Однажды ты раскаешься

Я обогнула машину и застыла.

Тэйт стоял, оперившись спиной и ладонями о холодный металл закрытого багажника. Его лицо было обращено к темному лесу на краю поля. Казалось, он даже не услышал, как я подошла, поэтому продолжал не двигаясь стоять.

И тогда во мне что-то сорвалось. От всей этой невыносимой тишины, от непонимания, от этой песни, звучавшей словно насмешка, я наклонилась, слепила снежок и, не целясь, швырнула в него. Это был не просто снежок. Это была просьба, вылепленная изо льда и отчаяния: «Посмотри на меня! Сбрось эту маску, я больше не могу ее выносить!»

Снежок попал ему в плечо и рассыпался белой пылью. Тэйт вздрогнул и медленно обернулся. Его взгляд встретился с моим – и я увидела не холод, не раздражение, а растерянность, после – медленное, неуверенное понимание. Словно что-то в нем щелкнуло. Он посмотрел на меня, потом на снег у своих ног, и тогда по его лицу поползла улыбка. Не та редкая и сдержанная, а настоящая – смущенная, чуть растерянная, но безудержно теплая. Она разгладила морщину между бровей и зажгла искорки в его глазах. Эта улыбка была таким контрастом всему, что я видела раньше, что из моих губ вырвался сдавленный, а потом все более звонкий смех – смех облегчения и невероятного удивления.

Напряжение, висевшее между нами, лопнуло, как мыльный пузырь. Тэйт, все еще улыбаясь, присел и зачерпнул снега. Его движения были уже не скованными, а легкими, почти игривыми. Он слепил аккуратный комок и, сделал вид, что целится в меня.

– Нет! – вскрикнула я с притворным ужасом и, развернувшись, бросилась бежать через поле, оставляя за собой следы.

За спиной послышался топот, а затем мягкий шлепок – его снежок угодил мне между лопаток, рассыпавшись холодными искрами. Я обернулась, и началась игра. Мы носились по полю, как дети, осыпая друг друга пушистым снегом. Его смех, редкий и глуховатый, смешивался с моим, разрывая морозный воздух. Он не был той молчаливой статуей из машины – он был здесь, живой, немного неуклюжий и совершенно счастливый в этой простой, бессмысленной возне. На его щеках играл румянец, а глаза светились той самой теплотой, которую я прежде видела лишь в его обращении к Эби и Лизе.

И когда я замедлилась, чтобы слепить новый снаряд, его снежок прицельно угодил мне прямо в шею. Холодные крошки просочились под воротник, и одна предательски попала в глаз. Я ахнула, зажмурившись.

Он тут же обеспокоенно подбежал, его дыхание было частым от бега.

– Лекси! Ты в порядке? – его голос прозвучал рядом, полный искренней тревоги. Тэйт наклонился, и его рука осторожно коснулась моей щеки, чтобы убрать снег. Он был так близко, что я видела каждую ресницу, тронутую инеем, и искреннее беспокойство в его взгляде.

Что-то в этом жесте, в этой внезапной близости и заботе, заставило мое сердце ёкнуть. Почти не думая, просто чтобы скрыть смущение, я толкнула его в грудь. Тэйт не ожидал этого, его ноги подкосились на снегу, и он с глухим возгласом полетел назад, инстинктивно ухватив меня за рукав. Мы рухнули в глубокий сугроб, подняв фонтан сверкающих брызг.

На секунду воцарилась тишина, а затем мы оба, глядя друг на друга с разметавшимися волосами, красными от мороза щеками и все в снегу, разразились настоящим смехом, идущим из самой глубины души.

Стена между нами наконец рухнула.

***

Я лежал в сугробе, впитывая спиной леденящий холод, и смотрел в низкое, свинцовое небо. В голове стоял белый шум – не мыслей, а чистого чувства. Облегчение, смывающее многодневное напряжение. Дикая, почти пугающая радость, от которой сжималось горло. Счастье, простое и первобытное, как этот снег.

Она кинула в меня снежок. А потом, воспользовавшись моментом, толкнула. И я упал, и в этот же миг вместе со мной во мне всё рухнуло. Все запреты, все замки, которыми я сковывал себя последние недели.

«Лекси…»

Имя вырвалось само, короткое и разоблачающее. Не «Алекса» – формальное и безопасное, – а то самое, сокровенное, каким её зовут только те, кто ей дорог. Словно этим словом я нечаянно выдал всё, что так тщательно скрывал.

Она лежала рядом, её растрёпанные тёмные волосы рассыпались по ослепительно белому снегу, а на щеках пылал румянец – от мороза, от смеха, от всей этой невероятной, взрывающейся жизнью силы. Такая близкая, такая живая. Снежинки медленно падали с неба, укрывая нас общим покрывалом. Эти серые тучи, что давили на сердце всё утро, будто рассеялись и исчезли. Осталась только эта точка – пик, вершина, на которую мы неожиданно взобрались, сбросив груз молчания.

Я выстраивал высокие стены из молчаливых взглядов и односложных ответов. Мне казалось – так безопаснее для нас обоих. Я видел, как моя холодность ранит её, как злит, и ненавидел себя за это. Но я боялся. Боялся, что одно неверное слово, один неосторожный жест обрушат хлипкую плотину и выпустят наружу всё то, что я так тщательно хоронил: эту тягу, это мучительное влечение, которое просыпалось каждый раз, когда её взгляд скользил по мне. Я думал, что защищаю нас молитвой и отстранённостью от греха и от соблазна.

А она взяла и разрушила всю мою крепость всего одним снежком. Не хитростью, не кокетством, а простой, ясной человечностью. Той самой, против которой у всей моей выстроенной веры не нашлось ни одного довода. Я проиграл, но не ей, а той части себя, что заковала моё сердце в доспехи и забыла, что под ними всё ещё бьётся простое человеческое сердце. Может, Бог послал её мне не как испытание на прочность, а как шанс вспомнить, кто я, кроме сына и служителя?

Неожиданно Лекси протянула руку к небу, раскрыв ладонь, чтобы поймать падающие снежинки. Она смеялась, и этот смех, лёгкий и заразительный, был самым прекрасным, что я слышал за долгие годы. Я смотрел на неё – на смеющиеся глаза, на разгорячённое лицо, залитое рассеянным зимним светом, и понял: всё было напрасно. Все попытки отгородиться, убежать, спрятаться были обречены с той самой секунды, как она вошла в наш дом, принеся с собой запах дыма и отчаяния. А может, и раньше. Гораздо раньше.

Возможно, с того самого дня в школе, когда я впервые увидел её – одинокую и меланхоличную, – и что-то внутри навсегда перевернулось.

Глава 18

Мы ехали обратно, и салон «Импалы» был наполнен уже совсем другими звуками. Не гнетущей тишиной, а нашим общим дыханием. Я сидела за рулем, чувствуя, как с моих волос капают талые капли на шею и на колени, но это не причиняло дискомфорта. Наоборот, это было приятное напоминание о только что пережитом безумии.

На душе было спокойно и легко, и к этому чувству добавилось что-то новое – тихая, настороженная радость. Раньше спокойствие Тэйта было для меня просто укрытием от бури. Теперь оно стало чем-то большим – желанным состоянием, к которому хотелось возвращаться снова и снова.

Я украдкой посматривала на него. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в окно, но теперь его поза была расслабленной. Его рыжие волосы, насквозь мокрые, отчаянно пытались лечь ровно, но отдельные пряди упрямо торчали в разные стороны, создавая ореол озорного беспорядка вокруг его головы. Тэйт поймал мой взгляд, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Затем он снова вернулся к пейзажу за окном.

– Знаешь, – неожиданно сказал он, глядя на мелькающий мимо лес, – Я не играл в снежки с десяти лет.

Его признание было таким же простым и искренним, как и все, что происходило последний час.

– Я тоже, – тихо согласилась я. – Но это было… здорово.

– Да, – он кивнул, и в его голосе прозвучало что-то вроде облегчения. – Это было здорово.

Мы снова переглянулись, и на этот раз улыбки были уже не сдержанными, а широкими и беззаботными. Дорога домой больше не казалась испытанием.

– Мне жаль, – тихо сказал он, привлекая мое внимание, – Я не хотел, чтобы мое поведение заставило тебя думать, что мне неприятно находиться с тобой в одном доме. Совсем не хотел, чтобы ты почувствовала себя нежеланной в нем, – он посмотрел куда-то в сторону, на оголенные ветви деревьев, избегая моего взгляда, словно ему было стыдно. – Наверное, я просто не ожидал, я никогда не был близок с девушками, – я молча слушала, не в силах произнести ни слова. Его признание было настолько неожиданным, настолько далеким от того образа уверенного в себе человека, который он демонстрировал, что у меня перехватило дыхание. Он наконец посмотрел на меня, и его зеленые глаза были полны того же смятения, что и раньше, но теперь в них появилась капля смирения.

– Я полный болван, – проведя нервно рукой по волосам, произнес он.

– Ничего, – улыбнулась я, наконец понимая, что теперь между нами нет недосказанности.

Вскоре мы начали подъезжать к знакомым улицам, и та легкость, что царила в машине, постепенно начала сменяться другим чувством – не напряжением, а скорее осознанием, что этот невероятный, вырванный из реальности момент скоро закончится. У церкви я нажала на тормоз, замедляя ход, чтобы как можно дольше протянуть этот момент, когда мы одни и между нами все так хорошо и понятно.

– Тэйт, – начала я, и он повернул ко мне голову. – Ты тоже прости меня за то, что толкнула тебя в сугроб. Это было необдуманно.

Он улыбнулся, но на этот раз в его улыбке была лёгкая грусть.

– Не извиняйся. Ты поступила абсолютно правильно, – он вздохнул и посмотрел прямо на меня. – Я вёл себя несправедливо все это время по отношению к тебе. Все эти недели я отталкивал тебя, а должен был быть просто рядом… – он запнулся, подбирая слова. – Рядом как друг, а вместо этого создал эту неловкость. Прости меня.

Его слова были такими искренними, что внутри у меня потеплело. Я припарковалась у бокового входа в церковь и выключила зажигание.

– Я не обижаюсь, рада, что мы наконец всё обсудили.

– Значит, мы… в порядке? – осторожно спросил он.

Я повернулась к нему и посмотрела ему в лицо. В его зеленых глазах не было ни льда, ни отстраненности. Только вопрос и какая-то трепетная надежда.

– Да, Тэйт Колфилд, – улыбнулась я, чувствуя, как на душе становится легко. – Мы в порядке.

Он кивнул, и на его лице расцвела та самая, редкая и такая прекрасная улыбка, которая сегодня растопила лёд.

– Знаешь, – начал он, взявшись за ручку двери, но не открыв ее. – Я думаю, ты можешь поставить свою машину в наш гараж. Фургон, я уверен, уже не оживить. Выгоню его на улицу.

Предложение было настолько неожиданным и щедрым, что я на секунду растерялась.

– Тэйт, нет, это слишком, – тут же запротестовала я. – Твоя семья и так дала мне кров. Я не могу занимать ещё и ваше место в гараже.

Он покачал головой, его взгляд был твёрдым.

– Джон всё равно скоро вернётся из командировки, и тебе придётся освободить их гараж. А так машина будет под крышей, рядом. И тебе будет спокойнее.

В его последнем слове прозвучала та самая забота, которая заставила моё сердце сжаться. Он думал не только о машине, но и о моём спокойствии, и это было неожиданно приятно. Я сдалась, чувствуя, как волна благодарности накатывает на меня.

– Хорошо, – тихо согласилась я. – Спасибо, но тогда нам нужно заехать к Эби, предупредить её.

– Конечно, – кивнул Тэйт. – Посиди в машине, не выходи с мокрой головой на улицу. Я сейчас быстро все разгружу и поедем.

Я смотрела на его удаляющуюся спину и думала, как стремительно всё изменилось за один день. Утром между нами была ледяная стена, а теперь он предлагал мне место в своём гараже, заботясь обо мне. Связано ли это со мной, или он, находясь на территории церкви, решил сделать ещё одно доброе дело? Я не знала. Но, если честно, мне было всё равно, ведь теперь я чувствовала себя намного спокойнее, а проживание с Тэйтом под одной крышей уже не заставляло меня так сильно нервничать.

Спустя несколько минут мы плечом к плечу уже стояли в коридоре дома Эбигейл. Одноклассница тут же подняла бровь, увидев нас. Её взгляд скользнул по моим влажным прядям, которые не успели полностью высохнуть в салоне автомобиля, а затем по таким же мокрым волосам Тэйта.

– Вы что, под снег попали? – спросила она с притворным непониманием, но в глазах у неё плясали весёлые чертики.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент из гостиной с топотом вылетела Лиза, размахивая листом бумаги.

– Тэйт! Смотри, что я нарисовала! – девочка, сияя, протянула ему рисунок, на котором три кривоватые фигурки – она, Тэйт и я – держались за руки под радугой.

Тэйт принял рисунок с такой серьёзностью, будто ему вручили государственную грамоту.

– Это прекрасно, у тебя талант, – сказал он мягко. – Я повешу его у себя в комнате.

Эби, так и не получив ответа, скрестила руки на груди. Я ответила ей беззвучным взглядом, полным мольбы: «Не сейчас», и она, фыркнув, сдалась, но улыбка не сходила с её губ.

– Эбс, Тэйт предложил поставить мою машину в их гараж, – объяснила я, пока Тэйт внимательно разглядывал рисунок. – Чтобы не стеснять Джона, когда он вернётся. Я согласилась.

Эби снова подняла бровь, на этот раз с одобрением.

– Разумно. Значит, будешь парковаться у Колфилдов, —на её лице заиграла знающая улыбка. – Ну что, останетесь на чай?

– Спасибо, Эби, но мне надо идти, – вежливо, но твёрдо отказался Тэйт, возвращаясь из мира детского творчества в реальность. – Я нужен отцу.

– А мне нужно закончить работу над заказами, которые я взяла, – добавила я, чувствуя внезапную усталость после эмоциональной встряски.

Эби вздохнула с преувеличенной обидой, но кивнула.

– Ладно, ладно, тогда в другой раз.

Тэйт коротко кивнул на прощание и сделал шаг к выходу. Я собралась было последовать за ним, но Эби легонько схватила меня за локоть, задержав в прихожей.

– Лекс, подожди секунду, – она понизила голос, хотя Тэйт уже вышел за дверь. – Зайди ко мне, как у тебя будет время, ладно? Мне нужно срочно с тобой поговорить.

В её голосе не было ни намёка на привычное веселье или любопытство. Только тревожная, срочная серьёзность. Что-то внутри меня сжалось.

– Что-то случилось?

– Нет-нет, ничего такого, просто хочу посоветоваться с тобой, – произнесла она, немного замявшись.

– Конечно, – тут же согласилась я. – Я зайду к тебе завтра.

– Спасибо, – Эби кивнула, и её взгляд стал чуть спокойнее. – Иди, работай. И рада, что вы, – она мотнула головой в сторону парня, – наконец-то во всём этом разобрались.

Я улыбнулась ей в ответ и пошла в сторону Тэйта, который уже ждал у машины. Лёгкость от нашего примирения слегка омрачилась беспокойством. О чём таком срочном и серьёзном могла хотеть поговорить Эби? Когда я подошла, Тэйт обернулся.

– Всё в порядке? – спросил он, заметив, наверное, тень озабоченности на моём лице.

– Да, – кивнула я, отгоняя мысли о странной просьбе Эби. – Просто женские дела.

Он не стал расспрашивать, за что я была ему безмерно благодарна. Мы сели в машину и через десять минут в гараже, на месте того самого безнадёжного фургона, стояла моя «Импала». Ещё через десять минут я сидела в отведённой мне комнате за столом с ноутбуком.

Когда последнее предложение было переведено, я откинулась на спинку стула, ощущая приятную усталость в пальцах и лёгкое онемение в спине. Работа была закончена, и это приносило чувство глубокого удовлетворения. Несмотря на все последние события, я сознательно продолжала брать заказы. Деньги давали мне то, в чём я нуждалась больше всего – ощущение свободы и независимости.

Я хорошо помню свою первую зарплату, полученную на первом курсе, когда устроилась официанткой. До этого я не могла позволить себе новые вещи или другие девичьи радости. Но с тех пор всё изменилось. Я научилась не просто зарабатывать, а откладывать и копить на свою детскую мечту – пусть небольшую, но собственную студию или квартиру. Эта цель стала моим внутренним компасом.

Даже сейчас, вспоминая на свой дом с разбитыми окнами, я снова и снова говорю себе об этой цели. Именно это заставляет меня, словно фанатика, браться за новые заказы. В одиночестве я могла бы просидеть над работой до глубокой ночи, но сейчас моё внимание переключил соблазнительный аромат корицы и печёных яблок, доносящийся с кухни. Марта явно затеяла что-то вкусное. Закрыв ноутбук, я поспешила присоединиться к ней, чувствуя, как усталость от работы постепенно сменяется приятным предвкушением.

За ужином царила атмосфера, которую я бы назвала миром. Не то чтобы раньше здесь царила враждебность, но теперь воздух будто потерял ту невидимую преграду, о которую я постоянно спотыкалась. Я понемногу привыкала к этому уюту, к мягкому свету лампы над столом, к спокойному ритму жизни в этом доме. Даже поймала себя на том, что смеюсь над историей Илайи о проказах Тэйта в детстве – искренне, а не из вежливости.

Сама же я рассказывала им о своей маленькой, но уютной квартирке в Айове, о виде из окна на парк, о соседке-старушке, которая всегда угощала меня печеньем. Илайя и Марта одобрительно кивали, их лица излучали поддержку. В их глазах я была успешной, независимой молодой женщиной, которая сумела выстроить свою жизнь.

И эта картинка была правдой лишь верхним, тщательно отполированным слоем. Под ним скрывалась другая правда. Та, о которой мы молчаливо договорились не говорить. Мы не касались моего прошлого здесь, не говорили о моей семье, не вспоминали Шона и разбитые окна моего дома.

Жизнь с моих слов выглядела как аккуратно сложенный пазл. Но я-то знала, что половины деталей в нем не хватает, а те, что есть, вот-вот рассыпятся от первого же неловкого прикосновения.

Тэйт сидел напротив, и его поза была лишена прежней зажатости. Когда я рассказывала о своей учебе в Айове, о сложностях перевода текстов, он не смотрел в тарелку, как раньше. Его взгляд был обращен ко мне – внимательный, живой, иногда он задавал уточняющие вопросы о моей работе или делился своим мнением. В его участии чувствовалась не просто вежливость, а настоящая заинтересованность. За столом царила дружелюбная атмосфера, а улыбки окружавших меня людей вдруг стали очень близкими. Это был самый лучший ужин в моей жизни, и все они, к моему удивлению, проходили в доме Колфилдов.

– Спасибо, дорогая, – Марта теплой ладонью коснулась моей руки, когда я ставила последнюю чистую тарелку в шкаф. – Ты настоящая помощница.

Мы вернулись в столовую, где Илайя допивал чай, а Тэйт, отодвинув свою чашку, тихо слушал, как отец что-то рассказывал. Взгляд, прежде всегда устремленный в пол или в окно, теперь спокойно скользил по комнате, изредка останавливаясь на мне. В нем больше не было ни прежней настороженности, ни того леденящего отчуждения. Было… принятие.

Илайя, отложив чашку, сложил пальцы домиком и посмотрел на меня с мягкой, но проницательной улыбкой.

– Алекса, мы все невероятно рады, что ты здесь и что ты в безопасности. Не подумай ничего дурного, но я не могу не спросить: какие у тебя планы дальше? После того, как окна починят.

Марта присела рядом, ее лицо выражало участие. Тэйт, сидевший напротив, замер. Он перестал вертеть в пальцах салфетку, и его взгляд, только что такой теплый и вовлеченный, стал пристальным и серьезным. Он смотрел прямо на меня, словно ловил каждое слово, ожидая ответа, который для него вдруг стал невероятно важен. Я сделала глубокий вдох. Этот вопрос витал в воздухе с самого моего прибытия.

– Я написала нескольким риелторам. Как только найду подходящего, я выставлю дом на продажу. А потом я вернусь в Айову. Там моя работа, моя квартира. Моя жизнь, в общем-то.

Илайя одобрительно кивнул, но я уже смотрела на Тэйта. Его лицо не дрогнуло, но в глазах, таких ясных и открытых минуту назад, что-то погасло. Он медленно отвел взгляд в сторону, к темному окну, и его пальцы снова сжали салфетку – уже не беспокойно, а с какой-то тихой, сдержанной силой. Он не выглядел расстроенным. Скорее отстраненным. Как будто я сказала не то, что он надеялся услышать, и теперь ему нужно было с этим справиться.

– Правильное и мудрое решение, дитя моё, – вернул мое внимание Илайя. – Нельзя позволить прошлому держать тебя в заложниках.

Я лишь слабо улыбнулась в ответ. Мысль об отъезде, которая еще утром казалась единственно верной, теперь вызывала странную, щемящую тяжесть под сердцем. И эта тяжесть усиливалась от вида Тэйта. Он сидел, отгородившись от всех легкой, но ощутимой пеленой молчания. Он больше не участвовал в разговоре, который затеяла Марта о планах на сад. Его взгляд был устремлен в темноту за окном, а поза выражала ту самую, знакомую мне сдержанность – но на этот раз в ней не было холодности. Была тихая, почти незаметная грусть, которую, кажется, видела только я. Он слушал, кивал, когда было нужно, но его мысли были явно далеко. И я понимала, куда именно они унеслись – к тому моменту на снежном поле, который теперь, с моими словами об отъезде, мог оказаться не началом чего-то нового, а яркой, но одинокой вспышкой в нашей общей, все такой же сложной реальности.

Глава 19

В одну из ночей сон не шёл. Я ворочалась, а в голову лезли разные мысли. Комната, ещё недавно казавшаяся чужой, теперь ощущалась почти как своя, и это «почти» тяготило сильнее прежней отчуждённости. Я закрыла глаза и попыталась представить другую жизнь: ту, где я не уезжаю и где здание с разбитыми окнами становится моим настоящим домом.

«Допустим, работала бы на дому, – начала я мысленный эксперимент. – Все те же переводы, тот же ноутбук, но уже без мысли, что нужно бежать. А что ещё?»

Картина складывалась сама собой, соблазнительная и оттого пугающая своей простотой.

«По утрам ездила бы с Эби за продуктами в соседний городок, болтая обо всём на свете. Может быть, потихоньку сделала бы ремонт. Выбросила бы всё старое, перекрасила стены в светлые цвета, обжилась новой мебелью.»

Мысль сама потянулась дальше, к тому, что было самым тёплым и самым тревожным в этой воображаемой реальности.

«И… если бы мы с Тэйтом стали ближе, я, наверное, из вежливости, а может, и по-настоящему, иногда стала бы ходить в их церковь. Сидела бы на скамье, слушая голос Илайи, и чувствовала бы на себе осуждающие взгляды и шёпот за спиной. Но, наверное, я бы научилась это терпеть».

Эта фантазия была такой яркой, такой детальной, что на мгновение я почти поверила в её возможность. Может, мне остаться? Может, попробовать?

Но тут, как ледяной душ, пришло осознание: одна большая, невыносимая деталь, которая рушила всю эту идеальную картинку.

Шон.

Он никуда не денется. Он здесь, в этом городе. Он – тень, которая будет преследовать меня на каждой улице. Он – угроза, которая будет висеть даже над моим отремонтированным домом. Его ненависть и одержимость мной – это яд, который отравит любую, даже самую светлую жизнь здесь. Он не позволит мне жить спокойно. Никогда.

Я с силой перевернулась на другой бок, сжав одеяло в кулаках. Фантазия рассыпалась в прах, оставив после себя лишь горький осадок от утраты того, чего даже не было. Оставался только холодный, неоспоримый факт: чтобы нормально жить, мне нужно бежать, как бы ни манила эта другая жизнь.

Мысли о Шоне развеяли сон окончательно. От одной только возможности новой встречи с ним по спине бежали мурашки, а в груди поселялся тяжёлый, липкий страх. Лежать стало невыносимо. Я вспомнила, что на кухне, среди банок со специями, лежат засушенные Мартой травы – ромашка, мята. Может, чай хоть немного успокоит нервы?

Выйдя в коридор, я сразу заметила из-за угла: на кухне горел свет. Видимо, не только я не могла уснуть. Сердце глупо ёкнуло, и в груди, сама собой, зародилась тихая, настойчивая надежда: а что, если там Тэйт? Следом за ней по всему телу разлилось томительное, сладостное предвкушение.

Я тут же развернулась и вернулась в комнату – идти в одной пижаме показалось неприличным. Накинув халат, я уже более уверенно, подгоняемая этим новым, лёгким чувством, последовала на свет. Внутри всё пело от тихого, глупого ожидания. Я уже представляла его за столом, с чашкой чая, возможно, так же не способного уснуть, и мы могли бы поговорить. Просто поговорить.

Но свет на кухне горел не для него.

За столом, склонившись над грудой мелко исписанных листочков, сидел Илайя. Приглушенный свет настольной лампы выхватывал его уставший профиль и седые пряди у висков. Он снял очки и с силой сжал пальцами переносицу, тяжело выдыхая.

Лёгкое головокружение от надежды испарилось, сменившись лёгким уколом разочарования, и тут же – стыдом за это разочарование. Мне не хотелось его тревожить, я уже сделала шаг назад, чтобы уйти, но он поднял голову.

– Алекса? – его голос был хриплым от усталости. – Что-то случилось? Не спится?

– Да, я просто хотела чаю, – смущённо ответила я, показывая на шкафчик с травами. – А у вас столько бумаг. Вы работаете, я тогда не буду отвлекать, – быстро проговорила я и, чтобы избежать неловкости, хотела поскорее вернуться в свою комнату, но пастор мне не позволил этого сделать.

– Брось, совсем не отвлекаешь, подойди.

Я подошла ближе, разглядывая разрозненные записки. Они были разного размера, цвета, почерка – одни выведены старательно, другие нацарапаны торопливо.