Однажды ты раскаешься

Мысль о том, чтобы собрать вещи и пойти к Эби, просить у неё ночлег, была навязчивой и соблазнительной. Лучше уж быть в тесноте, с минимальным комфортом, но зато с тем, кто искренне не против твоей компании, чем лежать в этой чистой, но чужой комнате, с камнем на душе и с пониманием, что где-то прямо над твоей головой тебя, возможно, тихо ненавидят.

Я свернулась на кровати калачиком, как раненое животное, ищущее утешения в позе эмбриона. Глаза мои беспомощно блуждали по комнате, цепляясь за детали в полумраке, пока не остановились на тёмном силуэте прямо над дверью. Там, в самом центре стены, висел увесистый крест из серебристого металла.

«Если Ты есть, должна же быть причина?» – мысленно обращалась я к распятию. – «Хоть какая-то награда за все эти падения? Или всё это – плата за мои грехи?»

Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но у меня не получалось.

«Никакой награды не было. Ни одной за все двадцать три года. Ни одного лучика, который бы озарил этот беспросветный мрак и сказал: «Вот, держи, оно того стоило». Значит, всё это зря, и значит, всё это не имеет никакого смысла».

Последней мыслью перед тем, как темнота окончательно поглотила меня, было леденящее душу осознание: если я была не нужна даже собственной матери, то вряд ли в этом мире найдется человек, который будет во мне нуждаться.

На следующее утро я проснулась с тяжелой головой и еще более тяжелым сердцем. В доме царила тишина, и, спустившись на кухню, я застала там одну лишь Марту.

– Доброе утро, деточка, – она встретила меня своей неизменной теплой улыбкой. – Илайя и Тэйт уже ушли, в церкви сегодня много работы.

Услышав это, с моих плеч словно гора упала. Я кивнула, села за стол и молча выпила предложенную ею кружку чая. Мысль, выношенная за ночь, окрепла и превратилась в решение. Я не могла больше оставаться здесь. Не могла быть тем камнем, что нарушает спокойное течение их жизни и вызывает такую болезненную реакцию у их сына.

– Спасибо за все, Марта, – сказала я, поднимаясь. – Вы были невероятно добры ко мне.

– Куда это ты собралась? – ее улыбка мгновенно сменилась настороженностью.

– Я пойду к Эбигейл, не хочу вас больше стеснять.

Не дав ей времени возразить, я быстро вернулась в комнату, сгребла свои немногочисленные вещи в рюкзак и через пару минут уже стояла в прихожей, застегивая куртку.

Марта, увидев меня полностью собравшейся, ахнула.

– Алекса, что ты? Останься, прошу тебя! – в ее голосе впервые прозвучала настоящая тревога. Она подошла ближе и схватила меня за рукав, словно боялась, что я вот-вот испарюсь. – По радио передавали, сегодня мороз минус тридцать! Ты замерзнешь, пока дойдешь!

Ее слова обрушились на меня, холодные и неоспоримые, как сама погода за окном. Я посмотрела на заледеневшее стекло, за которым мир казался вымершим и безжалостным. Но мысль о возвращении в ту комнату, под тяжелый взгляд распятия и давящее молчание Тэйта, была невыносимее любого мороза.

Решение было твердым. Я не могла остаться.

– Спасибо вам за все, Марта, – сказала я, и голос мой прозвучал чужим и плоским. Я аккуратно высвободила рукав из ее пальцев. – Но я не могу.

Не дав ей опомниться, я резко дернула входную дверь на себя и вышла на крыльцо. Ледяной воздух ударил в лицо, словно пощечина. Пар густыми клубами вырывался изо рта. Я сделала первый шаг, затем второй, не оглядываясь на захлопнувшуюся за мной дверь.

Холод обжигал кожу, а в пальцах рук, сжимавших лямки рюкзака, тут же начало колоть тысячами крошечных иголок. Я шла, ускоряя шаг, стараясь дышать ровно и неглубоко, чтобы не обжечь легкие. Казалось, сам воздух замерзал, превращаясь в осколки стекла.

Проходя мимо своего дома, я украдкой посмотрела на него. Темные глазницы разбитых окон теперь были заколочены. Я прошла мимо, не останавливаясь, чувствуя, как мороз сковывает лицо, превращая его в безжизненную маску. Но внутри пылала единственная мысль, согревающая лучше любой печки: «Дойти. Просто дойти до Эби».

Через несколько минут я была уже на ее пороге. На душе стало спокойнее, словно я наконец-то достигла спасительного берега после долгого плавания в ледяной воде. Я собралась с духом и нажала на звонок, замирая в ожидании, представляя, как сейчас дверь распахнется и на пороге появится удивленная, но несомненно радушная Эби.

Но дверь не открылась.

«Не услышала», – попыталась я убедить себя и снова прикоснулась к кнопке, теперь задержав палец до последней ноты звонка. И снова – лишь тишина в ответ.

Минута растянулась в вечность. Я прильнула к окошку, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение в глубине дома, но занавески были плотно задёрнуты, и внутри царила непроглядная тьма.

«Нет, не может быть», – отказывалось верить сознание. Я достала телефон ледяными, почти ничего не чувствующими пальцами, с трудом набрала номер Эби и приложила телефон к уху.

В ответ раздались короткие гудки, а затем механический голос сообщил, что абонент недоступен. Я набрала снова. И ещё раз. Результат был тот же. Выключен. Эби не было дома. Возможно, она уехала с Лизой по делам, к врачу, в соседний город за продуктами или сейчас она со своей семьей. Неважно. Важен был лишь один единственный факт: мне некуда было идти.

Я медленно развернулась и спустилась с крыльца. Мороз стал ощущаться сильнее. Я остановилась посреди заснеженной улицы, не в силах сделать ни шагу ни в одну из сторон. Дом Колфилдов с его давящим молчанием? Мой собственный, с разбитыми окнами? Или же…

«Подожду немного. Может, она скоро вернется». Чтобы согреться, я побрела по соседним улицам, бесцельно кружа по спящему городу. Я вспомнила, что ключи от гаража, где стояла «Импала», остались в доме Эби. Даже эта последняя возможность укрыться от стужи была для меня недоступна.

Холод проникал под одежду, превращая тело в одну сплошную ноющую боль. Пальцы онемели настолько, что я с трудом шевелила ими. Дрожь становилась неконтролируемой. Спастись можно было только в помещении. Единственным местом, которое могло быть открыто, был тот самый, один из двух универмагов в нашем городке.

Добравшись до него, я с облегчением толкнула стеклянную дверь. Теплый, спертый воздух, пахнущий дешевым освежителем и пылью, ударил в лицо. Я направилась к единственному источнику тепла – старому кофейному автомату в углу, с трудом доставая из кармана смятые купюры. Автомат с грохотом выдал картонный стаканчик с мутной коричневой жидкостью, которая пахла жжеными зернами и тоской. Но это был кипяток. Я прижала стаканчик к лицу, закрыв глаза, позволяя жалкому теплу хоть на секунду отогреть кожу.

И в этот момент, сквозь гул в ушах, я услышала знакомый, пропитанный ядовитой насмешкой голос. Он прозвучал прямо у меня за спиной, откуда я меньше всего ожидала.

– Ну надо же, какая встреча! Наша беглянка решила согреться.

Глава 16

Я медленно, словно в кошмаре, обернулась. Из-за стеллажа с консервами появился Шон. На нем была та же потрепанная косуха, а на лице – кривая, торжествующая ухмылка. Его глаза, холодные и колючие, с нескрываемым удовольствием скользнули по моему лицу, по дрожащим рукам, сжимавшим стаканчик с кофе.

– Что, Лекси-Лекси, негде приткнуться? – он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отпрянула, прижимаясь спиной к холодному корпусу автомата. – Слышал, тебя пастор приютил. Но, видимо, и там ты оказалась лишней. Или, может, сам святой сынок тебя выгнал?

Шон всё знал, ведь сам приложил к этому руку, и теперь он наслаждался моим унижением.

Я попыталась оттолкнуть его свободной рукой, но она была слабой и одеревеневшей от холода. Это лишь раззадорило его. Он выхватил стаканчик с кофе и швырнул его на пол, а затем уперся руками в автомат по бокам от меня, запирая в клетке из собственного тела.

– Ты разбил окна в моем доме, – прошипела я, пытаясь вложить в голос хоть каплю угрозы, но получалась лишь горькая констатация факта. – Ты понимаешь, что тебе это просто так с рук так не сойдет?

Он громко рассмеялся, и этот звук был противнее скрежета металла по стеклу.

– А что ты сделаешь, принцесса? Пойдешь в полицию? – он склонил голову набок, изображая наигранное любопытство. – Ну давай. Я там уже как свой. Старый Барни сейчас дрыхнет в своем кресле, а дежурный будет смотреть на тебя, как на истеричку. Кому нужны твои разбитые окна? Всегда же всем было плевать на ваши семейные драки и крики. Да и где, скажи мне, доказательства?

Он был прав, и от этого становилось еще страшнее. Я была никем в этом городе, а он – своим парнем.

– Ты не только стекла разбил, – выдохнула я, ненавидя дрожь в своем голосе. – Ты совершил кражу.

Его брови поползли вверх с преувеличенным интересом.

– Вот как? И что же я украл у нашей бедной беглянки? Последние гроши?

– Серебряную цепочку с крестиком.

Шон задумался на секунду, а потом лицо его озарила широкая, мерзкая ухмылка.

– А-а-а, эту безделушку… – он протяжно произнёс, и его глаза блеснули хищным огоньком. – Доказательства, Лекси… Где твои доказательства? Ты думаешь, кто-то поверит твоему слову против моего? Скажу, что это ты её мне сама когда-то подарила в благодарность за тепло и кров, а потом передумала.

Он приблизился вплотную. Я попыталась крикнуть, но звук застрял в горле. Шон грубо прижал меня к холодному корпусу автомата, вышибая из лёгких остаток воздуха. Мои глаза в панике метнулись по залу в поисках спасения, но кроме несовершеннолетнего прыщавого парня на кассе, который с испугом смотрел на нас, в магазине никого не было.

– Мисс, у вас… у вас всё в порядке? – дрогнувшим голосом спросил паренёк, сделав неуверенный шаг из-за прилавка.

Шон резко обернулся к нему, не отпуская меня.

– Не лезь не в своё дело, щенок! – рявкнул он так громко, что парень вздрогнул и отшатнулся. – У нас всё хорошо. Мы старые друзья.

Испуганный взгляд юного кассира встретился с моим, полным безмолвной мольбы, но он был всего лишь мальчишкой. Под тяжёлым, угрожающим взглядом Шона он ссутулился и, бормоча что-то невнятное, поспешно спрятался за прилавок, стараясь стать невидимым.

Помощи ждать было неоткуда.

– Тебе снова холодно, – констатировал он, и его голос стал низким, интимным, но от того ещё более тошнотворным. – Дрожишь вся, бедная девочка. Мне аж жалко тебя. Знаешь, моё предложение со времен старшей школы всё ещё в силе. И теперь я даже готов предложить тебе не тот старый сарай, а целый дом, так как живу один. И там гораздо теплее, чем на улице.

Он наклонился к самому моему уху, и его горячее, липкое дыхание обожгло кожу.

– Я могу тебя согреть, Лекси, гораздо лучше, чем этот дерьмовый кофе. Помнишь, как это было? Ты дрожишь от холода, а я тебя грею своими объятиями. Ничего не изменилось. Ты всё так же нуждаешься во мне, как и тогда. Просто признай это. И все эти мучения закончатся.

Я пыталась вырваться, дернувшись назад, но он лишь сильнее впился пальцами в мои руки, словно стальными тисками. Попытка ударить его ногой по голени обернулась ничем – он легко уклонился, перехватив мою ногу своим коленом, прижав меня к холодному корпусу автомата ещё неумолимее. Боль, острая и унизительная, пронзила запястья. Воздух перехватило, в глазах помутнело, а к горлу подступил комок слёз – не от боли, а от полного, животного отчаяния. В голове, яснее любого крика, пронеслась горькая, ядовитая мысль:

««Вот Он Ваш Бог. Не видит, не слышит, не помогает. Так в кого вы верите? В пустоту? В собственное бессилие?»

И из этой пустоты, из этого отчаяния рождалась злость. Жгучая, слепая, дающая последние силы. Я подняла на него взгляд, залитый слезами, но полный ненависти, и сквозь стиснутые зубы сдавленно прошипела:

– Я никогда не буду твоей. Никогда!

Шон не разозлился. Напротив, он заливисто, от всей груди рассмеялся. Его пальцы сильнее сжали мои запястья, а его губы, шершавые и холодные, коснулись моего уха.

– А куда ты денешься? – он фыркнул и жестом показал на заснеженную улицу за окном. – На улице ад, твой дом – развалюха, а твоей подружки рядом нет, чтобы снова спасти тебя. Теперь ты совсем одна. И знаешь, что я тебе скажу? – он выдохнул, и запах перегара, табака и чего-то кислого снова окутал меня. – Мне это безумно нравится. Нравится видеть, как ты, такая вся независимая и гордая, мечешься по городу, как затравленная крыса. Ведь я же тебе говорил – ты никуда от меня не денешься.

После этих слов он с силой, грубо и властно, накрыл мои губы своими. Я зажмурилась, яростно вертя головой из стороны в сторону, но это не помогало – его губы, влажные и жесткие, лишь заскользили по моим щекам, подбородку, оставляя мерзкие, липкие следы горькой слюны и запаха табака.

«Бога нет, – стучало в висках, сливаясь с бешеным ритмом сердца. – Его не может быть. Потому что, если бы Он был, если бы Он хотя бы слышал, Он бы не позволил этому случиться. Он бы послал молнию, землетрясение, хоть что-то! Он бы не оставил меня одну в этом аду, отданную на растерзание этому чудовищу. Он бы… Он бы просто что-то сделал!»

И в этот самый миг, словно в ответ на мою отчаянную, беззвучную мысль, надрывно и резко прозвенел колокольчик на входной двери. Шон застыл, его тело напряглось. Его губы оторвались от моей кожи, но руки все еще сковывали мои запястья, словно кандалы. Мы оба, затаив дыхание, уставились на вход.

В дверном проеме, окутанный зимним светом, стоял Тэйт. Его лицо, всегда такое спокойное, было искажено шоком. Глаза, широко распахнутые, впивались в нас, не веря увиденному, перебегая с моего искаженного ужасом и отвращением лица на Шона, прижавшего меня к автомату, на его руки, впившиеся в мои. В его взгляде было ошеломляющее, почти физическое потрясение, будто он увидел нечто настолько чудовищное, что его мозг отказывался это обрабатывать.

Этой секунды замешательства Шона хватило. Собрав всю оставшуюся силу, я с диким, отчаянным рывком вырвала свои запястья из его ослабевшей хватки и, не думая, не глядя, ринулась не к выходу, а к единственному, кто хоть как-то мог стать щитом – к Тэйту. Я встала чуть позади него, стараясь спрятаться за его спину. Разумом я понимала, что у худощавого парня не было ни малейших шансов против грубой силы Шона, но инстинкт искал хоть какую-то защиту, хоть иллюзию безопасности в этом аду.

Тэйт, увидев, как я встала у него за спиной, резко повернул голову. Его взгляд, все еще полый от шока, встретился с моим. И в этот миг в его зеленых глазах, вместо отстраненности, вспыхнуло что-то острое и живое – зарождающийся гнев. Он видел мой испуг, мое унижение, и это, казалось, на мгновение перевесило его собственную растерянность.

Шон тем временем оправился. Он не бросился вдогонку, а лишь медленно выпрямился, поправил куртку и расстегнул ее, демонстрируя расслабленную, уверенную позу. Его ухмылка вернулась, но теперь в ней читалась новая, ядовитая нота – насмешка над новым участником сцены.

– Ну вот, – протянул он, его голос гулко разносился по пустому магазину. – А я думал мы тут одни с грешницей. А нет, явился и спаситель. А где же, интересно, отец и святой дух? Или вы тут по отдельности теперь ходите?

Он сделал несколько неспешных шагов в нашу сторону, его глаза с наслаждением впивались в Тэйта, но тот не отвечал на его слова. Он даже не смотрел на Шона. Его взгляд был все еще прикован ко мне, и в его глазах бушевала буря – не та, тихая и отстраненная, что я видела раньше, а живая, жгучая, полная какого-то нового, незнакомого огня. Он повернулся ко мне всем телом, осторожно, но твердо положил руку мне на спину, между лопаток.

– Пойдем отсюда, – сказал он низким, напряженным голосом, не обращая внимания на Шона.

Он не тянул меня, а лишь мягко направлял, прикрывая своим телом. Я, всё ещё дрожа, позволила ему вести себя, не в силах оторвать взгляд от его профиля, от сжатой челюсти и от того, как напряглись желваки на его щеках.

Шон фыркнул, наблюдая, как мы движемся прочь от универмага.

– А я уж думал, мы только начали, – проронил он с притворным сожалением, но в его голосе звенела злорадная уверенность. – Жаль. Но ничего, Лекси, я подожду. Сама ещё приползёшь ко мне, когда в очередной раз поймёшь, что тебе некуда идти и некому тебя принять, ты вспомнишь, что у Шона всегда есть для тебя местечко.

Его ядовитые слова повисли в морозном воздухе. Тэйт не обернулся. Он неожиданно для меня крепко взял меня за руку и, ускоряя шаг, потянул за собой. Раньше я бы удивилась и, возможно, отметила, что его рука, несмотря на лютый мороз, была очень тёплой и крепкой. Но сейчас я просто бежала за ним, с гудевшей головой от обрывков фраз Шона.

Когда вдали показались знакомые дома нашей улицы, Тэйт вдруг резко затормозил, как будто только сейчас осознав, куда и с кем он бежит. Он остановился, отпустил мою руку и, тяжело дыша, повернулся ко мне. Его щёки горели румянцем от мороза и быстрой ходьбы, и на этом розовом фоне его веснушки казались рассыпанным золотым песком, почти утопая в краске. Его лицо было бледным, а глаза, обычно такие ясные, теперь были полны бури – стыда, гнева и чего-то ещё, чего я не могла понять. Взгляд, блуждающий по мне, вдруг остановился на моём рюкзаке.

– Ты… – его голос сорвался, и он сгладил комок в горле, – Планировала уйти?

Я ничего не ответила, лишь отвернулась и посмотрела в сторону, где находился дом Эби. Возможно, она уже дома.

– Почему? – выдохнул парень, все еще не отводя от меня взгляда, и этот единственный слог прозвучал как стон, полный недоумения и горькой обиды.

Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Он ждал и, видимо, совсем не понимал, что именно из-за его поведения я и ушла. Раз уж мы снова разговариваем, то самое время задать вопрос в лоб.

– Что я тебе сделала? – спросила я, заметив, что этому вопросу Тэйт ни капли не удивился. – Я же вижу, как ты смотришь на меня каждый раз. Вижу, как тебе неловко, как ты избегаешь меня. Как будто мое присутствие оскверняет твой дом, твой мир, но я не понимаю почему.

Он слушал, не двигаясь, и выражение его лица медленно менялось от обиды к чему-то более сложному и растерянному.

– Ты думаешь, что я… – он начал и запнулся, подбирая слова. – Ты думаешь, я хочу, чтобы ты ушла?

– А разве нет? – голос мой снова дрогнул.

Тэйт закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями, с силами. Когда он снова открыл их, в них была лишь усталость и та самая, знакомая уже боль.

– Нет, – его голос был тихим, но твердым. – Пойдем домой, Алекса. Ты вся дрожишь.

Его слова прозвучали не как приказ, а как тихая и спокойная просьба. И часть меня, измотанная страхом и холодом, отчаянно захотела последовать за этим спокойствием, позволить ему вести себя. Но я покачала головой, борясь с этим инстинктом.

– Нет. Я подожду Эби. Она скоро должна вернуться.

Тэйт вздохнул, и его дыхание превратилось в белое облако в ледяном воздухе. Он посмотрел на меня с такой жалостью, что мне стало еще больнее.

– Эбигейл уехала, Алекса. Я видел их днем – она, Лиза и Шерил. Они собирались к её родителям в соседний город. Они не вернутся сегодня.

Его слова обрушились на меня с новой силой. Последний призрачный шанс на спасение рассыпался в прах. Теперь я действительно была в тупике.

Тэйт наблюдал за мной, и его собственное напряжение, казалось, начало таять под тяжестью моего горя. Он провел рукой по лицу, сметая иней с ресниц.

– Пожалуйста, – сказал он мягко, и это слово прозвучало как мольба. – Пойдем домой. Ты замерзла. Меньше всего я хочу, чтобы ты из-за меня заболела. А об остальном мы поговорим позже, сначала нужно согреть тебя.

Я не сказала ни слова, лишь кивнула, сдаваясь, потому что идти мне было больше некуда. И потому что я надеялась, что наша недосказанность в дальнейшем решится. Мороз и правда был таким лютым, что я снова перестала чувствовать пальцы рук, а ноги начали трястись. Сначала Тэйт просто шел рядом, но через несколько шагов его рука осторожно коснулась ремня моего рюкзака, который я то и дело поправляла на плече.

– Позволь, – тихо сказал он, и я безропотно позволила ему снять его с моих плеч.

Мы шли молча всю дорогу. Не знаю, мы молчали потому, что он видел не самое приятное зрелище в своей жизни, или потому что у нас действительно не было общих тем для разговора. Каждый думал о своем, и, судя по напряженному профилю, на который я украдкой смотрела, мысли Тэйта были далеко не радужными. Я могла бы спросить о чем-нибудь из вежливости, чтобы разрядить обстановку, но мне казалось, я не имела права лезть в его голову. Возможно, он думал так же: любой другой на его месте уже расспрашивал бы о случившемся, но не Тэйт. Он не задал ни единого вопроса, ведя себя так, словно ничего и не произошло, словно мы просто случайно встретились у магазина. А может, ему просто было все равно.

Когда мы вошли в прихожую его дома, Марта подняла на нас встревоженный взгляд и тут же вскрикнула, увидев мое состояние.

– Господи, дитя мое! Да ты вся синяя! – запричитала она, тут же бросившись ко мне. Ее теплые руки принялись помогать мне стягивать промерзшую куртку, движения были быстрыми и полными беспокойства. – Тэйт, что случилось? Где ты ее нашел?

Тэйт молча поставил мой рюкзак у двери. Его лицо было невозмутимым.

– В универмаге, – коротко ответил он. – Пожалуйста, позаботься о ней. Я должен вернуться в церковь к отцу.

Он мельком взглянул на меня, и на его губах на мгновение дрогнуло что-то, напоминающее попытку улыбки, но получилась скорее гримаса сдержанной вежливости. Прежде чем я успела что-то сказать, он уже развернулся и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Марта, цокая языком, повела меня на кухню, усадила за стол и тут же принялась хлопотать у плиты, доставая какие-то травки и чашки.

– Как же ты могла быть такой беспечной, Алекса? – ее голос звучал не с упреком, а с материнской тревогой. – На улице лютый мороз, а ты одна бродишь по городу! Можно же было подождать здесь.

Я сидела, сжимая в ладонях теплую кружку, которую она мне вручила, и слушала ее мягкую, но настойчивую отчитку. И вдруг меня пронзила острая, горькая мысль: моя родная мать никогда бы так не забеспокоилась. Ей было бы плевать, замерзла ли я, заболела ли, брожу ли одна по ночным улицам. Её волновали лишь собственные демоны, а я была только фоном для драм. А здесь, в этом чужом доме, почти незнакомая женщина переживала обо мне больше, чем та, что родила. От этой мысли в горле встал ком, и я потупила взгляд, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

– Извините, – тихо проговорила я, глядя на травянистую жидкость в кружке. – Я доставляю вам столько хлопот.

Марта лишь взмахнула рукой, отмахиваясь от моих извинений.

– Какие хлопоты, милая? Сиди, грейся. Сейчас я тебе в тазик горячей водички налью, ноги хорошенько попарим. Столько времени на морозе провела – это же верная простуда.

Она не слушала возражений, и поэтому вскоре я уже сидела, опустив ноги в таз с обжигающе горячей водой, в которую Марта щедро капнула чего-то хвойного и добавила горсть сушеных трав. Пряный, смолистый аромат поднимался вместе с паром, наполняя кухню. Он пах лесом, здоровьем и каким-то незнакомым мне, но таким прочным уютом. От этого запаха и обжигающего тепла по телу разливалось блаженное, дремотное тепло, заставляя забыться, хоть и ненадолго.

Мы просидели с ней на кухне еще несколько часов. Марта болтала о разном – о соседях, о планах на сад весной, о новых рецептах, – и я лишь кивала, чувствуя, как стресс начинает медленно отпускать. Но глубоко внутри все ныло – и тело, и душа.

Ближе к вечеру, когда за окном начало темнеть, а до возвращения Илайи и Тэйта оставалось немного, силы окончательно оставили меня.

– Марта, вы не против, если я пойду прилягу? – спросила я, чувствуя, как веки наливаются свинцом.

– Конечно, деточка, конечно! Иди, отдохни.

Я побрела в комнату, едва волоча за собой усталость. Прикрыв дверь, рухнула на кровать – и меня захлестнуло. Горячее, липкое дыхание Шона. Его шершавые, чужие губы на коже. Горький привкус табака и чего-то отвратительного, грязного. Теперь и я себя тоже чувствовала грязной. Его прикосновения будто пропитали меня насквозь, оставили невидимые, липкие следы, от которых хотелось избавиться любым способом: выскоблить кожу, вымыться с мылом, стереть это ощущение, этот запах, который, казалось, все еще витал вокруг.

Я резко поднялась с кровати, срывая с себя одежду. Взяв свою скромную пижаму, я почти бегом направилась в ванную, запирая за собой дверь на ключ – инстинктивный жест, рожденный страхом, что кто-то может войти.

Под струями почти обжигающе горячей воды я стояла долго, закрыв глаза. Затем взяла мыло и начала тереть. Руки, запястья, где остались следы его пальцев, шею, щеки и особенно губы. Их я терла с таким ожесточением, что кожа загорелась и заныла, но ощущение этой грязи, этого насильственного прикосновения, не исчезало. Оно было не снаружи, а внутри, въелось в саму память. Я терла и терла, пока тело не стало красным и чувствительным, а после вернулась в свою комнату и упала на кровать, натянув одеяло до подбородка.