Однажды ты раскаешься

«Зачем?» – пронеслось в голове с бессильной яростью. Зачем ему понадобилась эта безделушка? Я представила его грязные пальцы, сжимающие тонкое серебро, и меня затрясло от ненависти. Я готова была броситься на него прямо здесь и сейчас, будь он рядом, вцепиться ногтями в лицо, выцарапать глаза – лишь бы вернуть крошечный кусочек металла, который минуту назад ничего для меня не значил. Это моё, а он просто взял и украл мою вещь. Не деньги, не технику, а эту маленькую, никому не нужную вещицу. Как будто хотел забрать последнее, что связывало меня с чем-то светлым.

Я сглотнула ком обиды, резко отвернулась и направилась к выходу, где ждал пастор. Моё бегство из этого дома теперь отягощала ещё одна рана – крошечная, но невыносимо болезненная. Жаль было не украшение. Жаль было то, что оно символизировало. И то, что я осознала его ценность слишком поздно.

Глава 14

Я шла за пастором по заснеженному узкому тротуару, не видя ничего, кроме его спины, и то и дело поправляя лямку рюкзака, которая сползала, словно хотела выскользнуть и убежать так же сильно, как и я. Вот уж не думала, что по приезду сюда не просто каким-то образом окажусь в доме пастора по каким-то делам или вопросам, а с вещами войду в его дом и останусь там ночевать не на одну ночь. Ирония судьбы была настолько горькой и явной, что мне захотелось остановиться и закричать. Или рассмеяться. Я уже не понимала, что уместнее.

Дом пастора я, конечно, знала и видела, ведь весь наш городок можно было обойти за полчаса, и его невозможно было не заметить. Он стоял на соседней улице, неброский, но основательный. Двухэтажный, выкрашенный в скромный бежевый цвет, с тёмно-зелёной крышей и аккуратным крыльцом. Этот дом выглядел как жилище добропорядочного, но небогатого человека – никакого пафоса, только уют и спокойствие. И то самое витражное окно – не на фасаде, а сбоку, на втором этаже, вероятно, в какой-то из комнат или даже на лестничной площадке. Небольшое, полуовальное, собранное из разноцветных стёкол в необычный узор, напоминающий то ли цветок, то ли солнце. В солнечные дни оно, наверное, отбрасывало на пол яркие и красивые блики. Именно в этот дом мне теперь предстояло войти. Стать незваным гостем и нарушителем спокойствия для этих людей. Особенно для Тэйта.

Пастор шёл впереди, его спина была прямой, а шаг – размеренным. Тишина между нами стояла с того самого момента, как мы покинули мой участок. Нужно было её чем-то заполнить, сказать хоть что-то, помимо бесконечных «спасибо», которые я уже произнесла. Абсурдная мысль попала в мою голову и даже вызвала усмешку.

Мы уже почти подошли к калитке его дома, когда я, набравшись духу, проговорила, стараясь, чтобы голос звучал хоть чуточку легче:

– Знаете, я очень вам благодарна, но даже имени вашего не знаю… это как-то… не по-божески, что ли… – я попыталась вставить в голос шутливую нотку, но получилось сдавленно и неестественно.

Пастор обернулся и на мгновение улыбнулся – тепло и по-отечески.

– Вовсе нет. Это по-человечески. Меня зовут Илайя. Илайя Колфилд. – он отворил калитку, пропуская меня вперёд. – А это наш дом. Проходи, Алекса. Теперь это и твой дом на ближайшие дни.

Ступив на участок, каждый мой шаг давался мне тяжело, и по мере приближения к дому я всё отчаяннее хотела повернуться и, сказав, что всё это ошибка, убежать к Эби, согласная на сон на коврике в прихожей. Но ощущение и чувство того, что позади стоит человек, который, кажется, видел меня насквозь, не давали мне это сделать. Поэтому, ступив на крыльцо, я принялась переминаться с ноги на ногу, ожидая, когда пастор первый зайдет в дом, а затем пригласит меня.

Илайя не заставил себя ждать. Он достал ключи, вставил один из них в замочную скважину, с мягким щелчком толкнул дверь.

– Проходи, – сказал он, отступая в сторону и пропуская меня вперед.

В нос сразу же ударил теплый, уютный запах – чего-то сладкого, пекущегося. Я сделала робкий шаг внутрь, чувствуя себя незваным призраком в этом святилище спокойствия. И в этот момент сверху раздался голос, от которого у меня похолодела спина:

– Отец, ты забыл что-то?

Затем – быстрые, легкие шаги по ступенькам. Я застыла, не в силах пошевелиться, подняв взгляд на лестницу. И тут появился он.

Не в строгой рубашке или традиционной церковной одежде, а в обычном черном трико и простой белой футболке, которая подчеркивала его худощавую фигуру. Его рыжие волосы были взъерошены, словно он только что проснулся или провел рукой по ним в задумчивости, на его лице застыло оживленное, почти беззаботное выражение. Но когда его взгляд упал на меня, оно сразу же сменилось на абсолютное изумление. Тэйт замер на последней ступеньке, его рука сжала перила, а зеленые широко распахнутые глаза смотрели на меня с немым вопросом, в котором читались и шок, и легкая паника.

Воздух в прихожей словно наэлектризовался. Илайя, казалось, не заметил напряженной тишины. Он спокойно закрыл дверь и, снимая пальто, произнес своим ровным, глубоким голосом:

– Тэйт, ты как раз вовремя. У Алексы случилась небольшая беда. Кто-то разбил окна в ее доме, ей некуда сейчас идти, поэтому она поживет у нас, пока их не починят.

Лицо Тэйта стало совершенно бесстрастным, каменным. Только легкое подёргивание мышцы в щеке выдавало бурю внутри. Он медленно перевел взгляд с меня на отца, но ничего не сказал.

В этот момент из глубины первого этажа, из-за угла, появилась женщина. Невысокая, круглолицая, с седыми волосами, убранными в аккуратный пучок. На ней был клетчатый фартук, и она об него вытирала испачканные в муке руки. Увидев меня, женщина мягко улыбнулась, отчего ее добрые, лучистые глаза прищурились.

– Илайя, дорогой, у нас гостья?

– Марта, – обратился к ней пастор, и в его голосе впервые прозвучали нежные нотки. – Это Алекса. Помнишь, я рассказывал? Ей нужна наша помощь.

Затем он повернулся ко мне.

– Алекса, это моя жена, Марта. Держит на себе весь дом и нас, двух бестолковых мужчин.

Марта подошла ближе, ее взгляд был полон неподдельного участия.

– Ах, девочка моя, – протянула она, а затем аккуратно, чтобы не запачкать меня мукой, обняла. – Ещё раз прими мои соболезнования.

Я молча кивнула, не встречаясь с ней взглядом, опустив глаза на уровень ее шеи и замечая небольшой гладкий золотой крестик, который словно смотрел на меня, безмолвно и оценивающе.

Единственной мыслью, не выходившей у меня из головы последние несколько минут, был вопрос: как я вообще здесь оказалась?

Марта, тем временем, с грустной, но доброй улыбкой продолжила:

– У нас есть свободная комната внизу, оставайся сколько нужно. Здесь ты в безопасности.

Я стояла, чувствуя, как горит лицо под пристальным, ничего не выражающим взглядом Тэйта и теплым, материнским – Марты. Я была между молотом и наковальней. Между ледяным молчанием сына и теплым, безоговорочным принятием его родителей. И это противостояние было несоизмеримо сильнее, чем все разбитые стёкла.

– Проходи, не стой на пороге, ты и так, наверное, замерзла, – мягко сказала Марта и, кивнув мужу, направилась обратно на кухню.

Илайя же повернулся к сыну.

– Тэйт! – он посмотрел на него, и тот наконец словно очнулся. – Проводи нашу гостью в свободную комнату, покажи ей там все, а затем одевайся, нужно забить окна, чтобы никто ничего не украл, а после мне нужна твоя помощь в церкви, – произнес он не в приказе, а с мягкой просьбой, и, кивнув мне, последовал за женой.

Я осталась стоять на месте, наблюдая, как на лице парня словно в калейдоскопе сменяются эмоции, искажая привычные черты. Было видно, что он не знает, как себя вести и как со мной заговорить. Сделав над собой усилие, он надел маску легкой, почти благодатной улыбки, спустился с последней ступеньки и подошел ко мне.

– Здравствуй, Алекса, – произнес он как можно теплее, даже не подозревая, что хоть губы и дарят мне подобие приветствия, в его глазах скрывается то самое, что он не сможет спрятать. То самое, что было видно с первой секунды, как наши взгляды встретились. Ему было неприятно меня видеть. Больно и тягостно. И я не понимала почему.

– Пойдем, я покажу тебе комнату, – его голос звучал ровно, но безжизненно, как заученная молитва.

Я покорно поплелась за ним через прихожую. Он остановился у двери справа от лестницы – это была моя комната на ближайшие несколько дней, зажатая между лестничным пролётом и кухней. Толкнув створку, он зашел в неё. В маленькую комнатку, которая явно долгое время служила не по назначению.

Пахло пылью и одиночеством. У стены стояла узкая деревянная кровать с потертым покрывалом. Напротив – скромный шкаф с глухой дверцей. Но больше всего внимание привлекал письменный стол у окна: он был буквально завален хламом. Сломанный настольный светильник, стопки старых газет, коробки с какими-то гвоздями, несколько потрепанных книг в клеенчатых переплетах. Хоть это и было похоже на склад ненужных вещей, нежели на комнату, но даже здесь было намного теплее и уютнее, чем в собственном доме.

Тэйт, увидев это, сжал губы, а его плечи напряглись. Неловкость стала почти осязаемой, словно в комнате появился третий, незримый человек.

– Сейчас… я всё уберу… – пробормотал он, нервно шагнув к столу и принялся спешно сгребать вещи в кучу, освобождая хоть какое-то пространство. Его движения были резкими, скомканными. Он старался не смотреть на меня, сосредоточившись на бесполезном наведении порядка в этом хаосе, лишь бы избежать разговора.

Я стояла на пороге, сжимая лямку своего рюкзака, и чувствовала, как стыд и вина разъедают меня изнутри.

– Мне жаль, – тихо вырвалось у меня.

Он застыл с пыльной стопкой газет в руках и медленно повернулся ко мне. Его лицо было вопросительным.

– Правда жаль, – продолжила я, – что доставляю тебе неудобство – вот так вот врываясь в твой дом.

Тэйт опустил глаза, положил газеты обратно на стол и тяжело вздохнул. Когда он снова поднял на меня взгляд, в его зеленых глазах не было ни гнева, ни тепла. Лишь усталое, отстраненное принятие.

– Не извиняйся, – его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. – Значит, так угодно Богу.

Он произнес это не как утешение, а как констатацию неоспоримого, но безрадостного факта. Это был долг. Обязанность. Но не желание.

– Комната твоя, – он мотнул головой в сторону кровати. – Туалет и ванная – чуть правее. Если что, мама на кухне.

И, не сказав больше ни слова, он боком прошел мимо меня в коридор, оставив одну посреди комнаты, которая пахла забвением, с горечью его слов в ушах и тяжелым осознанием: я была для него не гостьей, а испытанием, посланным свыше.

Закрыв за собой дверь, я с силой рухнула на кровать, отчего пружины жалобно взвизгнули. Я сидела, уставившись в противоположную стену, и чувствовала себя ребенком, который прячется в своей комнате, пока в гостиной родители сидят с гостями. Сквозь тонкие стены доносился приглушенный гул голосов – Илайи и Марты на кухне. Их тихий, спокойный быт был мне чужероден, он давил своим благополучием.

Я понимала, что не смогу постоянно отсиживаться здесь, как мышь в норке. Было невыносимо неудобно вот так, сломя голову, ворваться в чужую жизнь и бесплатно пользоваться их гостеприимством, ничего не предлагая взамен. Поэтому, глубоко вздохнув, я открыла дверь и вышла в коридор, надеясь, что смогу быть чем-то полезна.

Дом внутри был таким же, каким казался снаружи – скромным, но ухоженным. Стены были окрашены в теплый песочный цвет, на блестящем, чисто вымытом полу лежал простой ковер в полоску. Воздух пах не только выпечкой, но и какими-то сушеными травами. Здесь не было ничего лишнего, каждая вещь знала свое место, создавая ощущение небогатого, но незыблемого порядка. Это был дом, где жила вера – не показная и громкая, а тихая, повседневная, встроенная в саму суть жизни.

Я медленно прошла по коридору, следуя за ароматом свежего теста и ягод, и остановилась в дверях кухни.

Марта сидела за большим, стоящим в центре кухни деревянным столом, засыпанным мукой. Перед ней лежало блюдо, уже уставленное ровными рядами пирожков, а ее ловкие, привыкшие к работе руки лепили новые, проворно защипывая края. Она что-то тихо напевала себе под нос.

Сделав еще один шаг, я прочистила горло.

– Вам помочь? – спросила я, зная, что мой опыт работы с тестом ограничивался попытками разморозить готовое слоеное из супермаркета.

Марта подняла на меня взгляд, и ее лицо озарилось той же тёплой, безотказной улыбкой.

– Ах, деточка, не стоит пачкать руки. Я почти закончила.

– Пожалуйста, – настаивала я, чувствуя, как краснею. – Мне неловко сидеть без дела.

Она внимательно посмотрела на меня, и ее взгляд смягчился, словно она прочитала во мне все – и стыд, и отчаяние, и потребность быть полезной.

– Ну, если ты настаиваешь… – она кивнула на свободный стул рядом с собой. – Садись. Можешь помочь мне лепить. Видишь, как я делаю? Главное – хорошо защипнуть края, чтобы начинка не вытекла.

Я осторожно села, чувствуя, как мука тут же покрывает мои джинсы. Взяла в руки круглую лепешку теста, мягкую и податливую, и попыталась повторить ее плавные, уверенные движения. Мои пирожки получались кривыми и неказистыми рядом с ее аккуратными, будто нарисованными, солнышками.

– Ничего, с первого раза у всех так выходит, – успокоила она меня, словно угадав мои мысли. И после небольшой паузы мягко спросила: – Как ты себя чувствуешь? Сильно испугалась?

Ее вопрос был не праздным любопытством, а искренним участием. И в этой простой, наполненной мукой и теплом кухне, под ее добрым взглядом, я впервые за этот день почувствовала, что лед внутри меня понемногу начинает таять.

Я сосредоточилась на своем уродливом пирожке, стараясь тщательнее защипнуть края.

– Не то чтобы испугалась… – начала я медленно, подбирая слова. – Это было больше похоже на бессилие. Понимаете, когда ты что-то отвоевал, потратил силы, нервы, поставил новую дверь, чтобы чувствовать себя в безопасности, а тебе просто напоминают, что ты ничего не контролируешь.

Я положила готовый пирожок на противень, и он неуклюже перекатился на бок.

– А еще стыдно вот так вот врываться к вам со своими проблемами.

Марта покачала головой, ее руки не прекращали лепить.

– Стыдиться помощи – вот что глупо, милая. Мы все в какие-то моменты нуждаемся в поддержке. Даже Илайя, – она понизила голос, словно делясь секретом. – Бывают дни, когда он возвращается из церкви молчаливый и уставший до глубины души. И я просто ставлю перед ним чашку горячего чая. Это моя маленькая помощь. А сегодня моя помощь – это дать тебе крышу над головой и накормить, а твоя помощь, – она кивнула на мой кривой пирожок, – это скрасить мне этот обыденный процесс. Видишь, как все просто?

Её слова прозвучали настолько естественно и без пафоса, что мне на мгновение стало легче.

– Вы всегда всё так принимаете? Как данность? – не удержалась я.

Марта задумалась, смахивая тыльной стороной ладони прядь волос со лба.

– Не всегда. Молодость – она вся из бунта и сомнений. Но с годами понимаешь, что некоторые вещи действительно посланы свыше. Не для наказания, а для чего-то другого. Может, для того, чтобы ты встретила нужного человека. Или научилась чему-то. Или просто отдохнула, – она посмотрела на меня, и в ее глазах читалась бездонная мудрость. – Позволь себе просто побыть здесь, Алекса. Не гостьей, не должницей. Просто человеком, который зашел перевести дух.

Она протянула мне еще один кружок теста.

– Вот, попробуй еще. Главное – не спешить. С тестом, как и в жизни, спешка только мешает.

Я взяла новый комок, и на этот раз мои движения были чуть более уверенными. Мы молча лепили еще несколько минут, и это молчание было удивительно комфортным. Оно не давило, а, наоборот, лечило. И в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи и мягким шлепком теста о стол, я впервые за долгое время почувствовала не призрачное спокойствие бегства, а что-то похожее на настоящий, теплый, хрупкий мир.

Глава 15

Время пролетело с той неуловимой скоростью, которая свойственна лишь редким, по-настоящему мирным моментам. Сама от себя не ожидая, я провела почти весь день бок о бок с Мартой. Мы не только слепили целую гору пирожков, но и приготовили сытную запеканку, пили чай с вишневым вареньем, а после, воодушевленная тихой энергией напарницы, я попросила помочь мне разобрать тот самый стол в моей комнате. Теперь вместо пыльного хлама на нем покоился мой ноутбук, а несколько книг, любезно одолженных Мартой из домашней библиотеки, лежали рядом, обещая отвлечь мысли.

Это чувство было до боли знакомым, словно мне снова четырнадцать, и моя мать – та, заботливая версия, что существовала лишь в моих мечтах, – учит меня своим семейным рецептам, непринужденно болтая со мной на кухне. Марта оказалась удивительной женщиной: не просто доброй, но рассудительной и проницательной. С ней хотелось говорить бесконечно, и в её присутствии мои собственные раны, казалось, понемногу затягивались.

Но ближе к шести уже сформировавшийся уклад дня дал маленькую трещину. Входная дверь отворилась, пропуская внутрь поток холодного вечернего воздуха и мужские голоса Илайи и Тэйта.

В тот момент я была в своей комнате. Привычное тепло и непринужденность мгновенно испарились, уступив место знакомому напряжению перед предстоящим ужином, на котором нам всем предстояло оказаться рядом друг с другом на кухне. Я нервно пригладила ладонями волосы и затянула их в низкий, строгий хвост, чтобы они не мешали и не выдали моего смятения. На мне снова было то самое темно-синее платье матери – щит, за которым я пыталась спрятать свою настоящую, неуместную здесь сущность.

Со стороны мы, наверное, выглядели бы как образцовая семья: отец-пастор, мать-хозяйка, двое детей. Вот только Тэйт не был моим братом. А я не была, как они, набожной, не искала в каждом жесте, поступке или случайности божественного провидения. Я была хаосом, ворвавшимся в их упорядоченный мир. Хаосом, который они по своему долгу и доброте душевной пытались усмирить под сенью своей крыши.

– Милая, выходи к нам ужинать! – донесся с кухни певучий голос Марты.

Я сделала глубокий вдох, в последний раз разгладила ладонями воображаемые складки на платье и, выдохнув вместе с воздухом остатки решимости, вышла из комнаты.

Кухня встретила меня теплом и аппетитными запахами. Илайя уже сидел во главе стола, сняв сутану и оставшись в простой темной рубашке. Его взгляд скользнул по мне, задержался на платье на мгновение, а затем он удовлетворенно кивнул – жест, в котором читалось молчаливое одобрение и моего вида, и того, что я сделала над собой усилие, чтобы вписаться. Он устало улыбнулся мне, кивком приглашая занять место. Тэйт стоял у раковины, мыл руки. Когда я зашла на кухню, он обернулся на шум, и наши взгляды встретились на секунду – ровно настолько, чтобы я успела поймать в нем все ту же смесь сдержанности и неловкости, прежде чем он отвел глаза.

– Садись, Алекса, – сказал Илайя, указывая на стул слева от себя. – Марта решила сегодня нас побаловать. А ты, я слышал, внесла свой вклад.

Я молча кивнула, опускаясь на стул. Стол ломился от еды: дымящаяся запеканка, тарелка с румяными пирожками, салат. Идиллическая картина, в которой я чувствовала себя актрисой, играющей не свою роль.

Марта поставила на стол большую кастрюлю с супом и уселась напротив мужа.

– Ну, что ж, – начала Илайя, и все автоматически склонили головы для молитвы. Я последовала их примеру, уставившись на узор на скатерти, чувствуя, как горит лицо.

– Господи, благослови эту пищу, которую мы сейчас примем, и руки, что ее приготовили. А также благослови нас и нашего гостя. Аминь.

– Аминь, – тихо прозвучало хором.

Сидящий напротив меня Тэйт взял свою тарелку и принялся накладывать еду, тщательно избегая моего взгляда. Тишина за столом, прежде уютная с Мартой, теперь стала густой и тягучей, как кисель. Она бы так и тянулась, пока её первым не прервал Илайя. Он отпил глоток воды и, поставив стакан на место, перевел взгляд с Марты на меня.

– Ну, рассказывайте, как прошел ваш день? – спросил он. – Пока мы с Тэйтом старые балки в церкви укрепляли, вы тут, я вижу, не скучали.

Марта сразу же оживилась, её лицо озарила тёплая, гордая улыбка.

– О, у нас был замечательный день! – воскликнула она, словно только и ждала этого вопроса. – Ты не поверишь, какой помощницей оказалась Алекса. Половину пирожков приготовила она – и, между прочим, к концу они у неё получались ничуть не хуже моих! И запеканку она тоже помогала мне готовить.

Она повернулась ко мне, и её взгляд был полон неподдельного одобрения.

– Способная ты у меня ученица, схватываешь все на лету. И руки золотые, видно сразу.

Я почувствовала, как по щекам разливается краска. Эта простая, искренняя похвала грела сильнее, чем любая лесть в моей «прошлой» жизни. Я потупила взгляд, смущенно ковыряя вилкой запеканку.

– Это все Марта. Она терпеливо объясняла.

– Скромничать не нужно, – мягко, но твердо возразил Илайя. Его губы тронула легкая, одобрительная улыбка. – Хорошо, когда в доме есть умелые руки. И не только для готовки. Привести в порядок чужой хаос – это тоже дар.

Донесся тихий, едва слышный стук, когда Тэйт поставил свой стакан. Он не сказал ни слова, его взгляд был прикован к его собственной тарелке, но я поймала легкое движение его брови – едва заметное, но выразительное. Было ли это удивление? Недоверие? Или просто попытка абстрагироваться от разговора, в котором он не хотел участвовать?

Неожиданно тишину на кухне прорезал настойчивый звонок в дверь. Марта встрепенулась, с виноватым видом посмотрев на чайник.

– Ах, это, наверное, миссис Хопкинс! – воскликнула она, поспешно вставая. – Она обещала занести мне рецепт своего клюквенного пирога, а я совсем забыла, что она зайдёт, и чайник даже не включила.

Она начала подниматься с места, но я была быстрее.

– Я всё сделаю, – сказала я, чувствуя внезапное облегчение от возможности сделать что-то простое и полезное.

Марта бросила на меня благодарный взгляд и вышла в прихожую. Илайя, наблюдавший за этой суетой, снова уважительно кивнул мне, а затем взгляд его пробежал между мной и его сыном, застывшим над своей тарелкой. Пастор, видимо, счёл, что наступил подходящий момент, чтобы хоть как-то растопить лёд между нами.

– Знаете, – начал Илайя задумчиво, обращаясь ко мне, но явно включая в разговор и Тэйта, – я всё думаю, как такое возможно. Вы жили на соседних улицах одного небольшого города. Учились в одной школе, пусть и с разницей в пару лет. Но Тэйт, – он повернулся к сыну, – ты, кажется, никогда и не упоминал об Алексе. Неужели ваши пути совсем не пересекались?

Тэйт медленно поднял голову, но, не глядя ни на отца, ни на меня, уставился куда-то в пространство между нами.

– Я помню Алексу, – произнёс он тихо, и его голос прозвучал неожиданно хрипло. Он сгладил комок в горле, и его пальцы непроизвольно сжали край стола. – Мы просто не общались. В школе все ходили компаниями. У каждого был свой круг.

– Жаль, – искренне заметил Илайя, качая головой. – Мир тесен, а люди умудряются строить в нём такие высокие заборы.

– Отец, если моя помощь не нужна, я пойду к себе почитаю, – произнёс Тэйт с твёрдой, почти резкой намеренностью уйти, нарушив мягкую интонацию отца. В его позе читалось напряжение, которое ему уже было сложно скрывать.

– Иди, сын мой, – тихо кивнул Илайя, и в его глазах мелькнула тень озадаченной грусти.

В этот момент, словно поставив точку в их диалоге, щелкнул электрический чайник, возвестив, что вода вскипела. Тэйт поднялся так стремительно, что стул скрипнул, протестуя. Он не смотрел ни на кого, и его уход был таким же безмолвным и окончательным, как захлопнувшаяся дверь.

Лицо Илайи стало задумчивым. Я понимала, что он хочет спросить, в чём дело, ведь поведение Тэйта было откровенно неестественным, слишком резким и, видимо, не соответствующим его обычной, сдержанной манере. Но я не была готова к этому разговору, а даже если бы и была, то сама не знала, что с ним происходит.

Я молча встала, подошла к столу и, стараясь, чтобы руки не дрожали, заварила чай. Поставив перед пастором полную, ароматную кружку, я тихо сказала:

– Если вы позволите, я тоже пойду к себе.

Он тяжело, но с пониманием выдохнул.

– Конечно, дитя моё, отдыхай. И спасибо за ужин, – он попытался улыбнуться, но в его улыбке было больше заботы, чем радости.

Я ответила ему кивком, слишком быстрым и нервным, и поспешила скрыться за дверью своей комнаты, как преступник, бегущий с места преступления. Когда та закрылась, я во второй раз за этот вечер с тяжестью рухнула на кровать и выдохнула, выпуская из лёгких весь воздух, словно пытаясь выдохнуть вместе с ним и гнетущее чувство чужеродности. Я была здесь лишней. И если даже один человек под этой крышей реагировал на моё присутствие так, словно я была источником физической боли, значит, мне здесь не были рады по-настоящему.