Однажды ты раскаешься

– Ну уж нет, – запротестовала она. – Ты даже на похороны так не одевалась…

Она вдруг осеклась, и улыбка мгновенно сошла с ее лица. Глаза расширились от ужаса.

– Прости, я… – она запнулась, губы дрогнули. – Я имела в виду, что оно слишком… траурное для воскресной службы. Слишком мрачное.

– Не извиняйся, ты права, – сказала я, стараясь ее успокоить. – Я вообще думала о том, чтобы не приезжать, но… кажется, я все же не такой бездушный монстр, как моя мать.

Эбигейл, понизив голос, сказала:

– Ты никогда им и не была, Лекс. Ты всегда была больше похожа на своего отца. Внешне – так точно.

Она вскочила с кровати, явно стремясь сменить тему, и с новым энтузиазмом принялась листать вешалки в шкафу.

– Так, ладно, хватит о грустном! Давай найдем тебе что-то подходящее. Вот это, например… – она приложила к моим плечам платье нежного голубого цвета.

– Так вот они какие, девчачьи сборы, – улыбнулась я, чувствуя, как тяжелая атмосфера понемногу рассеивается.

– Ага, наслаждайся! – Эби подмигнула и с преувеличенно серьезным видом примерила к моей фигуре короткое черное мини-платье с кружевными вставками. – Как тебе этот вариант для прихожан?

Я фыркнула, не в силах сдержать смех.

– А ты точно на службу меня собираешь, а не в ночной клуб?

Мы обе залились смехом, и наконец-то напряжение полностью ушло. После нескольких неудачных попыток Эби с торжествующим видом достала из глубины шкафа элегантное платье в пол бежевого оттенка и бережно его встряхнула.

– Вот! – объявила она. – Идеально.

Платье и правда было прекрасным. Длина миди – элегантно ниже колена, а юбка… Она была не просто прямой, а многослойной, собранной из тончайшего ажурного полотна. Когда Эби встряхнула платье, юбка пришла в движение, и сквозь мелкие, словно кружевные, дырочки ткани проглянул подклад – мягкий и матовый, создавая тонкую, изысканную игру света и тени.

– И последний штрих, – Эби протянула мне тонкий металлический золотой ремешок. – Он подчеркнет талию. Примерь!

Я взяла платье в руки. Оно выглядело одновременно и скромным, и по-настоящему красивым. Таким, в котором можно было почувствовать себя уместно в церкви, но при этом остаться собой – не невидимкой в чужой одежде, а женщиной.

Когда я уже в нем стояла перед зеркалом, Эби с гордостью смотрела на нашу работу. Вдруг она осторожно коснулась моих волос, освободила их от резинки, и пряди мягкими волнами упали на плечи.

– Вот так… – прошептала она, поправляя прядь. – Смотри, какая ты красивая. И слушай меня внимательно, Лекси, – она поймала мой взгляд в отражении, и ее лицо стало серьезным. – Ты ни в чем не виновата. Ни в чем, слышишь? Это они все были слепы и глухи. И если кого и должна совесть мучить, так это их. А ты должна идти с гордо поднятой головой и не обращать внимания на их злые языки.

Её слова, такие простые и такие твердые, стали бальзамом на старые раны.

Собираясь выходить, я надела свои привычные массивные черные ботинки. Эби, увидев это, пришла в ужас.

– Нет, нет и еще раз нет! – воскликнула она, снова бросаясь к шкафу. – Это платье и эти… монстры? Ни за что!

Она достала из коробки изящные бежевые ботильоны на небольшом каблуке.

– Вот, эти подойдут. Доверься моему вкусу!

Я послушно приняла их, представляя, как мой образ приобретает законченный, удивительно гармоничный вид. И не знаю, как, но эти простые, почти ритуальные девчачьи хлопоты – выбор платья, подбор обуви, откровенный разговор – сработали лучше любой терапии.

К вечеру, когда ужин уже томился в духовке, я застенчиво появилась в дверях кухни.

– Марта, можно вас на минуту?

Она обернулась, вытирая руки о фартук, и ее взгляд сразу же упал на сложенную в моих руках ткань.

– Конечно, деточка, что случилось?

Я развернула платье, бережно держа его за плечики, чтобы оно расправилось во всей своей элегантной красоте. Многослойная ажурная юбка мягко заколыхалась.

– Эби одолжила мне его на завтрашнюю службу. Как вы думаете, оно подходящее? – голос мой чуть дрогнул от неуверенности.

Марта на мгновение замерла, а затем ее лицо озарилось улыбкой.

– Оно просто прелестное, Алекса. И цвет тебя очень украшает. Ты в нем будешь выглядеть… – она запнулась, подбирая слово, и ее глаза блеснули, – …как солнышко. Как самое настоящее солнышко в зимний пасмурный день.

– Спасибо, – прошептала я, и на губах сами собой дрогнули уголки.

Я аккуратно сложила платье, отнесла в свою комнату и бережно повесила на вешалку на дверце шкафа, чтобы не помять, а затем вернулась в гостиную.

Марта, сняв фартук, устроилась перед телевизором, где шла какая-то душещипательная мелодрама. У нас было минут сорок до того, как мясо приготовится и вернуться мужчины, и я, набравшись смелости, решила наконец-то последовать совету Илайи, а именно изучить их домашнюю библиотеку.

Подойдя к лестнице, ведущей на второй этаж, я осторожно ступила на первую деревянную ступеньку. Та громко и предательски скрипнула, словно возвещая на весь дом о моем намерении.

Марта тут же обернулась.

– Алекса, иди, не стесняйся, – мягко сказала она, словно угадывая мою нерешительность. – Справа увидишь открытую дверь, это и есть библиотека. Чувствуй себя как дома, деточка.

Её слова придали мне уверенности, и я продолжила подъем. Поднявшись, я оказалась на небольшой площадке между двумя лестничными пролётами и замерла.

Прямо передо мной, в стене, было то самое круглое витражное окно, которое я с детства помнила снаружи. Оно было отличительной чертой дома Колфилдов, и теперь я видела его изнутри. Рассеянный свет хмурого дня мягко освещал витраж, отчего цветное стекло светилось ровным, глубоким свечением, словно драгоценный агат. Из кусочков стекла – цвета морской волны, темного аметиста и старого золота – был сложен удивительный узор. Он напоминал не то распустившийся цветок, не то странное солнце. В центре композиции, от которого симметрично расходились изогнутые лепестки-лопасти, сиял небольшой круг из самого чистого молочно-белого стекла. Даже без ярких солнечных лучей витраж был прекрасен. Глядя на это рукотворное чудо, я и представить не могла, насколько оно прекрасно и таинственно изнутри, когда наполнено сокровенным светом пасмурного дня.

С трудом оторвав взгляд от завораживающего витража, я поднялась выше. Второй этаж встретил меня узким, уютным коридорчиком. Слева тянулись две заветные двери, вероятно, ведущие в спальни. Я мысленно представила, что за одной из них скрывается комната Тэйта, и сердце от этого забилось чуть быстрее.

Справа же была всего одна дверь, и она и вправду была распахнута настежь. Я заглянула внутрь, не перешагивая порог. Две стены – левая и та, что прямо по ходу моего движения, – были заставлены высокими, до самого потолка, книжными шкафами из темного дерева. Они стояли плотно, и их полки буквально ломились от книг в самых разных переплетах – от потертых кожаных до простых картонных.

Справа располагалось небольшое окошко, а прямо под ним стоял маленький круглый столик тоже из темного дерева, а по обе стороны от него – два глубоких кресла. Они были обиты потускневшим от времени бархатом цвета горького шоколада, а их подлокотники и ножки были вырезаны в старинном, немного грубоватом стиле.

Я сделала несколько шагов внутрь, и комната приняла меня в свое тихое, застывшее во времени пространство.

Повсюду стояли свечи: на узких полочках между шкафами, на столике, на подоконнике. Здесь были и простые белые восковые свечи в медных подсвечниках, и толстые церковные в стеклянных стаканчиках, и даже несколько изящных ароматических, от которых пахло сандалом. Эта комната явно была не просто хранилищем для книг, а настоящим святилищем – местом для уединения, размышлений и тихой беседы с самим собой.

В сгущающихся сумерках я медленно скользила взглядом по корешкам, пытаясь разобрать названия. Здесь были книги, чьи названия говорили сами за себя, вне зависимости от конфессии. «Вера, которая действует»… «Сила молитвы»… «Путь к Богу: размышления для ищущих».

Рядом с основательными томами в кожаных переплетах стояли более скромные, но не менее великие произведения. Я провела пальцем по шершавому корешку «Братьев Карамазовых» Достоевского, рядом виднелся темно-зеленый том «Отверженных» Гюго. Чуть дальше – «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте и «Гордость и предубеждение» Остин.

Мой взгляд скользил по полкам, выхватывая имена: Диккенс, Толстой, Шекспир. Казалось, здесь собрали не просто книги, а целый мир, где вечные вопросы веры и добродетели, поднятые в богословских трудах, находили свое отражение и в страстях, и в страданиях, и в любви героев классической литературы. Эта библиотека была мостом между миром духовным и человеческим, и в ее вечерней тишине оба этих мира сливались воедино.

Я не стала трогать книги на полках, чтобы не нарушить их идеальный порядок. Вместо этого мой взгляд упал на книгу с выглядывающей закладкой, лежащую на небольшом столике у окна. Я подошла ближе и прочитала название: «Страх и трепет» Сёрена Кьеркегора. Бережно взяв книгу, я опустилась в глубокое кресло, стоящее спиной ко входу и обращенное к окну, и погрузилась в чтение.

Слова датского философа оказались на удивление точными и проницательными. Он писал о парадоксе веры, о страхе перед свободой, о мучительном выборе между долгом и желанием.

Я не заметила, как комната погрузилась в полную темноту, а за окном давно уже наступила ночь. Лишь когда глаза начали слезиться от напряжения, я с сожалением осознала, что больше не могу различить ни строчки. С трудом оторвавшись от книги, я аккуратно закрыла ее, бережно сохранив положение закладки, и поднялась с кресла.

Развернувшись, чтобы выйти, я внезапно ахнула, едва не выронив книгу – в дверном проеме, освещенный мерцающим пламенем свечи, которую он держал в руке, стоял Тэйт.

– Прости, – тут же произнес он, и его голос прозвучал тихо и немного смущенно. – Я не хотел тебя пугать. Просто узнал, что ты здесь, и подумал, что тебе может понадобиться свет. Мама, видимо, не сказала тебе – в этой комнате нет электричества. Здесь мы читаем либо при дневном свете, либо зажигаем свечи или масляную лампу.

Он сделал небольшой шаг вперёд, и пламя свечи дрогнуло, отбрасывая на его лицо подвижные тени.

– Ничего страшного, – выдохнула я, все еще приходя в себя от неожиданности. – Я не думала, что так зачитаюсь. В последнее время мне приходится читать только тексты для перевода, а эта книга… – я слегка подняла том, все еще зажатый в моих руках, – показалась мне интересной.

Тэйт кивнул, и его взгляд скользнул по корешку книги.

– Кьеркегор, – произнес он тихо, и в его голосе прозвучало что-то неуловимое – то ли одобрение, то ли понимание. – Не самый легкий выбор для вечернего чтения.

– Да уж, – с легкой улыбкой и возникшим непонятно откуда стеснением согласилась я.

– Если хочешь, могу предложить что-то похожее по духу, но… полегче для восприятия, – тихо сказал Тэйт.

Я кивнула, оставив книгу Кьеркегора на своем месте, и сделала шаг по направлению к книжным полкам. В тот же момент он двинулся ко мне, чтобы поставить свечу на стол, и в полумраке мы мягко столкнулись плечами. Прикосновение было мимолетным, но от него по всему телу пробежали мурашки. Я замерла, ощущая тепло его тела через тонкую ткань рубашки. Он тоже не отстранился, лишь повернул голову ко мне.

– Прости, – прошептал он, но в его голосе не было смущения – только тихое осознание этой внезапной близости.

– Ничего, – так же тихо ответила я, чувствуя, как учащается сердцебиение.

Он аккуратно поставил свечу на стол, а затем подошел к дальней полке у стены напротив двери. Я последовала за ним, наблюдая, как его длинные пальцы скользят по корешкам книг, будто перебирая струны невидимого инструмента.

– Думаю, тебе понравится… – начал он и потянулся к самой верхней полке.

В этот момент его рука задела соседний том, который словно приклеился к нужной книге, и та полетела вниз – прямо на меня. Но прежде чем я успела среагировать, его рука молниеносно изменила траекторию. Он поймал падающий фолиант, а другой рукой инстинктивно прикрыл меня, прижав к книжным шкафам.

Мы замерли. Его ладонь лежала на стене у моей головы, а все его тело образовало надо мной защитный барьер. Я чувствовала тепло его груди, касающейся моей, слышала его учащенное дыхание. Воздух в библиотеке резко изменился, стал электрическим.

– Прости… – снова прошептал он, но на этот раз его голос задрожал. Он не отстранялся, его глаза не отрывались от моих. Под ладонью, лежащей на стене у моей головы, я почувствовала лёгкую дрожь его пальцев.

– Всё в порядке, – выдохнула я, смотря на него и чувствуя, как дрожат мои собственные губы.

Его пальцы разжались, и пойманная книга мягко шлёпнулась на ковёр. Но он продолжал стоять так близко, что я могла видеть, подняв голову, золотистые искорки в его зелёных глазах, могла считать каждую веснушку на его носу. Казалось, стоит мне пошевелиться – и эта хрупкая, невыносимо прекрасная близость рассыплется.

Он медленно опустил руку, но не отошёл.

Боже, он так близко…

В этом мерцающем свете он казался не реальным человеком, а видением – таким же хрупким и недолговечным, как пламя в его руке. Я видела, как зрачки его глаз расширились, поглощая зелёную радужку, видела лёгкую дрожь в уголках губ. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по всей тихой библиотеке. В горле пересохло, и, кажется, я забыла, как дышать, в то время как Тэйт изучал черты моего лица, словно священный текст, пытаясь найти в них ответ на вопрос, который не смел задать.

В этот миг между нами не было ни прошлого, ни долга, ни веры. Было только настоящее, плотное и пульсирующее. Его тепло, его запах – древесный, чистый, с ноткой ладана. Я видела, как его взгляд на мгновение задержался на моих губах, и всё моё тело пронзила горячая волна.

А что, если…?

– Тэйт, Лекси, пора ужинать! – крикнула Марта так громко и отчётливо, что мы резко отпрянули друг от друга, как ошпаренные.

Сердце пропустило глухой удар. Я поспешила покинуть библиотеку, боясь, что его мать стоит прямо на этаже и всё видит. Но, выбежав в коридор, я услышала лишь удаляющиеся шаги по лестнице. Она не видела. Остановившись в темноте коридора у того самого окна между лестницами, я прислонилась к прохладному цветному стеклу, пытаясь поймать ритм своего сбившегося дыхания.

Что это было?

В ушах всё ещё стоял звон, смешанный с бешеным стуком крови в висках. Я коснулась рукой грудной клетки и посмотрела на лестницу, которая вела туда, откуда я только что убежала. В глубине души шевельнулось нечто совершенно новое – странное, щемящее, незнакомое. Что-то, чего я никогда и ни к кому раньше не испытывала.

А испытывал ли он…?

С силой тряхнув головой, я почти побежала вниз. Но даже спускаясь по ступеням, я чувствовала на своей спине незримый след его взгляда – жгучий, как прикосновение, и такой же неотвратимый.

Глава 21

Утренний свет, бледный и холодный, едва пробивался сквозь сплошную серую пелену туч. Он не согревал, а лишь подчёркивал безрадостность этого дня. Сегодня воскресенье, а это значит, что большинство жителей маленького города соберутся в одном месте, где будут обсуждаться различные темы для разговора, но самой важной темой будет моё неожиданное присутствие. Я уже представляла косые взгляды и удивлённые лица людей, для которых моё появление будет… шокирующим. Да, именно шокирующим. Ведь я как минимум авантюристка в красивом платье, втёршаяся в доверие к благочестивой семье. А как максимум – неблагодарная дочь, которая не пришла даже на похороны матери.

Мы с Мартой рука об руку шли по заснеженной улице в сторону церкви, и я чувствовала, как с каждым шагом нарастает внутреннее напряжение. По пути я наблюдала, как соседи, выходившие из своих домов, тепло здоровались с матерью Тэйта, а их взгляды скользили по мне с нескрываемым любопытством. Я знала, что так будет, но от этого знания легче не становилось, и поэтому я, хоть и шла с высоко поднятой головой, как наставляла Эби, всё же нервно продолжала теребить пальцами ажурный подол платья.

Сегодняшнее утро отличалось от других, уже привычных за всё моё проживание в доме Колфилдов. Рано утром мужчины ушли заниматься подготовкой к службе, поэтому завтрака не было, да я его и не хотела. С самого пробуждения всё чего я так отчаянно желала, чтобы утро поскорее перетекло в день, а лучше – в вечер. Каждая минута ожидания казалась пыткой.

– Не волнуйся, деточка, – словно угадав мои мысли, заговорила Марта. – Служба пройдёт быстрее, чем кажется. Псалмы, проповедь Илайи… Через пару часов мы уже будем дома.

Она говорила это таким ободряющим тоном, как будто сообщала приятные новости. А я мысленно прикидывала: примерно час на самой службе, потом ещё минимум столько же все будут медленно расходиться, общаться на паперти… Целых два часа быть у всех на виду, в течение которых я буду чувствовать себя выставленной напоказ, как диковинное животное в клетке.

Нет, утро не закончится и к полудню. Эта пытка растянется на добрую половину дня. И всё это время мне придётся притворяться благочестивой девушкой, которой я никогда не была.

Под монолог Марты и мои короткие кивки мы быстро пересекли поворот и оказались на моей улице. Глаза сами потянулись к не самому лучшему виду, который выделялся. Мой дом с его забитыми окнами стоял как укор, напоминая, кто я на самом деле. Я надеялась пройти его быстро, не привлекая внимания, но, как по злому року, в тот самый миг, когда мы поравнялись с домом, который стоял рядом с моим, его дверь скрипнула и отворилась. Оттуда, словно огромный паук, выползла миссис Хиггинс, поправляя свою выходную шляпку с безвкусным цветком. Наши взгляды встретились, и её тонкие губы растянулись в сладкой, приторной улыбке.

– Марта, дорогая! – её голос прозвучал неестественно высоко, а быстрая походка была немного неуклюжей. – И… Алекса! Какая неожиданность. Я уж думала, ты уехала.

– Алекса сейчас гостит у нас, – мягко, но твердо вступила Марта, кладя свою руку мне на локоть. – Ей нужна была наша помощь.

– Ах, понимаю, понимаю, – миссис Хиггинс кивнула с преувеличенным сочувствием, но её глаза продолжали холодно оценивать меня. – Такие ужасные времена…

Она произнесла это таким сочувственным тоном, но её глаза, холодные и оценивающие, бесстыдно скользнули по моему платью, ботинкам и по высокой прическе, которую утром помогла мне собрать Марта.

– Как мило, что Колфилды так опекают тебя, – продолжила она, обращаясь больше к Марте, чем ко мне. – Истинное милосердие – такая редкость в наше время.

Марта мягко, но твердо взяла меня под руку, и этот жест удивительным образом придал мне столько силы и уверенности в себе, что я решила больше не молчать. Лицемерие, которое исходило от соседки, пробуждало во мне дикую злость.

– Мы все должны помогать друг другу в трудную минуту. Не правда ли, миссис Хиггинс?

Женщина быстро перевела взгляд с Марты на меня.

– Да, конечно, – тут же согласилась соседка, но её глаза сказали совершенно обратное. – Просто некоторые… – она многозначительно посмотрела на мой дом, – …не всегда заслуживают такой жертвенности.

Её слова, острые и ядовитые, повисли в морозном воздухе, как сосульки. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но быстрее оказался переключатель, который словно щелкнул внутри меня.

– Вы абсолютно правы, миссис Хиггинс, – сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. Я встретилась с ней взглядом, не отводя глаз. – Некоторые действительно не заслуживают. Особенно те, кто захлопывает дверь перед носом у соседа, пришедшего за помощью. Или перед ребёнком, у которого нет другого места, чтобы переждать родительскую пьяную ссору.

На её лице застыла маска притворного непонимания, но я увидела, как зрачки её сузились от понимания. Она помнила тот вечер, мой испуганный вид и то, как грубо она меня отшила.

– Я… я не совсем понимаю, о чём ты, детка, – попыталась она вывернуться, но уверенность в её голосе пошатнулась.

– Я думаю, прекрасно понимаете, – мягко, но неумолимо парировала я. – Но не беспокойтесь. Как верно заметила Марта, мы все должны помогать друг другу. Мне просто повезло, что помощь пришла от тех, кто следует этому правилу.

Я чувствовала, как рука Марты слегка сжимает мой локоть – не в упрёк, а с одобрением. Да, за то малое количество дней, что я проживаю в их доме, мы с ней стали очень близки. Проводя на кухне большую часть времени, я и не заметила, как начала раскрываться перед ней, ведая о самых разных своих секретах и переживаниях. Конечно, я рассказала и о том, как пришла к соседке за помощью и какую получила в ответ поддержку и понимание.

– Нам пора, миссис Хиггинс, – сказала Марта, и на этот раз в её голосе не было и тени вежливости, только холодная сталь. – Обязательно присоединяйтесь. Проповедь Илайи сегодня будет о милосердии и прощении. Очень актуально в наши дни.

Не дожидаясь ответа, мы снова двинулись в путь, оставив соседку с разинутым ртом посередине улицы. Я не оглядывалась, но чувствовала, как её взгляд по-прежнему жжёт мне спину. Только теперь в нём было меньше злорадства и больше злобы. И впервые за это утро угнетающая тяжесть в груди сменилась лёгким, почти невесомым чувством – гордостью, что я нашла в себе силы дать отпор.

Церковь была полна. Мы пробирались к самым первым рядам, отведённым для семьи пастора, сквозь шепот, который гулял по залу. Я видела, как люди задерживают на мне взгляд, шепчутся за ладонями, обмениваются многозначительными взглядами.

Илайя уже стоял у алтаря в сутане. Его спокойный, твёрдый взгляд встретился с моим, и он едва заметно кивнул, словно говоря: «Всё в порядке». С ним, но чуть поодаль, стоял Тэйт. В рубашке-колоратке он казался ещё более строгим и отстранённым. Наши взгляды встретились всего на секунду, но её хватило, чтобы его щёки снова начали слегка розоветь. Мы не разговаривали со вчерашнего ужина, а если быть точнее – даже не виделись. За столом мы ели с опущенными вниз глазами, никто не осмеливался посмотреть или заговорить.

Так что теперь наши взгляды, тем более в таком месте, были чем-то неуместным. Как будто кто-то внезапно заговорил на светском приёме о чём-то слишком личном. В этой торжественной обстановке, под строгими взглядами скульптур с ликами святых, его смущение и наша молчаливая история казались чужеродным элементом. Этот взгляд нарушал священный порядок происходящего, и от этого становилось неловко вдвойне.

Служба началась. Пение псалмов, молитвы, проповедь Илайи – всё это проходило для меня как в тумане. Я повторяла слова автоматически, стояла и садилась, когда все это делали, но мой мозг был занят другим.

Прямо за моей спиной, под прикрытием молитвенных песнопений, донёсся приглушённый шёпот: «…Говорят, Фрэнк не просто так на той стройке погиб… Знавшие его люди говорили, что у него долги были немалые. И не только денежные…»

Другой голос, старческий и ядовитый, прошипел: «Да уж… с женой-алкашкой жил, а сам, поговаривают, не прочь был по чужим постелям погулять… Может, и не случайно его такая судьба настигла…»

Третий голос добавил, с презрительным фырканьем: «А дочь… От таких неблагополучных родителей разве нормальные дети родятся? Гены, знаешь ли, не обманешь. Вся эта семейка – одно сплошное падение…»

Каждое слово впивалось в спину острее иголок. Они не просто судили моих родителей – они ставили клеймо и на мне, предрекая ту же несчастную судьбу. Я сидела, сжимая холодные пальцы, и чувствовала, как по венам разливается жгучая злоба. Я пыталась молиться, но единственной молитвой, которая крутилась в голове, было: «Господи, дай мне сил не сорваться сейчас!»

Проповедь Илайи, как и обещала Марта, была недолгой. И, к моему удивлению, он говорил не о грехе или покаянии, а о сострадании. О том, что истинная сила веры – не в осуждении, а в умении протянуть руку помощи тому, кто упал. Он не смотрел на меня, но каждая его фраза, казалось, была обращена прямо ко мне и ко всем, кто пришёл сюда с осуждением в сердце.

Когда настало время причастия, я осталась на месте, как и планировала. Осматривая церковь и людей, я заметила кое-что неожиданное, а именно, как Тэйт, который должен был помогать отцу, наклонился и что-то тихо сказал пожилой женщине на соседней скамье, указывая на меня взглядом. Женщина, которая до этого смотрела на меня с откровенным неодобрением, вдруг смущённо отвела глаза и больше не смотрела в мою сторону.

Это был маленький, добрый жест, но он значил для меня больше, чем все проповеди. Мой рыжий ангел продолжал заботиться о моём душевном спокойствии.

Когда служба закончилась, пастор, Марта и Тэйт, как подобает семье служителя, вышли к дверям храма, чтобы попрощаться с прихожанами. К ним тут же потянулись люди: кто за советом, кто просто поздороваться, кто поделиться новостью. Илайя внимательно выслушивал каждого, Марта улыбалась и кивала, Тэйт стоял чуть поодаль, но тоже был частью этой картины.