Однажды ты раскаешься

Илайя провёл рукой по листу, лежащему перед ним.

– Это не бумаги. Это голоса. – он взял один из листков. – Люди, приходя в церковь, пишут свои просьбы, желания, боли… То, что хотят, чтобы услышал Бог. И оставляют в специальном ящичке у алтаря.

– И вы всё это читаете? – тихо спросила я, поражённая.

– Конечно. Как иначе я могу молиться за них? Как могу помочь, если не знаю, что у них на душе? – он вздохнул и откинулся на спинку стула, его взгляд блуждал по разбросанным листочкам. – Иногда это отнимает все силы. Читаешь и словно тонешь в чужом отчаянии.

Я поставила чайник и села напротив, глядя на его утомлённое лицо.

– Вы говорите это так… разочарованно.

Он горько усмехнулся.

– Разочарованно? Нет. Скорее с грустью. Иногда кажется, что все хотят одного и того же, – он провёл рукой над стопкой записок. – Денег. Успеха. Победы над соседом в споре за забор. Новый автомобиль. Излечения от болезни, но лишь для того, чтобы успеть закончить важную сделку. – он посмотрел на меня, и в его глазах читалась бездонная усталость. – Так много просьб о материальном и так мало – о душе. О том, чтобы хватило сил простить. Чтобы хватило мудрости понять. Чтобы хватило любви просто любить.

Он отодвинул от себя стопку и снова надел очки, словно возвращаясь к своим обязанностям.

– Прости, дитя мое, я не должен нагружать тебя этим.

– Ничего, – прошептала я. – Как вы… – я прокашлялась, делая голос более твёрдым, – как вы думаете, Бог действительно слышит все эти просьбы?

Илайя внимательно посмотрел на меня через стёкла очков.

– Вопрос не в том, слышит ли Он, а в том, как мы просим, Алекса. – он сложил несколько листочков в аккуратную стопку. – Просить нужно с открытым сердцем. С верой, что будет дано то, что действительно необходимо для твоей души. И с любовью – не только к себе, но и ко всем, кто тебя окружает. Эгоистичная просьба, рождённая из страха или жадности, – это просто крик в пустоту. А искренняя молитва, идущая от самого сердца, всегда находит отклик.

Он замолчал, давая мне время обдумать его слова, а затем его взгляд смягчился.

– Знаешь, ты тоже можешь что-то попросить, – он кивнул в сторону чистого листа бумаги и ручки, лежавших на краю стола. – Написав на бумаге сегодня, – он мельком взглянул на свои наручные часы, – вернее, уже завтра, на воскресной службе. Я буду рад, если ты придёшь.

Чайник зашипел, возвещая, что вода закипела. Я встала, чтобы заварить чай, а в голове крутилась одна мысль: «А что бы я написала в такой записке?» И я с ужасом понимала, что моё самое заветное желание сейчас было бы таким же простым и таким же недостижимым, как и все остальные: «Хочу, чтобы Шон оставил меня в покое. Хочу просто жить, не оглядываясь». Вот только моя просьба исходила из страха. И, судя по тому, что сказал пастор, была тем самым "криком в пустоту".

Я молча заваривала две чашки, чувствуя, как его слова находят отклик где-то глубоко внутри.

– А если… – я поставила перед ним чашку с ароматным чаем, – … если в сердце нет ни веры, ни любви? Только страх и пустота? Тогда молиться бесполезно?

Илайя взял чашку, согревая ладони о её тёплые стенки.

– Иногда самая искренняя молитва начинается со слов: «Господи, прости…» – сказал он тихо, и в его голосе прозвучала бездонная глубина. – Или: «Я раскаиваюсь…». Бог видит не только слова, но и ту битву, что происходит в душе. Самое главное – начать этот разговор.

Он отпил глоток чая, и его взгляд стал пронзительно-мягким, будто он видел насквозь все мои тайные мысли.

«С верой и любовью», – повторила я про себя.

– Я подумаю об этом. И о службе.

– Никто не торопит, дитя моё, – мягко сказал он. – Двери всегда открыты. И для тебя в том числе.

Мы допили чай в спокойном молчании. Помыв кружки, я собиралась возвращаться в комнату, но Илайя мягко остановил меня жестом.

– Если не спится и захочется отвлечься, – он кивнул в сторону лестницы, – на втором этаже, сразу направо, у нас небольшая библиотека. Вдруг найдется что-то, что заинтересует. Не стесняйся.

– Спасибо, – искренне улыбнулась я ему и пошла в сторону своей комнаты.

У двери рука уже потянулась к ручке, но я замерла и подняла взгляд на темный пролет лестницы, ведущей на второй этаж. Мысль о тишине библиотеки, о запахе старых книг, была заманчивой. Возможно, там я нашла бы покой, но точно не сегодня. С тяжелым вздохом я всё же зашла в свою комнату, легла в кровать и уставилась в потолок, так и не сумев заснуть.

Утро наступило серое и мокрое. Густой туман окутал задний двор дома Колфилдов, а с неба серая пелена срывалась мелкой, назойливой моросью. Погода стояла мерзкая, если честно, но домашний уют и дурманящий запах свежих жареных блинчиков с ванилью делали этот день куда лучше.

Ранним утром мы с Мартой вовсю колдовали на кухне, и оно того стоило – завтрак получился вкусным и душевным.

Илайя, доедая свой третий блинчик, с комичной серьезностью заметил:

– Знаешь, Алекса, с твоим приходом Марта наконец-то раскрыла свои кулинарные таланты в полной мере. Я уже и не помню, когда в последний раз ел такие блинчики.

Марта смущенно хлопнула его по плечу салфеткой, но глаза ее сияли от похвалы. Этот жест заставил меня улыбнуться и посмотреть на человека напротив.

Тэйт сидел и тщательно разбирал свою порцию блинчиков на тарелке. Он выглядел всё так же задумчиво, как и в тот вечер, когда я объявила о своем отъезде. После того волшебного дня, когда мы, словно дети, закидывали друг друга снежками и были по-настоящему счастливы, между нами будто опустился невидимый занавес.

У нас не было возможности остаться наедине. Жизнь в доме текла по своему расписанию: общие завтраки, ужины, дела по дому. Но в этой рутине, среди повседневной суеты, начали проступать новые, едва заметные штрихи.

Когда мы пересекались в коридоре, он не отводил взгляд, а встречал его и отвечал мягкой, чуть смущенной улыбкой. И это уже не была редкая вспышка, как в снежном поле. Это стало частью нашего нового языка. Он мог, проходя мимо, спросить, не нужна ли мне еще одна чашка чая, пока я работаю за ноутбуком. Или между делом рассказать смешной случай из детства, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде читалось не просто участие, а какое-то тихое удовольствие от самого разговора. Иногда, сидя в гостиной с его семьей, я ловила на себе его взгляд и видела, как он быстро возвращается к чтению, а щёки его покрываются лёгким румянцем.

Я начала замечать мелочи. Тонкие, почти незаметные жесты заботы, которые раньше были бы немыслимы. Он молча отодвигал стул для меня, если мои руки были заняты тарелками. Однажды, собираясь в магазин, он увидел, что я наспех застёгиваю куртку.

– Подожди, – тихо сказал он. – На улице холодно.

Он снял с вешалки свой толстый шерстяной шарф и, не спрашивая, аккуратно обмотал мне шею.

– А как же ты? – пробормотала я, глядя на его шею, слегка прикрытую воротником пальто.

Он лишь покачал головой, и в уголках его глаз дрогнула та самая, едва уловимая нежность.

– Со мной всё в порядке, а тебе нельзя замерзать.

Он быстро отвернулся, но его тихая забота ещё долго согревала меня куда лучше шерсти.

После того утра шарф я так и не вернула. Он лежал на спинке стула в моей комнате, и я то и дело трогала его, обвивая грубую шерсть вокруг пальцев. Возвращать казалось неправильным – будто я отказываюсь от самого жеста, от той минуты заботы. Я носила его, когда выходила, и однажды Марта, увидев меня, ласково улыбнулась:

– Хорошо, что хоть кто-то может заставить тебя тепло одеваться, – сказала она, и в её глазах мелькнуло понимание, мягкое и ненавязчивое. Я потупила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается тепло, никак не связанное с шерстью на шее.

Другой раз я увидела, как он, проходя мимо моей комнаты и заметив, что дверь приоткрыта, а я в наушниках увлеченно работаю, приглушил звук телевизора в гостиной. Это были незначительные детали, но каждая из них, постепенно сближала нас. Мы узнавали друг друга не в больших разговорах, а в этих тихих, повседневных моментах, где его молчаливая внимательность говорила громче любых слов.

– Кстати, Алекса, мне сегодня утром звонили по поводу окон, – вырвал меня из приятных воспоминаний Илайя. – Они почти готовы. Послезавтра рабочие приедут и вставят окна в твой дом.

Я застыла. Не знаю, сколько бы так и просидела, глядя на лицо Тэйта, прежде чем тишину разорвал резкий, визгливый звук – ложка, выскользнувшая из его пальцев, ударилась о тарелку. Этот звук вырвал меня из оцепенения.

– Спасибо, большое спасибо, – пробормотала я, стараясь вложить в эти слова как можно больше радости, но ничего не получалось.

Я должна была быть благодарной. Должна была радоваться, что наконец-то смогу вернуться в свой дом. Вот только радости не было и не могло быть, потому что тот дом был чужим мне с самого детства – холодным, серым, пропитанным страхом и одиночеством. И вдруг я снова почувствовала себя той девочкой, которая ненавидела возвращаться домой после школы. Я так ясно помнила тот вечер, когда мне было лет одиннадцать.

Отец, как всегда, был на работе. Мать, в те редкие дни, когда была трезвой, работала в универмаге на кассе. Мы никогда не собирались за ужином все вместе, не обменивались новостями за день. Каждый приходил и был сам по себе. Мы расползались по своим комнатам, как тараканы, когда включаешь свет.

Но в тот день мне вдруг страшно захотелось что-то изменить, и поэтому я решила приготовить ужин. Помню, это были какие-то замороженные покупные котлеты и картошка. Я не знала, как правильно, никто никогда не учил меня, поэтому, естественно, всё сгорело, а дом наполнили дым и гарь.

Мать, явившаяся с работы уставшая, сразу пришла в ярость. Она кричала, что я всё испортила, что от меня одни проблемы, что я ни на что не способна. Она не увидела попытки побыть нормальной семьей. Она увидела только дым и испорченную сковородку.

После этого я не готовила. Не только потому, что не умела, а потому что уже не хотелось. Я засела в своей комнате в ожидании, когда услышу неспешные, усталые шаги отца по лестнице. Он не кричал. Он пришёл ко мне в комнату с пакетом попкорна и сел на пол, прислонившись спиной к моей кровати.

«Ох, Лекси… – выдохнул он тяжело, но без упрёка. – Ты не поранилась?»

Я повертела головой, не в силах выговорить ни слова. Слёзы подступали к горлу, горькие и жгучие.

– Я видела по телевизору, – прошептала я, глядя в пол. – Там все садятся за один стол, смеются, мама ставит торт. Я хотела, чтобы и у нас так было. Хотя бы раз.

Он долго молчал, глядя в одну точку на обоях, потом тихо сказал:

– Семья, дочка… она не всегда как в кино. Не всегда собирается за одним столом с пирогом и улыбками. Иногда семья – это вот так: знать, что кто-то сидит рядом в тишине. Знать, что ты в своей комнате – не один. Это уже много.

Он развернул пакет с попкорном, и мы сидели так, плечом к плечу, до поздней ночи, слушая, как за стеной мать включает телевизор на полную громкость. Это была наша версия семьи.

Но здесь… здесь все было по-другому. Воздух пропитывали ароматы корицы и свежей выпечки, а не гари и разочарования. Говорили здесь тихими, ласковыми голосами, а не кричали. И от этой простой, такой естественной для других картины, у меня внутри всё сжималось от горькой, детской обиды. Обиды за ту девочку, которую так и не научили готовить, потому что её первую попытку встретили не поддержкой, а злобой. Обиды за себя сегодняшнюю, которая наконец-то прикоснулась к этому теплу, лишь чтобы понять, как сильно она была лишена его всю свою жизнь.

Я почувствовала, как глаза наполняются слезами, и опустила взгляд, делая вид, что поправляю салфетку.

– Это замечательные новости, – выдавила я, и голос мой прозвучал неестественно высоко. – Наконец-то я смогу вернуться.

Из-за стола донёсся тихий скрип стула. Я подняла глаза. Тэйт резко встал. Его лицо было бледным и напряжённым, будто он только что получил удар.

– Отец, встретимся в церкви, – произнёс он глухо, не глядя ни на кого, и быстрыми шагами вышел из кухни.

Наступила неловкая пауза. Марта протянула руку и ласково коснулась моей.

– Деточка, ты же знаешь, что можешь оставаться здесь столько, сколько потребуется, правда, Илайя?

– Конечно, – кивнул пастор, и в его голосе звучала неподдельная искренность.

Их доброта обжигала сильнее, чем любая ненависть. Я собралась с силами, заставив свои губы растянуться в подобии улыбки.

– Спасибо. Я безмерно благодарна вам за всё, но я не могу вечно злоупотреблять вашим гостеприимством, – голос дрогнул, но я продолжила, вставая и начиная собирать со стола тарелки. – Я сейчас всё вымою и схожу к Эби. Обрадую её новостями.

Я повернулась к раковине, пытаясь уцепиться за простой, понятный ритуал: остатки еды – в мусор, тарелки – в тёплую мыльную воду. Но руки предательски дрожали, а пальцы не слушались. Фарфоровая тарелка выскользнула, звякнув о край мойки, ложка с грохотом упала в раковину, рассыпая пену. Всё валилось из рук – и посуда, и хрупкое самообладание, которое я так отчаянно пыталась собрать по кусочкам.

И тут ко мне подошла Марта. Она, не сказав ни слова, мягко взяла мои мокрые, дрожащие ладони в свои тёплые руки, осторожно разжала пальцы и мягко, но твёрдо отстранила от раковины.

– Я сама всё сделаю, – сказала она тихо, глядя на меня с бездонной материнской нежностью. – Иди. Подыши воздухом.

Мне не хватило духу спорить. Кивнув, я побрела в прихожую, натянула куртку и вышла на улицу. Дверь захлопнулась, отсекая тепло кухни. И только тогда, в ледяном объятии ветра, я позволила себе то, чего не могла там – выдохнуть сдавленное рыдание.

Порывистый ветер с моросью ударил в лицо. Я инстинктивно прижала ладонь к шее, ища привычное тепло, ту самую грубую шерсть его шарфа. Но пальцы наткнулись лишь на тонкую ткань ворота. Шарфа не было. В спешке я просто забыла зайти в комнату и взять его. Пустота в этом месте была внезапной и физически ощутимой, как потеря щита. Я глубже натянула капюшон, засунула руки в карманы и пошла вперёд, стараясь дышать так глубоко, чтобы это жгучее чувство пустоты под горлом наконец отпустило.

Если бы у меня была возможность вернуться в прошлое и шепнуть что-то той загнанной девочке, что пряталась в комнате под одеялом, прижимая к груди старого плюшевого мишку, – той девочке, что уже научилась не плакать, потому что слёзы только злят маму, – если бы я сказала ей, что однажды она узнает, каково это – быть частью настоящей семьи – она бы мне никогда не поверила.

И уж точно она ни за что не поверила бы, что этой семьей окажутся Колфилды. Что тепло, которого она так жаждала, окажется таким щедрым, таким настоящим – и таким не принадлежащим ей. Жизнь оказалась жестокой шутницей: она дала мне примерить всё, о чём я мечтала, лишь чтобы я почувствовала, как холодно будет, когда это придётся снять.

***

Запах воска не успокаивает. Я зажигаю свечи, но свет не приносит мира. Вместо молитвы передо мной – её лицо, её улыбка в снежном поле.

«Господи, дай мне сил…»

Я пытаюсь молиться, но слова пусты. Они не долетают до небес, рассыпаясь в пыль у моих ног. Я не прошу избавить меня от этого чувства. Я прошу сил пережить то, что наступит после.

«…когда она уйдет».

Через два дня, а точнее сорок восемь часов, она вернётся в свой дом. Её комната опустеет, а за столом снова будет три прибора. Всё вернётся на круги своя.

Но я уже не вернусь.

Тот самый покой, которого я жаждал все эти недели, теперь кажется мне наказанием. Я не хочу этой тишины, не хочу, чтобы она уходила. Пламя свечи колышется, и в его танце мне снова чудится её силуэт, а в голову проникает ужасная мысль: «Если бы не смерть твоей матери – ты бы не вернулась. Ты бы осталась там, в далёкой Айове, а я… я так и остался бы для тебя тенью из прошлого, которую стёрли бы годы. Я бы тоже смог тебя забыть. Или притвориться, что забыл».

Но твоя мать умерла, и ты приехала. И в глубине души, под грузом вины и стыда, я… благодарен ей. Благодарен, потому что её смерть привела тебя ко мне.

А потом, в самой тёмной глубине души, шевелится ещё более страшное чувство. И я признаюсь себе в том, в чём никогда не признаюсь вслух: Я благодарен даже Шону. За то, что его жестокость подарила мне эти лишние дни, когда ты вынуждена была остаться под нашей крышей. Под моей защитой. В нескольких шагах от меня. Разбитые в твоём доме окна стали для тебя кошмаром, а для меня – подарком.

Я ненавижу себя за эти мысли, но они есть. Они разрывают меня изнутри. И теперь я понимаю: самая непроглядная тьма – не та, что вокруг тебя. Она – внутри меня. Это адская смесь святого и грешного, благодарности за чужую смерть и злости на себя за эту благодарность, молитвы о твоей безопасности и бессловесной радости, что ты всё ещё здесь.

Я отвожу взгляд от пламени, но образ твой не гаснет. Он горит во мне ярче любой свечи, и этим огнём сожжены все мои молитвы. Я стою посреди церкви, разорванный пополам. В одной половине – сын пастора, который должен молить о воле отпустить её и жить дальше. В другой – просто мужчина, который больше не просит сил, чтобы пережить её уход, а просит отсрочки.

Господи, дай ещё хоть немного времени. Я не прошу вечность, но хотя бы несколько дней. Дай мне просто запомнить это чувство – прежде чем моё сердце разобьётся…

Глава 20

– Лекс, да это же прекрасно! – Эби положила свою ладонь поверх моей, а её лицо озарила улыбка, когда я пересказала ей новость от Илайи. – Теперь уж точно можно начинать готовить его к продаже.

Я сидела на ее кухне и безуспешно пыталась разделить ее энтузиазм.

– Да. Прекрасно, – машинально повторила я, глядя куда-то мимо нее, в окно, за которым моросил тот же скучный дождь.

Эби тут же насторожилась.

– Что с тобой? – прямо спросила она.

Я тяжело вздохнула. Сформулировать это было невероятно сложно, потому что сама я не до конца понимала, что со мной происходит.

– Не знаю, Эбс, честно, – начала я медленно, подбирая слова. – Я ехала сюда с одной-единственной мыслью: быстрее разобраться со всем этим, отдать бумаги риелтору и уехать. А теперь я не понимаю, почему медлю. Каждая мысль о том, чтобы позвонить агенту, вызывает у меня такую тяжесть, как будто я собираюсь совершить самую большую в жизни ошибку.

Я подняла на неё растерянный взгляд.

– Слушай, это нормально, – мягко сказала Эби, её голос был тихим и успокаивающим. – Какая бы ситуация ни была, в этом доме ты прожила восемнадцать лет. Это не просто стены и крыша. Это целый пласт жизни, пусть и не самый простой. Нельзя просто взять и выбросить это, как старую одежду.

Она сделала паузу, давая мне осознать её слова.

– Ты приехала сюда с твёрдым намерением, а потом ты оказалась в доме Колфилдов, увидела другой уклад, другую жизнь, – в ее глазах мелькнуло что-то понимающее. – Естественно, что твои чувства запутались.

Она обняла меня за плечи.

– Ты можешь подумать, у тебя же есть время. Продать дом ты всегда успеешь, а вот понять, чего ты хочешь на самом деле – это куда важнее.

– Знаешь, – тихо начала я, глядя на стену из-за ее плеча, – прошлой ночью я не могла уснуть и представляла, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы я осталась. Я видела, как мы с тобой гуляем по тому парку в соседнем городке, куда ты меня водила. Или едем за продуктами, споря, какой сыр лучше выбрать. И мне так понравилась эта картина.

Эби внимательно слушала, а затем медленно отстранилась. Она заправила непослушный локон за ухо, и её выражение лица стало более серьезным, хотя в уголках губ все еще играла теплая улыбка.

– Кстати, об этом, – начала она, слегка понизив голос. – Я как раз хотела с тобой поговорить, пока Лиза в саду.

Я насторожилась, видя, как ее пальцы нервно переплелись.

– Завтра возвращается Джон, – продолжила она, – и я хочу ещё раз поговорить с ним. Серьёзно поговорить. Попробовать убедить его уехать в другой город, а может, даже в другой округ.

Она посмотрела на меня с лёгкой надеждой и тревогой.

– Но для этого… мне нужно его немного подготовить. Создать правильную обстановку, понимаешь? Поэтому я подумала… – она сделала небольшую паузу, – …может, мы все поедем на выходные на вылазку? У моей тёти есть домик у озера, мы раньше часто ездили туда с Джоном, когда хотелось побыть вдвоём наедине. Свежий воздух, природа, никаких посторонних… Это могло бы помочь. И… – она добавила немного неуверенно, – мне бы очень хотелось, чтобы ты поехала с нами. Твоя поддержка сейчас многое для меня значит.

– Эбс, я не знаю… – растерянно проговорила я. – Это же такой… личный разговор между вами двумя. Я там буду лишней.

Эби покачала головой, и в её глазах блеснула хитрая искорка.

– Во-первых, ты никогда не будешь лишней. А во-вторых… – она наклонилась ко мне, понизив голос до конспиративного шепота, – мы возьмем с собой Тэйта, чтобы тебе не было скучно, пока мы с Джоном будем обсуждать наши взрослые дела.

Она откинулась на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. Щеки мои снова предательски вспыхнули при одном упоминании его имени в этом контексте.

– И не вздумай отнекиваться! – строго сказала Эби, хотя её глаза смеялись. – Тэйт обожает то озеро, он ни за что не откажется. А тебе только на пользу – свежий воздух, природа, сменить обстановку… И возможность разобраться в своих чувствах без этих вечно давящих стен.

Она говорила так убедительно, что все мои возражения застряли в горле. Мысль о нескольких днях за городом, вдали от этого дома, от необходимости принимать решения… и в компании Тэйта… Она одновременно пугала и манила с невероятной силой.

– Ну… – сдалась я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от смеси страха и предвкушения. – Если ты уверена, что это не создаст неудобств…

– Абсолютно уверена! – Эби лучезарно улыбнулась. – Завтра уговорю Джона, выберем день, а ты посвяти Тэйта в наши планы, ты же… как бы это правильно сказать… очень близка теперь с ним.

– Эби! – возмутилась я, чувствуя, как загораются уши.

Но она лишь беззаботно рассмеялась.

– Ну вы же живете в одном доме… я об этом, – констатировала она факт, но, заметив мое смущение, смягчилась. – Ладно, ладно. Если я увижу его идущим мимо моего дома из церкви, то обязательно сама скажу.

– Кстати о церкви… – спохватившись, решила спросить я. – Пойдёшь завтра на воскресную службу?

Я почувствовала слабый прилив надежды. Может, в компании с ней и Лизой это будет не так страшно – сидеть среди этих людей, которых едва ли можно было назвать соседями в истинном смысле этого слова. В моем понимании сосед – это тот, кто может прийти на помощь, забежать на огонек, искренне порадоваться твоим успехам или поддержать в трудную минуту, а не молчаливо наблюдать за твоим падением из-за забора.

Но Эби покачала головой, словно угадав мой немой вопрос.

– Я завтра не смогу. Нужно будет встретить Джона с утра и начать подготовку к нашему большому разговору. Испечь его любимый вишневый пирог, – она хитро подмигнула. – Считай, это мое стратегическое оружие. С полным желудком мужчины становятся гораздо сговорчивее.

Она посмотрела на меня с искренним удивлением.

– А ты пойдешь? Это на тебя так Колфилды влияют?

– Придется идти, – вздохнула я. – Мне неловко оставаться одной в их доме, пока они все на службе. Так что… выбора нет, пожалуй. И ещё, Эбс…

Девушка внимательно посмотрела на меня.

– Можно я у тебя одолжу платье? – выпалила я, чувствуя, как горят щеки. – То, что на мне… оно моей матери. И мне ужасно некомфортно его носить, а больше подходящей одежды у меня с собой нет.

– Конечно! – встрепенулась она и, взяв меня за руку, потащила в их с Джоном спальню. – У меня есть парочка платьев, которые тебе точно подойдут, выбирай! – с этими словами она распахнула дверцы небольшого шкафа, и передо мной предстали вешалки с разноцветными нарядами.

– Знаешь, хоть мы и не общались в школе, я отлично помню, как ты любила выделяться. Эти короткие топы и юбки… Ты всегда была самой яркой.

Эби рассмеялась, смущенно покачивая головой.

– Да, было дело. Но времена меняются… а вместе с ними и мой гардероб. Теперь это образец традиционности.

Она уселась на край кровати, наблюдая, как я с любопытством провожу рукой по разным тканям. В детстве у меня не было так много вещей. Я никогда не была из модниц – не только из-за нехватки денег, но и потому, что всегда предпочитала удобство красоте. Рюшам и бантам я предпочитала джинсы или простые брюки. Поэтому, когда я достала обычное черное прямое платье-карандаш, Эби скривилась.

– Ну уж нет, – запротестовала она. – Ты даже на похороны так не одевалась…

Она вдруг осеклась, и улыбка мгновенно сошла с ее лица. Глаза расширились от ужаса.