Однажды ты раскаешься

Чистая идиллия. Искренняя, теплая, настоящая. Но даже когда эти люди относились ко мне с симпатией, я понимала: я не часть этого. Не часть их семьи. Не часть этого мира. И никогда ею не стану.

Минуя небольшую толпу, я медленным шагом направилась к одной из скамей, стоявших на церковном дворе. Устроившись на холодном, покрытом небольшим слоем снега дереве, я наблюдала за этими нарядными, улыбающимися людьми, которые только что пели псалмы и внимали словам пастора.

«И что же вы ищете здесь?» – пронеслось у меня в голове. Прощения? Спасения? Утешения? Мне вдруг показалось, что я вижу их настоящих – не в их воскресных костюмах, а в их страхах. Они так отчаянно боятся. Боятся Божьего гнева, боятся ада, боятся, что их обычные, человеческие грешки – ложь, зависть, жадность – окажутся слишком тяжелы для весов высшего правосудия. И они приходят сюда, в этот дом Божий, с надеждой, что несколько часов, проведенных в молитве, смоют вину с их душ. Что свеча, поставленная у статуи святого, станет пропуском в рай.

А я? Я не боялась ада. Я уже жила в своем собственном на земле. И никакие свечи не могли его осветить. Я смотрела на их озабоченные, ищущие лица и чувствовала себя чужой. Не потому, что была лучше или хуже. А потому, что мы искали спасения в разных местах. Они – в вере и ритуалах. А я… я все еще не знала, где его искать.

И пока я предавалась этим мрачным мыслям, мой взгляд случайно скользнул за церковную ограду, к одинокому старому дубу на краю лужайки. Там, в тени его раскидистых ветвей, стояла высокая фигура в тёмном худи. Капюшон был надет, скрывая большую часть лица, но того, что было видно, оказалось достаточно.

Полоска щеки, на которой тату, скула, уголок рта, растянутый в ухмылке. Эту ухмылку – кривую, уверенную, хищную – нельзя было перепутать ни с чем.

Шон.

Он не двигался, просто стоял и смотрел прямо через ограду, через толпу прихожан, на меня. Его взгляд, даже скрытый в тени, был острым, как лезвие. В горле пересохло, а в груди что-то ёкнуло, коротко и болезненно, будто он не просто смотрел, а нажимал на невидимую кнопку паники. Весь мир – церковный двор, голоса и ощущение рядом Марты – на секунду поплыл, растворился. Остался только Шон. Он не делал ни единого жеста, но его поза, его эта мерзкая, самодовольная улыбка говорили сами за себя: «Я тебя вижу. Ты никуда не денешься».

И всё – философские мысли, чувство отстранённости, даже гордость за то, что пережила службу – всё это испарилось, смытое ледяной волной чистого, животного страха. Он вернул меня в мою реальность одним лишь своим молчаливым присутствием.

Страх парализовал меня, пригвоздив к скамье. Я не могла отвести взгляд от этой фигуры в капюшоне, от этой ухмылки, что виднелась в тени. Казалось, если я хоть на секунду моргну, он исчезнет и появится уже рядом, прямо передо мной.

Внезапное прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть. Я резко обернулась и встретила встревоженный взгляд Марты.

– Деточка, с тобой всё в порядке? Ты вся напряглась, – её голос прозвучал приглушенно, словно доносясь из-под воды.

Я сглотнула комок в горле и попыталась улыбнуться.

– Да… да, всё хорошо. Просто задумалась.

– Ну, тогда пойдем домой, – Марта мягко взяла меня под руку. – Пора начинать готовить воскресный обед.

Я позволила ей поднять себя со скамьи и на мгновение перевела на неё взгляд. Ее тёплое, озабоченное лицо было такой резкой противоположностью тому, что я только что видела. Сделав шаг, я снова бросила взгляд за ворота, но там уже никого не было.

Тень под деревом исчезла. Я вглядывалась, щурясь, ожидая увидеть движение, край капюшона, любую деталь, но пространство под старым дубом было пусто. Никого.

«Может, он увидел, что я его заметила, и спрятался за стволом?» – подумала я.

Когда мы проходили мимо, я впилась глазами в это место, ища хоть малейший изъян, хоть какое-то доказательство, что он был там. И тогда я украдкой заглянула за дерево. Ничего. Затем перевела взгляд вниз. Чистый, нетронутый снег лежал под старым дубом, ослепительно белый в зимнем солнце. И на этом идеальном покрове не было ни единого следа – ни от ботинок, ни от чего бы то ни было ещё. Значит ли это, что его и не было? Или он был так осторожен, что не оставил ни единого знака? Вторая мысль была страшнее первой.

Мы шли дальше, а у меня внутри всё холодело. Не от страха теперь, а от сомнения. А вдруг мне всё это показалось? Нафантазировала? Нервы ведь были на пределе с самого утра. Могла ли я породить этот образ из собственного страха? Горькая, тревожная мысль проросла в сознании, пуская корни.

Кажется, именно с этого и начинается паранойя…

Глава 22

Я знала, что такое паранойя, но вряд ли сюда можно добавить восприятие несуществующих объектов. И всё же, проходя мимо своего дома, я не могла поверить своим глазам. Не потому, что не видела, а потому, что мой мозг отказывался принимать смысл этой картины.

Перед моим домом стоял грузовик. Двое рабочих в заляпанных краской комбинезонах ловко выгружали из кузова новый, блестящий на тусклом зимнем солнце стеклопакет. Рядом, прислонившись к стене, уже лежала ещё одна створка. Один из мужчин, увидев нас, одобрительно кивнул Марте и с энтузиазмом принялся откручивать старые, прогнившие рамы.

Я замерла, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Это было слишком реально, слишком осязаемо. Я слышала скрежет металла, грубоватые шутки рабочих, чувствовала запах старой краски и пыли, поднимавшийся в воздух. Никакая это не галлюцинация.

– Но… Илайя говорил, что они приедут завтра, – тихо, больше для себя, прошептала я, поворачиваясь к Марте.

Её лицо тоже выражало искреннее, неподдельное недоумение. Она смотрела на суетящихся мужчин, и её добрые глаза были полны той же растерянности, что и мои.

– Я не знаю, деточка, – растерянно сказала она, качая головой. – Может, у них появилось время сегодня, и они решили не откладывать это дело?

Внутри у меня всё оборвалось. Я думала, что у меня есть ещё хотя бы одна ночь. Одна последняя ночь под их гостеприимной, тёплой крышей, чтобы мысленно подготовиться, собрать свои жалкие пожитки, попытаться найти слова благодарности… и, возможно, украдкой понаблюдать за Тэйтом, ловя отблески свеч в его глазах за ужином, зная, что это – в последний раз. А теперь всё рушилось с какой-то жестокой, неумолимой скоростью.

Марта, заметив моё смятение, лишь приобняла меня за плечо.

– Пойдём, деточка, пойдём, – мягко сказала она. – Это работа не на пять минут. Успеем ещё вместе отобедать.

Я молча кивнула, позволив ей вести меня обратно к тому дому, который за последние дни успел стать таким родным. В прихожей нас встретила тишина – Илайя и Тэйт ещё не вернулись. Марта, стараясь отвлечь меня, засуетилась на кухне, доставая припрятанный вишнёвый пирог, но её обычная бодрость казалась напускной, а время тянулось мучительно долго.

Илайя с Тэйтом задержались в церкви дольше обычного. Когда они наконец вернулись, Марте пришлось снова подогревать обед.

– Простите за задержку, – начал Илайя, снимая пиджак и занимая своё место во главе стола. Его лицо было серьёзным. – Бригада, которая должна была завтра заниматься ремонтом в церкви, сообщила, что у них освободилось время сегодня. А завтра они будут полностью заняты. Пришлось срочно решать организационные вопросы, – он перевел взгляд на меня, и в его глазах я увидела нечто похожее на сожаление. – Я вспомнил про твои окна и договорился, чтобы они и это сделали сегодня. К вечеру, обещают, всё будет готово.

– Да, я видела их, проходя мимо, – тихо отозвалась я, чувствуя, как его слова врезаются в сознание, ставя окончательную точку.

Илайя кивнул и, сложив перед тарелкой руки, мягко произнёс:

– Давайте воздадим благодарность.

Он закрыл глаза. Марта тут же опустила голову, сложив ладони. Я машинально последовала её примеру, скрестив пальцы, но не в силах сомкнуть веки. Мой взгляд сам впился в Тэйта, сидящего напротив. Он тоже не закрыл глаза.

Илайя начал молитву, его ровный, глубокий голос наполнял кухню, омывая её спокойствием, которого не было в моём сердце.

«…и благослови эту трапезу, и руки, что её приготовили…»

В этот миг, под аккомпанемент молитвы, мы с Тэйтом нарушили негласное правило. Мы не отводили глаз.

В его я увидела не просто грусть, а ту самую глухую, ноющую боль, что сжимала и моё сердце. Это было молчаливое признание. Признание в том, что уже завтра всё изменится. Мы больше не будем жить под одной крышей. Не будет привычных встреч на кухне за завтраком и не будет случайных, где воздух трещал от невысказанного.

Верующий и грешница.

Эти слова встали между нами незримой, непреодолимой стеной. Он – сын пастора, чья жизнь была предопределена долгом и верой. Я – дитя хаоса и боли, приговорённая своим прошлым. Какие могли быть оправдания у наших встреч после завтра? Никаких. Только молчание и прощание, растянутое на эту последнюю, торжественно воскресную долгую молитву.

Мы смотрели друг на друга, словно пытаясь впитать, вобрать в себя каждую деталь. Я видела, как напряглась его челюсть, сдерживая невысказанное слово. Видела ту тихую, щемящую нежность, что делала его взгляд беззащитным. И знала, что он видит то же самое во мне – всю мою тоску, всё смятение и ту странную, робкую надежду, что зародилась в этом доме и теперь угасала, не успев расцвести. Между нами пробежала искра такого интенсивного понимания, что воздух казался заряженным ею. Мы говорили на языке, понятном только нам двоим, но в этом безмолвном диалоге не было будущего. Было только горькое, прекрасное, невыносимое «прощай».

«…во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».

Молитва окончилась. Илайя и Марта подняли головы. Тэйт и я, как по команде, опустили взгляды, разрывая хрупкую нить, что связала нас на эти несколько секунд.

Всегда вкусная еда Марты вдруг потеряла свой вкус. Пирог с вишней, тающий во рту, казался безвкусным комком теста. Я еле проглотила пару кусков, стараясь не обидеть хозяйку, которая с такой заботой его готовила, но каждый вставал в горле колючим комом.

А после, когда оставалось совсем немного времени, помыв посуду, я еще раз выслушала от Марты тихое, полное надежды предложение остаться. Сердце разрывалось, но я лишь покачала головой, сжимая мокрые от мыльной воды пальцы. Согласиться, как бы мне того ни хотелось, я не могла. Это было бы уже слишком.

Тэйт сразу же ушел в свою комнату, не глядя на меня. Как бы я ни хотела с ним поговорить, он не дал мне шанса. Да и что бы я ему сказала? Все слова казались пустыми и ненужными.

Собрав все свои немногочисленные вещи в рюкзак, я села на заправленную кровать и обвела взглядом комнату. Так интересно… что даже обычная, когда-то серая и пыльная комната может стать самой уютной и теплой. В голове промелькнула мысль, от которой защипало глаза. Я помню свой страх и свое нежелание быть здесь, и мою первую ночь в этих стенах. И кажется, словно с того времени прошло очень много лет, а не несколько дней. Я буду скучать по этой комнате… Я буду скучать по этому дому… Я буду скучать по его прекрасным жителям…

Пока я оттягивала момент своего ухода, за окном, как и принято зимнему дню, начало темнеть. Багровый закат догорал за соснами, окрашивая стены в траурные тона. Последний раз осмотрев свою скромную обитель и подарив ей грустную улыбку, я подхватила свой рюкзак и направилась в коридор.

Слева, в кухне, даже через открытую дверь было видно, что Марты там нет. А вот справа, через дверную арку гостиной, я увидела Илайю. Он сидел в своем кресле у камина, углубленный в чтение толстой книги.

Я не могла уйти просто так, тем более что я чувствовала – я должна кое-что сделать. Поставив рюкзак у вешалки в коридоре, я сделала глубокий вдох и переступила порог гостиной.

Мужчина обратился ко мне, отложив книгу.

– Алекса? – даже не с вопросом, а будто утверждение, он произнес моё имя, а затем заглянул мне за спину, и увидев рюкзак в прихожей, продолжил: – Ты уже собралась…

– Да…– протянула я, повернув голову и тоже посмотрев в коридор. Почему-то мне казалось, что, сказав это, Тэйт услышит и спустится вниз, но ничего не произошло. Тогда я вздохнула, подошла и села на диван напротив него, сцепив на коленях холодные пальцы.

– Илайя, я… – голос дрогнул, и я сглотнула, заставляя себя говорить чётко. – Я знаю, что вы не примете от меня денег ни за проживание, ни за ремонт. Но я не могу уйти, не поблагодарив вас.

Он внимательно смотрел на меня, не перебивая.

– Пожалуйста, – я вынула из кармана джинсов сложенный чек, который приготовила заранее. Это была немалая сумма – почти все, что я отложила на обратную дорогу. – Я хочу сделать пожертвование. Церкви, приюту… Неважно. Распорядитесь этими деньгами, как сочтете нужным. Пусть они помогут кому-то… так же, как вы помогли мне. Пожалуйста, не отказывайте.

Я протянула ему чек. Моя рука чуть заметно дрожала. Это был не просто жест благодарности. Это была попытка оставить здесь, в этом доме, крупицу себя. Частичку искупления за все тепло, которое я получила, и за всю боль, которую принесла с собой.

Илайя посмотрел на меня с бездонной грустью, но я не позволила ему заговорить.

– Вы не думайте, – поспешно добавила я, – деньги у меня есть. Я заработаю еще, сколько мне будет нужно. Я хороший переводчик. Поэтому, пожалуйста, возьмите.

Я снова протянула ему чек, и на этот раз он медленно поднял руку и принял его.

– Алекса… – его голос прозвучал тихо и сокрушенно, словно он держал в руках не деньги, а мою раненую душу. Он не смотрел на чек, его взгляд был прикован к моему лицу. – Разве ты не понимаешь? Мы помогали тебе не для того, чтобы что-то получить взамен.

– Я знаю, – прошептала я, и голос снова предательски дрогнул. Глаза нестерпимо защемило, и я опустила взгляд, чтобы он не увидел навернувшихся слез. – Я знаю. Но я не могу принять эту доброту, ничего не дав взамен. Мне будет легче дышать. Пожалуйста, позвольте мне сделать это. Не для вас. Для меня.

Он тяжело вздохнул, и я услышала, как хрустит бумага в его пальцах.

– Хорошо, – он наконец опустил взгляд на чек, и его брови чуть поднялись от удивления при виде суммы. – Это очень щедро с твоей стороны. Слишком щедро. Ты уверена?

– Абсолютно, – я выпрямила спину, с трудом сглатывая ком в горле. – Пусть это поможет кому-то, у кого нет… ну, знаете. Пищи или крыши над головой.

Илайя медленно кивнул.

– Эта сумма поможет многим. Спасибо тебе. Но позволь и мне сказать кое-что. – Он отложил чек на столик и снова посмотрел на меня, и в его глазах светилась та же тихая сила, что и во время проповедей. – Ты принесла в этот дом жизнь, и для нас это был… дар.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Я принесла в их дом жизнь? Я, которая всегда считала себя носительницей хаоса и разрушения? Эта мысль была такой неожиданной, такой исцеляющей и такой горькой одновременно, что я могла лишь кивнуть, сжимая руки в кулаках, чтобы не разрыдаться.

– Спасибо вам, – прошептала я, встречая его мудрый, полный печали взгляд. – За всё.

В этот момент в дверном проеме гостиной возникла высокая фигура Тэйта. Он был уже одет в свое черное пальто, воротник которого был поднят против вечернего холода. Его лицо было словно каменным, а тяжелый взгляд был прикован ко мне, несмотря на то, что он обращался к отцу.

– Я провожу Алексу, – сказал он твердо.

Илайя медленно кивнул, а после, встав с кресла, по-отцовски обнял на прощание.

Тэйт не стал ждать. Он вернулся в коридор, ловко накинул лямку моего рюкзака себе на плечо и вышел на улицу. Через десять минут, когда Марта наконец выпустила меня из своих теплых объятий, пророча вслед десяток благословений, к нему присоединилась и я.

Мы шли невообразимо медленно, растягивая десятиминутный путь от его дома к моему на целых полчаса. Всю дорогу мы болтали о ерунде, которая не имела никакого смысла.

– Снег, кажется, усиливается, – проговорил Тэйт, подняв голову и наблюдая как мелкая пудра сыпется с неба.

– Да… – отозвалась я без особого энтузиазма. – Говорят, к утру будет минус двадцать.

– К воскресенью должно потеплеть. Как раз к службе. Надеюсь, кровельщики успеют с крышей до этого. А то прихожане будут сидеть в шапках.

«Какой же бред ты несешь, Тэйт Колфилд», – пронеслось у меня в голове, но вслух я сказала иное:

– Марта говорила, что они обещали закончить завтра. Она даже пирог для них испекла. Черничный. Хотя твой отец его не любит.

– Знаю. Говорит, слишком кисло. Но для рабочих – в самый раз. Она всегда так… – он запнулся, подбирая слово.

– Заботлива, – тихо закончила я.

– Да. Именно.

Мы подходили к моему дому, а наше притворство подходило к концу.

Новые окна, которые должны были символизировать обновление, выглядели чужеродно. Слишком ровные, слишком идеальные, они сильно контрастировали с покосившимися стенами и облупившейся краской. Их темные, бездушные стекла холодно поблескивали в свете фонаря, словно слепые глаза. Они не радовали. Они лишь подчеркивали всю неуместность этого нового вливания в умирающее тело.

В пугающей синхронности мы поднялись по скрипучим ступеням и замерли на крыльце, в метре друг от друга. Я столько хотела сказать, но сейчас, оставшись наедине, слова казались неуместными – куда более неуместными, чем, когда мы жили под одной крышей. А может, я просто боялась.

Внутри все разбивалось на осколки и вновь собиралось воедино. Он здесь. Мы одни. И теперь в нем я видела уже не прежнюю холодность – нет, теперь это были метания человека, который не может на что-то решиться. Нелепая ситуация. Сколько мы простоим так, вглядываясь друг в друга? Пять минут? Десять? Час? Между нами висело напряжение, густое, как смола. Но даже если бы он заговорил, возможно, это оказалось бы даже хуже молчания.

Я, кажется, влюбляюсь в тебя, мой рыжий ангел. И не знаю, как это остановить.

Почти машинально я засунула руку в карман куртки, достала ключи и, наконец, открыла дверь. Темнота. Нет, это слово было слишком слабым. Внутри дома царила самая настоящая тьма. Она ждала, готовая принять меня в свои безжалостные объятия.

Оставалась последняя деталь. Я протянула руку к лямке моего рюкзака, все еще висевшего на его плече.

– Спасибо, что проводил, – выдохнула я, и в этой вежливой фразе прозвучала вся моя искренняя, горькая благодарность за все.

– Не за что, – его голос дрогнул.

Он медленно снял рюкзак, и его пальцы на секунду задержались на лямке, словно не желая отпускать последнее, что нас связывало. Обычно собранный и серьезный, сейчас он выглядел растерянным, почти беззащитным.

Прежде чем я успела сделать шаг в черноту дома, он резко, почти отчаянно произнес:

– Так… Эбигейл тебе еще не сказала, когда мы поедем на озеро?

Нелепость вопроса резанула по нервам. Я делаю шаг назад и снова оборачиваюсь к нему, перекладывая ручку рюкзака в левую руку.

– Нет, она еще не писала. Но я думаю, уже на днях.

Он быстро и нервно кивает. Я делаю то же самое. Сейчас нас больше ничего не связывает.

– Доброй ночи, Тэйт, – прошептала я, перешагивая за порог, в объятия темноты.

– Доброй ночи, Алекса, – отзывается он приглушенным и безнадежным голосом, а затем делает шаг вниз по ступеньке.

Не закрывая дверь до конца, я нащупываю справа на стене выключатель. Щелчок. Ничего. Еще щелчок. Снова ничего, только сухое, бесполезное пощелкивание в тишине. Я повторила действие снова и снова, с отчаянием замечая, как пальцы начинают дрожать.

Сзади послышались приближающиеся шаги.

– Что-то не так? – его голос, полный беспокойства, прозвучал прямо у двери.

– Не понимаю, свет не включается, – бормочу я, продолжая бессмысленно щелкать переключателем.

Тэйт, вернувшись на крыльцо, окинул взглядом улицу.

– У всех соседей горит свет. Значит, дело в твоем доме. Где щиток?

– На заднем дворе, слева.

– Постой здесь, я проверю.

Я осталась стоять на пороге, не в силах заставить себя шагнуть в ту непроглядную тьму, которая внезапно стала казаться враждебной. Никогда не знаешь, чего ждать.

Через пару минут он вернулся, его лицо было напряжено.

– Провода к твоему дому перерезаны, – сообщил Тэйт, быстро вернувшись ко мне и внимательно следя за моей реакцией.

Да, никогда не знаешь, чего ждать, но этого я точно не ожидала. Сначала – удивление, легкая паника, а затем в голове само собой всплыло лицо Шона с его наглой ухмылкой сегодня утром. Так значит, это была не паранойя. Не больная фантазия. Он был здесь. Не смог пробраться внутрь – и теперь вредил снаружи. Я издала короткий, надломленный звук, не то смешок, не то стон.

Тэйт насторожился. Он видел, что я что-то поняла, что я не сыплю вопросами: «Боже, как это произошло? Кто посмел?». Он тоже понял, чьих это рук дело, и, когда это произошло, в его глазах вспыхнули искры. Злые искры.

– Это Шон, – это был не вопрос, а констатация факта, заставившая меня снова встретиться с ним взглядом.

– Да… это он, – обреченно ответила я.

– Между вами… все еще что-то есть? – спросил он, и в его голосе, старательном и ровном, прозвучала сталь. Но в сжатых челюстях, в легком подергивании мышцы на щеке я разглядела не просто любопытство – ревность.

Острое и колющее чувство кольнуло меня в груди. Желание оправдаться вспыхнуло с такой силой, что я сама испугалась.

– Нет! – вырвалось у меня, и голос дрогнул. – Между нами ничего нет, но, видимо, мой отъезд не дал ему этого полностью понять… Все намного сложнее, – прошептала я, уже почти не надеясь, что он поймет.

Я не посмела поднять на него глаза, боясь увидеть прежнее ледяное отчуждение или, что еще хуже, отвращение. Я просто стояла, сжимая ручку рюкзака, чувствуя, как стыд и отчаяние накатывают вновь.

– Думаю, сегодня тебе лучше остаться у нас, – твердо сказал он, заставив посмотреть на него.

И когда он успел таким стать? За последние две недели Тэйт в моих глазах вырос, показал себя с другой стороны. Его слова и поступки обрели твердость, а сам он словно стал мужественнее. Или он всегда был таким, и я просто разглядела его получше?

– Нет, – так же твердо ответила я. – Я благодарна за вашу доброту, но я останусь дома.

– Лекси… – начал он после тяжелого вздоха, и от того, как изменилась его интонация, как он произнес мое сокращенное имя, все внутри затрепетало. – Ты же понимаешь, что он может вернуться и натворить что-то еще?

– Что? – усмехнулась я. – Он уже бил мне окна, ломал двери. Ему осталось только сорвать крышу и проломить стены, но не думаю, что это случится, – с горькой усмешкой ответила я.

– Но в доме темнота, как же ты будешь…

– Всю свою жизнь я живу в темноте, – перебила я его, заходя за порог и оборачиваясь к нему вполоборота. Голос мой звучал ровно и пусто. – И если света нет в моей жизни и не будет, я должна научиться жить в этой тьме.

С этими словами я мягко, но неумолимо закрыла дверь, отрезав себя от него, от его заботы, от его тепла. Прислонившись спиной к прохладной металлической поверхности, я зажмурилась. Снаружи теперь я не могла расслышать ни шага.

Отлипнув от двери, я побрела в гостиную, где призрачный свет уличного фонаря слабо освещал очертания мебели. Глаза понемногу привыкали, и мир вокруг обретал смутные формы. Я опустилась на диван, подобрав под себя ноги, и уронила голову на колени.

«Говорят, не бывает тьмы без света». Кто это сказал? Наверное, тот, кто никогда не оказывался на самом дне. Тот, для кого тьма была лишь временным отсутствием света, а не состоянием души. Для меня же все было наоборот – редкие проблески света были лишь кратковременным перемирием в вечной войне с темнотой. Войне, которую я проигрывала с самого начала.

Но сейчас даже на эти мысли не оставалось сил. Внутри была лишь одна сплошная, оглушающая усталость от поиска причин, от попыток понять несправедливость, от самой этой бесконечной внутренней борьбы. Мозг, изможденный, отказывался прокручивать по кругу одни и те же вопросы. Зачем? Почему я? В чем виновата? Белый шум усталости вытеснил все остальное.

И в этой пустоте, в этой тишине после бури, родилось одно-единственное, кристально ясное и неоспоримое решение. Мне нужно уезжать. Окончательно и бесповоротно. Иначе Шон не остановится, а сделает что-то еще и продавать уже будет нечего. Сначала я съезжу на это озеро, ведь обещала Эби, но это будет последнее, что я сделаю для этого места. А после… После я пошлю всех и всё к чертям. Просто возьму и уеду, как будто меня никогда здесь и не было.

Я представила, как сажусь в машину и навсегда покидаю Гаррент-Каунти. И сквозь облегчение, сквозь предвкушение свободы, пробивается другое чувство – щемящая, холодная пустота. Я уеду, но часть меня останется здесь навсегда. Какой-то осколок души, кусочек сердца, намертво прикипевший к этим скрипучим ступеням, к этому темному дому, к молчаливому рыжему ангелу на пороге.