Однажды ты раскаешься

Мир вокруг меня поплыл, задрожал, как картинка на разлаженном телевизоре. Асфальт, ухмылки, коробка молока в моей руке – всё это начало распадаться на пиксели. И лишь один звук оставался оглушительно реальным – моё имя в его устах. И леденящий ужас, который за ним последовал.

Проснувшись резко, с коротким, подавленным вскриком, который застрял где-то между сном и явью, я села в кровати, схватившись за сердце, которое колотилось с такой силой, что отдавалось в висках. Кожа стала липкой от холодного пота, а простыня сбилась у ног.

Этот момент, этот обрывок прошлого, жил со мной долгие месяцы после того самого дня. Я снова и снова прокручивала его в голове, как повреждённую плёнку, вспоминая размытые силуэты, тот самый, полный боли голос, пытаясь угадать, кто это был. Но в памяти не всплывало ничего: ни лица, ни имени, только общее ощущение ужаса и собственного бессилия. Со временем кошмар начался забываться, воспоминание поблекло и перестало тревожить по ночам. Но сейчас… Сейчас оно вернулось с такой ясностью, с такой силой, будто всё произошло вчера.

Цифры на телефоне, до которого я смогла дотянуться, говорили о том, что сейчас восемь утра. Рановато для подъёма после такой ночи, но и спать больше не хотелось. И будить спящего в общей гостиной Тэйта тоже.

До девяти я просидела в комнате, бесцельно перекладывая вещи в рюкзаке и слушая, как с сосулек на крыше падают капельки. Я никак не могла сосредоточиться ни на чтении книги, ни на музыке. Мозг продолжал прокручивать сон раз за разом, да так ярко, что, не выдержав, я аккуратно и тихо, на цыпочках, вышла из комнаты и направилась на кухню, стараясь не разбудить спящего на диване парня.

К моему удивлению, Тэйта на месте уже не было. Плед, подушка и одеяло были аккуратно сложены. Значит, он уже проснулся. Я прислушалась: из ванной не доносилось ни звука. «Наверное, решил прогуляться», – мелькнула мысль.

Поставив чайник, я опустилась на диван, прислушиваясь к капели. Ладонь сама потянулась к аккуратной стопке постельного белья. Проведя рукой по прохладной хлопковой ткани, я с усилием удержала себя, чтобы не прижаться к ней лицом, не вдохнуть его запах, всё ещё живущий в складках подушки.

И тут, скользя по ткани, наткнулась на что-то твёрдое и угловатое, спрятанное в глубине между складок простыни. Замерла. Осторожно, будто это могла быть ловушка, нащупала предмет и медленно вытащила его, задержав дыхание. В руке лежала Библия.

«Странно… Зачем он её спрятал?» – промелькнуло у меня в голове, но на лице против воли появилась улыбка. Пальцы сами потянулись к переплёту, ощущая подушечками шероховатость кожи и тиснёные буквы. Сколько раз он касался её? Сколько раз сидел над ней, вдумчиво читая? Коснувшись его сокровенного, я словно прикасалась к самой его сути, к чему-то глубоко личному и сокрытому от всех, и это волновало.

В тишине комнаты, под бульканье закипающего чайника, я устроилась поудобнее, положив книгу на колени, и аккуратно, почти с робостью, раскрыла её где-то посередине.

Сначала я даже попыталась читать, но буквы прыгали перед глазами, отказываясь складываться в слова. Вгляделась пристальнее и поняла – проблема не во мне. Чернила на некоторых страницах были размазаны, будто по ним провели мокрыми пальцами, а на других слова и вовсе почти стёрты, словно их пытались выскоблить с бумаги.

Осторожно перевернула страницу и вздрогнула. Вместо текста зияла пустота с рваным, неровным краем. Несколько листов было вырвано. Можно было списать всё на ветхость, но повреждения выглядели намеренными. Лёгкое недоумение сменилось нарастающей тревогой. Что могло заставить Тэйта, такого аккуратного и уважительного к вещам, сделать такое?

Я листала дальше и находила всё больше странного. На одних страницах углы были загнуты и надорваны, будто их комкали в приступе бессильной ярости. На полях виднелись сбивчивые, дрожащие каракули, позже зачёркнутые с силой. Но самое пугающее, от чего я резко вскочила с места, были тёмные, бурые пятна, в которых я с растущим ужасом узнавала запёкшуюся кровь.

Руки задрожали так, что пальцы едва удерживали переплёт. Я захлопнула книгу, всматриваясь в золотые буквы на обложке. Прежде чем в голове сложилась картинка, тело отреагировало первым: по спине пробежал холодок, сердце сжалось, а внутри, в самой глубине, медленно и неотвратимо поселилась тяжёлая, незнакомая тревога.

Эти буквы… Я знала их. И словно в помощь моей памяти, лучи солнца, пробившиеся в окно, осветили эти буквы, отбрасывая ослепительный отблеск прямо в глаза. Я зажмурилась и мгновенно провалилась обратно, в сегодняшний сон на тот же самый школьный двор.

Ритуал был закончен. Удовлетворённый Шон, с насмешкой окинул взглядом скомканную фигуру на асфальте, плюнул в её сторону и первым развернулся, чтобы уйти. Его свита послушно потянулась за ним, обмениваясь тупыми шутками и похлопывая друг друга по плечам.

Я шла за ними, последней, чувствуя тошнотворную пустоту в груди. Но, поравнявшись с деревом, неподалёку от всего действа, я невольно замедлила шаг и обернулась, хотя раньше предпочитала побыстрее убежать и забыть о случившемся.

Парень на асфальте зашевелился. Кривясь от боли, он начал подниматься – мучительно, медленно, будто каждый сантиметр вверх давался ценой новой раны. Опираясь на дрожащие руки, он отплёвывал кровь, а его взгляд, мутный от слёз и унижения, скользнул по разбросанным вещам. Школьные учебники, портфель – всего этого будто не существовало. Его внимание притянула одна-единственная вещь, лежавшая поодаль.

Его окровавленные пальцы потянулись к книге. Движение было невероятно осторожным, почти нежным. Он поднял её, прижал к груди, смахнул ладонью крупную каплю молока с обложки… А потом сделал нечто, от чего у меня перехватило дыхание даже сейчас, спустя годы, в безопасности собственной комнаты.

Он прижал книгу к губам.

Не целовал. Прижал. Отчаянно, с такой силой, будто пытался вдохнуть в неё жизнь или же сам искал в ней последнее утешение. Его глаза закрылись. Губы, разбитые в кровь, прильнули к грязному, мокрому переплёту. Это был жест абсолютной преданности. Или отчаяния, зашедшего так далеко, что уже неотличимого от любви.

Солнечный луч на школьном дворе и сегодняшнее январское солнце сплелись в одну ослепительную вспышку. Я зажмурилась, чтобы спастись от этого света, – и он исчез. Вместе со двором, асфальтом, запахом крови и молока.

Земля под ногами всё ещё плыла, а мир, который я начинала считать своим, рассыпался на осколки.

«Нет…» – беззвучно выдохнула я шепотом полного осознания всего ужаса. – «Этого не может быть…»

В этот момент – резко, грубо, как удар по лицу – в комнату ворвался звук открывающейся входной двери.

– Лекси?

В дом вошёл Тэйт, с морозным румянцем на щеках и стопкой дров в руках.

Его голос мгновенно вырвал меня из прошлого. Моё тело дёрнулось в судорожном вздрагивании, пальцы, сжимавшие книгу, мгновенно расслабились и разжались. Библия выскользнула из рук и с глухим, тяжёлым стуком шлёпнулась на пол, прямо у моих ног.

Сноп поленьев с глухим стуком рухнул на порог, рассыпавшись. Но Тэйт уже не смотрел на них. Его глаза, широко распахнутые, прилипли к Библии. Лицо, мгновение назад освещённое румянцем, стало каменным. Каждая черта застыла, а затем медленно, неотвратимо исказилась – не страхом, а паникой, смешанной с ужасом от разоблачения. Он смотрел на книгу, и казалось, сам воздух вокруг него начал вибрировать от этого молчаливого, всесокрушающего признания.

Я чувствовала, как меня начинает трясти мелкой, неконтролируемой дрожью. Пальцы вцепились в ткань джинс, пытаясь хоть как-то удержаться в реальности, но мир уплывал из-под ног. Я смотрела на него в оцепенении, цепляясь за последнюю надежду, что это чудовищная ошибка.

– Это же… не правда, – прошептала я. Звук собственного голоса удивил меня – тонкий, детский, оборванный. Это был голос той девчонки с площадки.

Он вздрогнул, словно от удара. Его губы дрогнули, пытаясь что-то сформировать – имя, отрицание, мольбу. Но кроме беззвучного тяжёлого выдоха, ничего не вышло.

– Скажи, что это не то, о чём я думаю, – голос набрал силу, в нём появилась хриплая, отчаянная требовательность. – Скажи, что это чужая книга.

На мгновение он закрыл глаза, а когда открыл их снова, в них уже не было паники. Там было признание и невыносимая боль.

– СКАЖИ! – крик вырвался из меня сам, дикий, рвущий горло, а слёзы, которые я сдерживала всеми силами, хлынули безостановочным потоком. Я смотрела на него сквозь эту водяную пелену, и мир расплывался в горечи и предательстве.

Тэйт сделал стремительный шаг, его рука потянулась ко мне.

– Не подходи! – я выставила вперёд руку, как щит, но ладонь дрожала. – Не смей подходить!

Он замер, будто наткнувшись на невидимую стену. Его рука беспомощно опустилась.

И тогда всё окончательно внутри меня рухнуло.

– Ты всё знал, – прошептала я уже без крика. Голос был плоским, мёртвым. – Всё это время… ты знал и молчал.

Он стоял, и казалось, тень от него на стене дрожала сильнее него.

– Почему? – мой голос сорвался, стал тихим, как шёпот в темноте. – Это твой способ стать святым? Возвыситься, простив такую, как я?

– Лекси, нет… – его голос наконец сорвался, хриплый, надтреснутый. Он снова сделал шаг, и в этом движении была такая мучительная, унизительная мольба, что сердце сжалось. – Пожалуйста… дай мне всё объяснить.

– Объяснить? – я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставляя на коже солёные полосы. – Эби говорила, что я жестока. Но настоящая жестокость – это молчать и делать вид, что ничего не было! Ты знал, как я ненавижу своё прошлое. Видел, как оно меня съедает. И вместо того чтобы оттолкнуть, ты заставил меня поверить, что я могу быть с тобой. Что я чего-то стою. А сам всё это время носил в себе эту тайну. Ты позволил мне влюбиться, зная, что между нами не может быть ничего!

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и безжалостные. Я видела, как они ранят его, но уже не могла себя контролировать.

– Я не хотел причинять тебе боль, – его голос был почти шёпотом. – Я знаю, какая ты на самом деле. Я видел тебя настоящую.

– Какую настоящую?! – взвизгнула я, и голос сорвался в надрывный крик. – Ты видел только ту, кем я была тогда! Я – не ты! Во мне нет твоей святости, твоего «света»! И не смей думать, что твоя вера меня исправит или искупит! Мы с тобой совершенно разные!

– Я видел достаточно! – его голос сорвался с цепи, стал низким и хриплым, как будто эти слова рвали ему горло изнутри. – Я видел твои губы. Ты шептала "прости". И в твоих глазах не было злорадства. Там был такой же ужас, как в моих. – Уголок его рта дёрнулся в горькой, кривой усмешке. – Не такие уж мы и разные, Лекси.

Его слова пробили брешь в моём оцепенении. Ярость, чёрная и слепая, захлестнула с такой силой, что в ушах зазвенело. Я рванулась с места, грубо оттолкнув его плечом, сорвала первую попавшуюся куртку и вылетела за дверь, захлопнув её со всей дури.

Я не знала, куда бегу. Просто бежала, подчиняясь слепому инстинкту, тому же, что гнал меня из города много лет назад. Сердце колотилось с такой силой, словно пыталось вырваться из клетки груди, и я бы с радостью его отпустила. Лишь бы это безумное биение прекратилось. Но пока что я продолжала бежать. И теперь не только от Шона, но и от осознания, что единственный человек, который заставил меня почувствовать себя чистой, видел меня в самый грязный, самый низкий момент моей жизни.

– Лекси! Стой!

Сзади доносился его голос, прерывистый, полный отчаяния, но его слова лишь придавали мне скорости. Я ненавидела себя. Ненавидела за ту глупую, наивную надежду, что позволила себе поверить: теперь всё может быть по-другому. Что я могу остаться. Что я заслуживаю этого – тихого дома, тепла камина, его взгляда. Какой же я была дурой! По-другому в моей жизни быть не могло. Всё, к чему я прикасаюсь, рушится, обращается в прах и пепел. И я сама готова была рухнуть, провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать этой боли.

И словно в ответ на мою мольбу, земля ушла из-под ног. Вернее, сменилась хрупкой твердью. Я остановилась, наблюдая, как под ногами потрескивал тонкий лёд. И только сейчас поняла, что стою почти на середине озера.

– Алекса!

Голос Тэйта прозвучал отчётливо и громко. Он стоял на берегу, его глаза выдали настоящую панику, которую я никогда раньше у него не видела.

– Пожалуйста, я всё тебе объясню, только вернись сюда, – он умоляюще протянул руку, медленно и с опаской ступая на лёд. – Лёд сейчас очень тонкий, ты должна это понимать.

Если честно, мне было всё равно. Знал бы он, сколько раз я думала о смерти. Сколько ночей искала причину жить и не находила. А потом он стал этой причиной. И отнял её.

Я медленно повернула к нему голову. Слёзы застывали на ресницах.

– Моя жизнь с самого рождения дерьмовая, и видит Бог, я слишком слабая и трусливая, чтобы поступить в то время иначе. А какое у тебя оправдание перед Ним, Тэйт?

В его глазах стоял ужас, но было уже поздно. Я слышала, как лёд трещит подо мной.

Последний оглушительный хруст – и тот ушёл из-под ног. Ледяная вода сомкнулась над головой, заглушая его крик:

– АЛЕКСА!

А дальше… дальше сами знаете, что произошло, ведь вы читали пролог, верно?