Однажды ты раскаешься

Я поймала себя на мысли: единственное прикосновение, которое не вызывало у меня отвращения, а напротив, хотелось сохранить в памяти, – это тепло от его ладони, когда он обхватил мою. Оно было бережным, сильным и… чистым. Совершенно чистым. И на немного, но все-таки мне стало легче. Взгляд снова упал на тяжелый крест над дверью, и вдруг я подумала:

Это было странно…

Я мысленно вернулась к тому отчаянному, беззвучному крику в универмаге, и именно в этот момент раздался звон колокольчика на двери, и появился он. Мой рыжий ангел. Словно в ответ на крик в пустоту та вдруг отозвалась. Впервые за долгие годы я что-то отчаянно, по-настоящему попросила и впервые – получила. Возможно, это была просто случайность, совпадение, но щемящее чувство, что что-то все-таки услышало мой внутренний вопль, не отпускало.

В коридоре послышались приглушенные шаги, тихие голоса – Илайя и Тэйт вернулись из церкви. Мне не хотелось никого видеть и слышать. Мир снаружи с его вопросами, взглядами и молчаливым осуждением был невыносим.

Я поднялась, отыскала в рюкзаке наушники и, вернувшись на кровать, подключила их к телефону. Динамики ожили бархатными, чуть меланхоличными аккордами гитары трека Messages From Her – Sabrina Claudio, создавая уютную, интимную атмосферу. А тихий, нежный, проникающий прямо в душу голос девушки был словно шепот на ушко. Он обволакивал, как теплое одеяло, убаюкивая боль и тревогу.

Я снова рухнула на подушку, закрыв глаза, позволив музыке унести меня как можно дальше. Слова и мелодия сливались в один успокаивающий поток, смывая остатки дневного кошмара. Где-то на середине трека, когда нежный вокал закружился в причудливых гармониях, сознание наконец сдалось, и я провалилась в глубокий, целительный сон. Но даже музыка и этот светлый, чистый дом не смогли укрыть меня от кошмара, который пробивался благодаря Шону и его присутствию сегодня.

– Твой черед, – бросил он с бездушной прямотой, кивнув на лежащую на асфальте коробочку, предназначавшуюся для меня.

Я стиснула зубы, сглотнула слёзы вместе с горечью и вырвалась из его хватки. Ноги едва держали. Шон смачно шлёпнул меня по заднице. Ободряюще. По-хозяйски. Меня снова передёрнуло.

Толпа вокруг замкнулась, словно капкан. Они переглядывались, хихикали, кто-то что-то шептал – но я слышала только, как пульсирует кровь в ушах и бешено стучит сердце. Я наклонилась и дрожащими пальцами подняла немного смятую голубую коробочку, а затем пошла к тому, кого они превратили в ничто.

Я чувствовала, как по моему горлу поднимается новый ком – не из слёз, а из ужаса, отвращения и боли. Хотелось закричать. Исчезнуть. Стать невидимой.

"Просто не смотреть… Сделать, как велят… И всё это наконец прекратится…"

– Садись! – приказал Шон, смотря на все происходящее с наслаждением. Он знал. Он всегда знал, что у меня нет выбора. Но ему нравилось напоминать мне о моём месте. О том, что я должна быть «благодарна» его милостивому снисхождению.

На подкашивающихся ногах я подошла к неподвижному телу, туда где мое место было изначально. Опустилась на колени на холодный асфальт и сразу же закрыла глаза, пытаясь спрятаться в темноте.

– Приступай! – голос Шона прозвучал прямо над ухом. – И открой глаза. Я хочу, чтобы ты видела это.

– Пожалуйста… – выдохнула я, не открывая век.

– АЛЕКСА! – он рявкнул так, что всё внутри меня сжалось от животного страха. Веки послушно распахнулись сами, против моей воли.

Он подошел, взял меня за волосы, которые были собраны в высокий хвост, и, смотря на меня сверху, дернул его так, что мне пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. – Давай, детка, – более нежно произнес он, но его цепкие пальцы причиняли боль, натягивая волосы сильнее. – Ты же не хочешь поменяться местами, – после этого он отпустил меня и отошел чуть назад.

А за спиной раздался звериный крик:

– Лей!

Я вздрогнула.

Кто-то потирал ладони в предвкушении. Кто-то смачно щёлкал пальцами. И вот уже все подхватили этот мерзкий, ритмичный хор:

– Лей! Лей! Лей! Лей!

Это были не человеческие голоса. Это был вой стаи, в которой не осталось ничего человеческого. И они ждали, когда я, уполномоченная этой извращённой властью Шона, поставлю последнюю точку в этом ритуале унижения.

Сквозь пелену слёз, делающую мир расплывчатым и нереальным, я подняла взгляд на безликую фигуру передо мной – и… проснулась.

***

Я долго не мог уснуть. Перед глазами стоял один и тот же образ: ее глаза, широко распахнутые, полные бездонного страха и такой беззащитной беспомощности, что сжималось сердце. Эти глаза будут преследовать меня еще долго.

И еще Шон. Гадкое, противное чувство ненависти, знакомое еще со школьных лет, подступало к горлу. Я всегда его ненавидел – за его наглую ухмылку, за грубые шутки, за то, как он смотрел на девчонок, будто они его собственность, и за то, что он сделал. Я знал, что они когда-то встречались, но чтобы сейчас… Хотя то, что я увидел, не было похоже на отношения. Это было похоже на насилие. От одной этой мысли становилось тошно.

Мне было физически неприятно. И страшно. Страшно за нее. Мама сказала, что Алекса очень устала и ушла в комнату, не дождавшись ужина. Но я-то знал, что дело не в усталости. Скорее, в стрессе. Или в стыде? Передо мной? Бред. Я никогда для нее ничего не значил, она меня даже никогда не замечала в школе, так с чего бы сейчас ей об этом переживать?

Дом давно затих, погрузившись в сон. Казалось, заснул весь мир, кроме меня. Я тихо спустился на кухню. Стакан воды вряд ли помог бы уснуть, но я цеплялся за эту надежду. Проходя мимо ее комнаты, я заметил, что дверь приоткрыта. В голове сразу же возникла неприличная мысль – заглянуть, но я быстро подавил ее, не дав росткам прорасти.

Это было странно…

Стоять на кухне и знать, что Алекса спит здесь, всего в двух шагах от меня, в моём доме. Мог ли я когда-нибудь представить такое? Нет. Мечтал об этом? Не смел.

Оставив недопитый стакан в раковине, я пошёл назад. Но, снова проходя мимо её комнаты, какая-то невидимая сила заставила меня остановиться. Приоткрытая дверь манила. Не самые благочестивые мысли начали проникать в разум. Чтобы остановить себя, я сжал в пальцах маленький золотой крестик на своей груди.

Она была так близко. Я не видел её, но дышать стало трудно. За всю свою жизнь в этом доме мне никогда так сильно не хотелось оказаться в этой комнате. Это желание было таким острым, таким всепоглощающим, что стало по-настоящему страшно. То, что таилось за этой дверью, манило меня, грозя обрушить все мои принципы, всю мою веру. Я вспомнил, как она дрожала на морозе, маленькая и потерянная, и подумал, что ничего не произойдёт, если я зайду и проверю, нет ли у неё жара, хотя горел я сам, словно в лихорадке. Я убедил себя, что в этом нет ничего страшного. Я искал оправдание себе, и когда нашёл его, то тихо, без единого звука, толкнул дверь чуть шире.

Алекса лежала на кровати, погружённая в безмятежный сон. В ушах у неё были наушники, а чёрные волосы рассыпались по подушке шелковым хаосом. Одеяло сползло до пояса, обнажив хрупкое тело в простой белой хлопковой майке. Под ней угадывались лишь женские очертания, ничего больше, но и этого было достаточно, чтобы сойти с ума.

«Господи, что же я творю…» – пронеслось в голове, но отвести взгляд я уже не мог.

Дальше я двигался словно зачарованный. Медленно, на цыпочках, затаив дыхание, я подошёл к кровати и опустился перед ней на колени. Я не мог оторвать от неё глаз, как ни пытался себя заставить. Я понимал: если кто-то увидит, подумает о том, что я замышляю что-то греховное, но меня это почти не волновало. Бог видит всё. Он видит мой взгляд, видит, как я мучаюсь, и вместо помощи – лишь сильнее испытывает меня, подселяя эту девушку в мой дом, сталкивая нас снова и снова. Я бежал, я пытался держаться подальше, но как же я слаб перед Ним и перед тобой.

«Лекси…» – беззвучно шевельнул я губами.

Её имя на моих губах было таким же запретным, как и она сама. Я никогда не называл её так, словно это сокращение могло нас сблизить.

Пока я разглядывал спокойные черты лица, её носик слегка сморщился, и на лбу появились морщинки – наверное, ей снилось что-то тревожное. Если бы я мог, я бы собрал все её кошмары и взял их на себя, лишь бы они не смели касаться её.

Моя рука сама, против моей воли, потянулась к ее изящной скуле, но замерла в воздухе, так и не осмелившись прикоснуться. А потом мой взгляд вновь соскользнул на тонкую ткань майки, и рука, будто живя своей жизнью, двинулась к бретельке, соскользнувшей с ее плеча. Я хотел лишь поправить ее, вернуть на место. Все должно быть идеально. Но в тот миг, когда кончики моих пальцев уже почти коснулись ткани, до меня дошла вся глубина моего падения.

Безумец!

С пылающим лицом и бешено колотящимся сердцем я отшатнулся и почти побежал прочь, из комнаты в темноту коридора.

«Я сошел с ума… Господи… прости… » – этот стук в висках сливался с бешеным ритмом сердца.

Но даже сейчас, плотно закрыв глаза, я видел ее – хрупкую, беззащитную, спящую. И тишина, окружавшая меня, была уже не пустой, а наполненной до краев ее незримым, но таким мучительно ощутимым присутствием.

Глава 17

Настойчивый стук в дверь резко вырвал меня из кошмара. Сердце бешено заколотилось, на мгновение перемешав прошлое и настоящее.

– Алекса, деточка! Завтрак на столе! – донесся из-за двери певучий, заботливый голос Марты.

Я приподнялась, сжимая виски пальцами. В ушах всё ещё стоял вой толпы, а в воздухе, казалось, витал призрачный запах пыльного школьного двора.

– Я уже иду, – с трудом выдавила я.

– Поторопись, Илайя хочет с тобой поговорить! – ответила Марта.

Мне снова предстояло выйти из этой комнаты, улыбаться, есть завтрак, делать вид, что со мной всё в порядке.

Я медленно встала с кровати, чувствуя, как тяжесть сна и воспоминаний тянет меня обратно к подушке. Натянула джинсы и свитер, быстро умылась ледяной водой, пытаясь смыть остатки сна, и почистила зубы, стараясь избавиться от привкуса кошмара. Спешно направившись на кухню, я уловила соблазнительный аромат – пахло свежими блинами и чем-то ягодным, вишневым или малиновым вареньем.

– Доброе утро, – тихо поздоровалась я, скользнув на своё привычное место за столом, прямо напротив Тэйта.

Он поднял на меня взгляд и кивнул в ответ. Уголки его губ дрогнули в легкой, едва уловимой улыбке, которая тут же растворилась. Затем его взгляд снова упал на тарелку, а пальцы принялись теребить ложку, погруженную в мисочку с темно-рубиновым вареньем.

Илайя, отложив в сторону газету, обратился ко мне своим спокойным, глубоким голосом:

– Доброе утро, Алекса. Я связался с рабочими по поводу твоих окон. Они приедут завтра утром, чтобы сделать замеры.

Я кивнула с облегчением.

– Спасибо вам большое, не знаю даже, как вас и отблагодарить. Сколько я вам должна? – вопрос о цене почему-то вызвал стыд.

– Брось это, мы же соседи, – отмахнулся он, немного с оскорбленным лицом. – Отблагодарить меня можешь другим способом, – сказал он, отпивая глоток чая.

Все за столом молчали, отчего я немного напряглась. Интересно, чем же я снова могу помочь пастору?

– Мне нужно забрать кое-какие железные детали для ремонта скамей в церкви – уголки, скобы, несколько петель. Они лежат в гараже у моего друга, на старой лесопилке. Наш фургон умер окончательно, – Илайя с лёгкой виноватой улыбкой посмотрел на Тэйта. Тот, поймав взгляд отца, на мгновение смутился, и на его лице мелькнула ответная, чуть растерянная улыбка. Мне стало забавно наблюдать эту мгновенную, тихую перекличку между ними.

– Конечно, – сразу же согласилась я, ухватившись за этот предлог хоть ненадолго выбраться из дома, – Я съезжу после завтрака.

На радостях я засунула в рот слишком большой кусок блина, щедро обмакнутый в варенье. В этот момент Илайя снова заговорил, и его слова заставили меня застыть.

– Поезжайте вдвоем с Тэйтом, – спокойно изрёк он, отламывая кусочек тоста.

Тэйт на мгновение замер, его ложка застыла на полпути к тарелке. Он медленно поднял глаза сначала на отца, а потом – с лёгким смущением – на меня. В его взгляде не было прежней отстранённости, лишь тихая задумчивость.

– Хорошо, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала не привычная холодность, а спокойная готовность. – Если Алекса не против.

Я невольно разжала пальцы на вилке. Мысль о совместной поездке не вызывала напряжения. Наоборот, в голове молнией сверкнула другая мысль: это шанс. Несколько часов наедине, в машине. Идеальная возможность наконец-то поговорить. Под слоем привычной настороженности начало разгораться жгучее любопытство.

Илайя невозмутимо продолжил, обращаясь ко мне:

– Некоторые детали довольно тяжёлые. Он поможет тебе их погрузить. Да и вдвоём в дороге веселее будет, – он произнёс это с лёгкой, ободряющей улыбкой, будто предлагал нам прогулку на пикник.

Тэйт медленно опустил ложку в миску с вареньем. Он не смотрел ни на кого, но по его смущённо опущенным плечам и неловкому молчанию было ясно: эта внезапная близость ставила его в тупик.

Пока мы собирались, я пыталась представить, как заговорю с ним. Спрошу о чём-то простом, нейтральном – о погоде, может, или о церкви. Но каждый монолог разбивался о каменную стену его задумчивого молчания даже в мыслях.

Тяжёлые, свинцовые тучи нависли над городом, готовые в любую минуту обрушить на землю новую порцию снега. Погода была точным отражением того, что творилось между нами: такое же грозовое затишье, давящее, полное невысказанного напряжения и тяжёлого предчувствия. Тэйт шёл рядом, но казалось, что он где-то очень далеко, целиком поглощённый своими мыслями.

Когда мы шли в сторону дома Эбигейл, я уже знала, что она вернулась. Прошлой ночью, когда я спала, она засыпала мой телефон сообщениями, полными тревоги: «Лекс, ты где? У тебя всё хорошо? Я только что вернулась домой!». Видимо, кто-то из соседей успел сообщить ей о разбитых окнах, или, может, она и сама их уже увидела. Перед выходом я отправила ей смс, что мы с Тэйтом к ней зайдём.

Наша пешая прогулка до её дома сопровождалась тишиной, и если моего попутчика это не напрягало, то меня так и подмывало что-нибудь сказать или спросить. Я сделала глубокий вдох, привлекая внимание.

– Кажется, снег снова собирается, – робко заметила я, глядя на тяжёлые тучи.

Тэйт лишь кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

– А далеко нам ехать? – попробовала я снова, пытаясь звучать естественно.

– Не очень, – коротко ответил он, и в его голосе прозвучала такая напряжённая сдержанность, что я сразу замолчала.

Попытки завязать разговор проваливались одна за другой, разбиваясь о его молчание или односложные ответы. Он не был груб – он был растерян. Смущённо сжатый рот, слишком пристальный взгляд на дорогу, нервное движение рук – всё говорило о том, что ему так же неловко, как и мне.

Когда мы подошли к дому Эби, она уже ждала на пороге, закутанная в большой вязаный плед. Её взгляд скользнул по мне, полный беспокойства, а затем перешёл на Тэйта. И тут я увидела это – перемену.

Его напряжённые плечи внезапно расслабились, а на губах расцвела лёгкая, но самая что ни на есть искренняя улыбка. И от этого зрелища стало не просто горько, а обидно. Почему он щедро дарит ей ту лёгкость, которую я, сама того не осознавая, так отчаянно желала? Эта мысль вызвала во мне волну странной, иррациональной ревности, такой острой, что я тут же почувствовала себя глупо и неловко.

– Лекси, Тэйт, – встретила нас Эби, распахивая дверь шире. – Заходите, не стойте на пороге.

– Привет, Эбс, – сказала я, переступая порог. – Мы ненадолго. Я за ключами от машины.

Эби тут же обняла меня, крепко и по-матерински, забыв на мгновение о присутствии Тэйта.

– Боже мой, я видела твой дом! – прошептала она мне на ухо, голосом полным ужаса. – Что случилось, Лекси? Кто это сделал?

Я коротко выдохнула, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– Шон, – односложно бросила я, не в силах пока произнести больше.

Где-то сзади я услышала, как Тэйт подавил короткий, резкий вздох. Я не видела его лица, но мне показалось, что он скривился. А может, даже закатил глаза – обычная реакция на то, что тебе не хочется слышать.

Эби отшатнулась, её глаза расширились от гнева и понимания. Она кивнула, сжимая моё плечо.

– Понятно. Заходи внутрь, сейчас чай налью.

В этот момент из глубины дома донёсся топот маленьких ног, и в прихожую ворвалась Лиза.

– Тэйт! – радостно взвизгнула она и, не раздумывая, бросилась к нему.

Тот, не смущаясь, легко подхватил девочку на руки. Лиза обвила его шею ручками, беззаботно болтая ногами.

– Привет, стрекоза, – его голос прозвучал тепло и естественно, когда он обратился к ней. Этот контраст с его обычной сдержанностью резанул меня еще сильнее.

– Пойдем, я покажу тебе моего нового пони! – требовательно заявила Лиза, тыча пальчиком в сторону гостиной.

Тэйт бросил на нас с Эби короткий вопросительный взгляд, и та, улыбаясь, махнула рукой:

– Иди, иди, развлекай принцессу. Мы тут с Лекси поболтаем.

И он пошел, унося на руках смеющуюся Лизу, оставив меня наедине с гнетущим чувством, что я – невидимая стена, разделяющая два разных мира, в одном из которых он был живым человеком, а в другом – ледяной статуей.

Эби проводила взглядом Тэйта и Лизу, и её улыбка немного потухла. Она повернулась ко мне, ее глаза снова стали серьезными и полными заботы.

– Рассказывай все с начала, – мягко, но настойчиво потребовала она, ведя меня на кухню. – Ты в порядке?

Я опустилась на стул, сжимая в руках теплую кружку, которую она мне тут же протянула.

– Не совсем, – призналась я, глядя на пар от чая. – Я встретила Шона вчера в универмаге.

Эби ахнула, прикрыв рот ладонью.

– О, Господи, Лекси, он причинил тебе вред?

– Тэйт появился как раз вовремя, – продолжила я, не в силах выдержать ее испуганный взгляд. – Он отвёл меня обратно в их дом.

– Слава Богу, – выдохнула Эби, садясь напротив. – Но почему ты не позвонила? Я бы вернулась сразу!

– Я попыталась, но ты была недоступна.

Мы помолчали. Из гостиной доносился смех Лизы и низкий, спокойный голос Тэйта, читавшего ей что-то.

– И как ты… там? – осторожно спросила Эби, кивая в сторону дома Колфилдов. – Марта и Илайя, они же ангелы во плоти. Ты ярко контрастируешь с их семьей, – сказала она правду, на которую было бы глупо обижаться. – Тэйт тебе помогает? Поддерживает?

– Что? – горько усмехнулась я. – Иногда он смотрит на меня, будто я не человек, а какое-то неприятное насекомое, которое заползло в его священное пространство. А с тобой и Лизой, – я махнула рукой в сторону гостиной, – он совсем другой.

Эби вздохнула, ее взгляд стал понимающим.

– Он просто стеснительный, Лекс. И ко всему новому привыкает медленно. Поверь, он не со зла.

– Легко тебе говорить, – пробормотала я, отпивая чай. – Когда вы вообще так успели с ним подружиться?

Эби задумчиво вздохнула и отодвинула свою пустую кружку.

– После школы всё сильно изменилось, – начала она, глядя в окно. – Все эти клятвы вечной дружбы оказались бумажными. Кто-то уехал учиться, кто-то просто, оставшись здесь, оборвал все связи. В нашем городишке, сама знаешь, не кипит социальная жизнь. Когда Тэйт взялся помогать отцу с приходом, он был совсем одинок. А потом был тот летний благотворительный фестиваль у церкви. Я тогда была беременна, но дома сидеть в четырёх стенах не хотелось, поэтому я вызвалась помочь. Там и разговорились. Оказалось, что за этой каменной маской скрывается довольно чуткий парень, который просто не умеет идти на контакт первым.

– Ясно… – ответила я, отмахнувшись. – Ладно, нам пора.

Эби, всё ещё выглядевшая озадаченной, подошла к крючку у холодильника и сняла с него колечко с ключами от «Импалы».

– Держи и постарайся с ним поговорить в дороге, ладно? Может, он разговорится.

– Может, – без особой надежды выдохнула я, забирая ключи. – Я завезу машину назад через час.

– Звони, если что! – крикнула она мне вслед, когда я уже выходила из кухни.

В гостиной Тэйт сидел на полу, окружённый игрушечными пони, а Лиза увлечённо объясняла ему что-то, размахивая розовой лошадкой. Увидев меня, он поднял голову.

– Готов? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Он кивнул, аккуратно отстранил Лизу и поднялся.

– Да. Поехали.

Дверца «Импалы» захлопнулась, заключив нас в тесное, наполненное напряжённым молчанием пространство. Я завела мотор, и знакомый рык двигателя на мгновение заглушил тишину. Мы выехали на заснеженную дорогу, и белое безмолвие полей сменилось заснеженными лесами по обочинам.

Тэйт молча сидел на пассажирском сиденье рядом со мной, повернувшись к своему окну. Лишь изредка он коротко бросал: «Налево здесь» или «Прямо на развилке», на что я отвечала односложным «угу». На этом наш диалог и заканчивался. Вот и поговорили…

Его резкая перемена при виде Эби сидела во мне занозой, вызывая раздражение. Я не собиралась нарушать это молчание первой. Зачем? Чтобы снова наткнуться на ледяную стену? Вместо этого я включила радио. Эфир заполнился развязными нотами какой-то поп-песни и болтовнёй ведущего. Пусть хоть этот фоновый шум станет буфером между нами, чтобы я не сошла с ума от этого гнетущего безмолвия.

Примерно через полчаса мы подъехали к старому, покосившемуся гаражу на окраине бывшей лесопилки. Нас уже ждал седовласый, коренастый мужчина в замасленной куртке. Он молча кивнул Тэйту, видимо, они были с ним знакомы, и проводил нас вглубь, где в углу лежала куча железных деталей – уголков, скоб и петель.

Следующие пятнадцать минут прошли в молчаливой, почти механической работе. Тэйт брал детали и аккуратно укладывал их в багажник, где они с глухим лязгом и звоном занимали свое место. Я помогала ему, нося что-то более легкое. Ни слов, ни взглядов. Мы были просто двумя роботами, выполняющими задание.

Багажник захлопнулся, и мы снова погрузились в гнетущую атмосферу салона. Но теперь к тяжелому молчанию добавился навязчивый аккомпанемент: из багажника доносился дребезжащий звон железа, который, смешиваясь с идиотской песней из радио, буквально сверлил мозг. Я стиснула зубы, чувствуя, как раздражение накипает внутри, горячее и беспомощное.

Видимо, Тэйт почувствовал мое напряжение. Или, может, его самого выводили из себя эти звуки, поэтому он решил нарушить молчание:

– Может, остановимся?

Я даже не взглянула на него. Резко вывернув руль, свернула с пустой трассы на заснеженную обочину и затормозила. Машина затихла на обочине. Я сидела, уставившись в белое поле, чувствуя, как раздражение пульсирует в висках. Этот лязг железа, эта ледяная стена между нами, это нелепое молчание – всё слилось в один тугой узел гнева и обиды. Я не двигалась, бросая ему вызов своим бездействием. Неужели даже обычная просьба – «Дай ключи от багажника» – дается ему так трудно?

Музыку из радио разрезал резкий, мерный звук поворотника, который я забыла выключить. Тик-так, тик-так, тик-так. Он отсчитывал секунды тягостного молчания. Я не двигалась. Он тоже. Напряжение в салоне накалилось до предела, стало густым и удушающим. Еще немного – и я могла взорваться, начать кричать, требовать объяснений от этого парня, которого я почти не знала.

Но чего я, собственно, хотела? Снова спрашивать, почему он ко мне так относится? А как он должен ко мне относиться? Я была чужим человеком, который даже не помнит его имени со школьных времен. И как бы я хотела, чтобы он ко мне относился? Почему его холодность, его отстраненность так сильно меня задевали, ранили и злили? Я сама не понимала этой внезапной, иррациональной ярости, этого жгучего желания пробить его ледяную броню, хотя разум твердил, что я не имею на это никакого права.

Тэйт повернул голову, и его взгляд снова был полон той же задумчивости и немого вопроса. Этого было достаточно. Я резко дернулась, заглушила машину, вытащила ключи и протянула их, даже не посмотрев на него, так же как делал он. Дверца со стороны пассажира открылась и захлопнулась. Я осталась одна.

В этот момент ведущий на радио объявил о новой песне, и из динамиков полились первые, щемящие аккорды акустической гитары. Я узнала ее сразу: это был трек Ocean Wide – Jonah. Самая пронзительная, самая плаксивая песня в моем плейлисте о несбывшейся любви и непреодолимой дистанции. Если бы сейчас о нас снимали фильм, режиссер не смог бы подобрать более идеальный саундтрек к моему разбитому состоянию.

Через пару минут музицирования я вдруг осознала, что не слышу ни звона ни грохотав багажнике. И Тэйт не вернулся в машину. Он что, ушёл? Я резко дернулась, распахнула дверь и выскочила на мороз, даже не закрыв её за собой. Снег хрустнул под ботинками.