мы тогда ещё резали ножом, а не лазером.

– Тогда и остаются следы, – ответил Игорь, и это было о многом.

В щитовой Ваня, с круглыми глазами, стоял, как врач у пациента.

– Этот – характерный, – кивнул он на второй автомат, – любит внимания. Я поставил ему лампу‑нюню, чтобы согреть.

Лампа‑нюня – маленькая лампочка накаливания, которую Ваня включал рядом с капризной автоматикой, чтобы не было «переохлаждения контактов».

– Пусть мурчит, – сказал Игорь.

Ваня улыбнулся: он любил, когда его лампам дают имена.

Ещё раз прошли низом – через прачечный закуток. В тазу – вода без ряби, совершенно гладкая поверхность. Нина наклонилась – её отражение смотрело вверх, как чужой портрет. На краю таза – крошечная щербинка.

Паша, не взглянув, сказала:

– Это я уронила в прошлом году сито. Там был лёд.

Она не оправдывалась – просто поправляла историю вещей.

У двери в маленький «склад реквизита» – ржавая щеколда, к которой прилип заусенец шерстяной нитки. Цвет – синий, такой же, как у шарфа Константина.

– Он здесь вчера шарфом зацепился, – сказала Паша, будто заранее закрывая лишний вопрос.

Игорь кивнул:

– Значит – живые, не призраки.

Паше не нравилось слово «призраки» – слишком дешёвое для домов, которые помнят.

Возвращаясь к кухне, Игорь бросил взгляд вверх – на верхнюю полку. Белая чашка с синими горошинами стояла в глубине, так, что её не видно сразу. Сверху на полке – тонкая полоска пыли, и в ней – почти невидимая дорожка, как от краешка блюдца.

– Её переставляли? – спросил он вскользь.

Паша ответила не задерживаясь:

– Я. Вчера. На полдюйма левее. Там, где ей место.

Игорь не стал уточнять. Дома любят, когда их вещи знают, куда возвращаться.

В коридоре часы отсчитали десять ударов, ровно, как метроном, который к вечеру спокойно ложится в нужный темп. Игорь закрыл блокнот, повёл большим пальцем по корешку – это был его жест «закрепить». В голове выстраивалась карта: мелкие несоответствия, сахар‑след, отогнутая пломба, срез на резинке, белая косая на перилах, мастика и перо на чердаке, бумажный «ус» у люка. Карта без стрелок, но с ритмом.

– На ночь: двойные щеколды, лампа у щита, занавес – закрыт, люк – под меткой, – проговорил он, как распорядок. – Аппаратная – на ключ.

– Ключ при мне, – повторила Паша. Этот диалог был как молитва – не для смысла, для устойчивости.

Когда они уже расходились, свет в зале едва заметно дрогнул – не моргнул, а, как будто, вдохнул. Нина остановилась, повернулась к экрану, которого не было видно за занавесом, и тихо сказала:

– Он нас слышит.

Паша ничего не сказала – просто поставила на спинку ближайшего стула плед:

– Тем, кому холодно.

Игорь, проходя мимо люка, задержал на долю секунды взгляд. Бумажный «ус» сидел тихо.

– Если двинется – дернём, – сказал Тимур, уже по‑рабочему.

– Не дёргать первым, – ответил Игорь. Дом не любил, когда на него кричали.

Они разошлись: Тимур – к щиту, Нина – к окну слушать стекло, Игорь – к плану завтрашнего дня. Паша осталась на полшага позади – как тень, которую назначила себе подстраховкой. На верхней полке белая чашка дышала своей пустотой – у каждой вещи здесь был график, и её час ещё не наступил.

– Дальше – по плану, – повторил Игорь, уже не громко. Словно проверил сцепление слов с домом.