Однажды ты раскаешься

– Мама, это же…– Лиза, справившись с огромной коробкой, с торжеством подняла над головой блестящую портативную колонку. Её глаза сияли ярче гирлянд на ёлке. – Теперь у меня будет своя музыка! Настоящая, громкая!

– Осторожно, рыбка, не урони! – засмеялась Эби, но в её смехе я уловила лёгкую нотку грусти. Она посмотрела на меня, пока Лиза возилась с кнопками и её телефоном, пытаясь подключить свою новую игрушку. – Она у нас меломан с пелёнок. Слушает всё подряд и всегда точно попадает в такт, даже в самых сложных ритмах.

Из колонки полились звуки какой-то весёлой детской песенки, и Лиза тут же пустилась в импровизированный танец, отбивая ножками абсолютно точный ритм.

– Лиза, солнышко, оставь свою колонку ненадолго и иди садись за стол! Пора ужинать!

Мы с Эби принялись расставлять на небольшом столике в гостиной всё, что наготовили: салаты в мисках, нарезанное тушеное мясо, тёплые голубцы. Зажгли несколько свечей для атмосферы, хотя главным светом по-прежнему мерцала ёлка. Устроились прямо перед телевизором, где уже шло какое-то новогоднее шоу.

Ужин прошёл в тёплой, немного сонной атмосфере. Лиза, наевшись и утомлённая впечатлениями, начала клевать носом, пристроившись боком к маме. Вино и вкусная еда сделали своё дело: мы с Эби болтали о пустяках, смеялись, и тяжёлые разговоры остались где-то позади.

Без пяти двенадцать я посмотрела на засыпающую Лизу и тихо сказала:

– А у меня для тебя есть ещё один маленький сюрприз.

Девочка мгновенно оживилась, протёрла кулачками глаза.

– Правда? Какой?

Я встала и подошла к своему рюкзаку, достав оттуда заветную пачку с салютами и целую охапку бенгальских огней.

– Чтобы Новый год встретить как положено – нам нужны фейерверки!

Эби захлопала в ладоши, её лицо озарила детская, искренняя радость.

– Боже, Лекси, да ты волшебница! У нас тут лет пять никто салютов не пускал! Лиза, беги одеваться, быстро-быстро! Тёплые штаны и куртка!

Лиза с визгом бросилась в прихожую с колонкой в руках, а Эби крикнула ей вдогонку:

– И только не включай свою детскую музыку! Возьми мой телефон, включи мой плейлист! Он спокойнее, а то твои песенки всех соседей на уши поднимут!

Через пару минут мы уже стояли на пороге. Лиза, похожая на маленького пухлого медвежонка в тёплом комбинезоне, установила колонку на крыльце. Из неё полилась тихая, мелодичная песня группы Say Lou Lou – Beloved, что создавало удивительно тёплую и лиричную атмосферу.

– Готовы? – спросила я, протягивая Лизе бенгальский огонь, а та энергично мне закивала.

Я подхватила несколько самых крупных фейерверков и, выйдя за невысокий забор, аккуратно расставила их в сугробах, как свечи на праздничном торте. Зажигая фитили, я поймала себя на мысли, что делаю это с какой-то почти ритуальной серьёзностью, будто зажигаю огни не только в небе, но и в самой себе.

Пока я возилась, Эби и Лиза уже подожгли свои бенгальские огни. В их руках вспыхнули ослепительные, искрящиеся звёзды, отбрасывая на снег длинные, пляшущие тени. Лиза заворожённо смотрела на потоки искр, стекающие с стальной проволоки, а на лице Эби сияла улыбка, которой я не видела всё это время – беззаботная, по-настоящему счастливая.

Раздался резкий, шипящий звук, и первые три снаряда с воем устремились в чёрное бархатное небо. На мгновение воцарилась тишина, будто мир затаил дыхание. А затем небо взорвалось.

Огненные шары малинового, изумрудного и сапфирового пламени распустились гигантскими хризантемами, осыпая землю дождём из золотой пыли. Вслед за ними взлетели новые, рассыпаясь тысячами мерцающих ивовых ветвей, которые медленно гасли, уступая место новым вспышкам. Каждый взрыв был громовым ударом, от которого содрогалась грудь, но это была благодатная, очищающая гроза.

– Ура-а-а! С Новым годом! – завопила Лиза, и, схватив за руки меня и Эби, принялась вести хоровод во дворе, размахивая своим бенгальским огнём.

– С новым счастьем! – подхватила Эби, её голос звенел в морозном воздухе.

– Пусть сбудутся все мечты! – выдохнула я, чувствуя, как снежный холод щиплет щёки, но сердце распирает тёплая волна радости.

И в этот миг всё замедлилось.

Мы, смеясь, подхватили её безумный хоровод. Холод, тяжёлые разговоры, все тревоги – всё это растворилось в морозном воздухе, сожжённое ослепительным пламенем и искренним, детским восторгом.

В этот миг царила абсолютная гармония. Три фигуры, кружащиеся в свете фейерверков и бенгальских огней на фоне заснеженного дома. А над всем этим, смешиваясь с треском салютов, лилась пленительная, меланхоличная мелодия Say Lou Lou, её эфирный вокал и гипнотический бит создавали почти нереальную атмосферу. Это был миг чистого, ничем не омрачённого счастья – хрупкий, как снежинка, и ослепительный, как взрыв звезды. Казалось, само время остановилось, чтобы подарить нам эту совершенную, сияющую секунду между прошлым и будущим.

***

Стоя лицом к церкви, я смотрел, как её тёмный силуэт возвышается в ночи. Сюда я пришёл за утешением, за тишиной, за напоминанием о своём пути.

Но покоя не находилось.

С конца улицы, от дома Эбигейл, донеслась громкая, но плавная музыка. И смех. Детский, радостный, и… её. Тот самый, редкий и настоящий, который я слышал лишь пару раз и который узнал бы из тысячи. Он громко и чётко выделялся на фоне ночной тишины. Она была там. И одним лишь своим присутствием нарушала привычный порядок вещей, внося в спящий воздух городка непривычную вибрацию жизни.

Я медленно повернулся, подчиняясь необъяснимому импульсу, и пошёл к железным кованым воротам, что отделяли церковный двор от улицы, но не открыл их, а лишь коснулся руками прутьев. Металл был леденящим под пальцами.

И стоял так, застывший между двух миров, думая о ней.

Она сама того не понимая, привезла с собой жизнь. Не ту, что коптится здесь веками, пропитанная затхлостью и покорностью, а другую – яркую, дерзкую, дышащую полной грудью. Она вдохнула её в этот мёртвый городок одним лишь своим присутствием, как вдохнула когда-то в мою, выстроенную из молитв и запретов жизнь.

В небе над их домом снова что-то грохнуло, и ночь расцвела. Искры – алые, золотые, сапфировые – рассыпались по чёрному небу самыми прекрасными и самыми болезненными цветами, какие я когда-либо видел. Такие же искры прожигали меня изнутри каждый раз, когда я позволял себе на неё посмотреть.

Я отвернулся от света и шума, прислонился всем телом к ледяным прутьям ворот и снова устремил взгляд на купол церкви, выпуская изо рта пар. Закрыл глаза, но всё равно видел её перед собой – не такую, как сейчас, смеющуюся в свете фейерверков, а ту, что была тогда. В школьной толпе. Когда она, вся в отчаянии, выполнила то, что от неё требовали. В её глазах, полных стыда и ужаса, я увидел себя – не спасителя, а мучителя. И это был единственный раз, когда она действительно обратила хоть какое-то внимание на меня.

И теперь эта девушка вернулась, чтобы снова перевернуть мой мир с ног на голову. Чтобы смеяться под чужую музыку и зажигать огни в небе, которое я привык видеть лишь в молитвенном смирении.

«Алекса… Может быть, и к лучшему, что ты меня забыла…»

Глава 13

Спустя пятнадцать минут после наших хороводов и смеха во дворе под салют, Лиза уже спала в своей комнате, убаюканная впечатлениями и утомлённая праздником. Мы же с Эби остались в гостиной, устроившись на диване в мягком свете гирлянд и потрескивающих догорающих свечей. На столе стояла почти допитая бутылка вина и два наполовину наполненных бокала.

– Вот и ещё один год прошёл, – укутавшись в свой новый плед с оленями выдохнула Эбигейл задумчиво, смотря в одну точку.

– Говоришь так, словно он прошёл не очень хорошо, – ответила я, пригубив ещё вина.

Одноклассница не отреагировала, лишь тяжело вздохнула. Я, набравшись смелости от вина, решила спросить:

– Ты сказала, что хочешь уехать. Разговаривала ли ты с Джоном по поводу переезда? Я имею в виду, что делать здесь молодой семье? Да, родилась Лиза, но теперь она не маленький грудной ребёнок. Вы могли бы все вместе переехать куда-нибудь, где могли бы устроить её в хороший детский сад, а сама бы ты смогла подать заявку на поступление в университет и продолжить учиться.

Ответа я не получила. Вместо этого Эби поднялась, вылила остатки вина в свой бокал и молча ушла на кухню. Через минуту она вернулась с такой же бутылкой, но полной.

– Это наша единственная тема для… ну, не для скандалов, Джон не кричит, – начала она, наливая себе вина почти до краёв. – Но для тяжёлого, холодного молчания, которое может длиться днями.

– Он против переезда?

– Он говорит, что здесь его работа. Что здесь все наши родные и вот так вот бросать и уезжать на новое место глупо. Что в большом городе он будет никем, а здесь он свой, здесь его ценят. – Эби пожала плечами, и в этом жесте была вся её безысходность. – Он говорит: «Мы справляемся. У нас есть всё необходимое». А я смотрю на Лизу и думаю: «Нет, Джон. У неё нет самого главного – счастливого будущего нашей дочери».

Она сделала большой глоток, а затем полностью повернулась ко мне корпусом.

– Ты видела? – она кивнула в сторону портативной колонки. – У Лизы талант. Настоящий. А я просто наблюдаю, как он увядает здесь. В нашем городе, да и в соседних, нет ничего – ни музыкальной школы, ни нормальных педагогов. Ближайшие кружки – за два часа езды, и те просто для галочки.

Она провела рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, будто она несла на плечах все годы их застоя.

– Я иногда смотрю на неё и думаю… у неё могло бы быть интересное и захватывающее будущее. Она могла бы играть на скрипке или фортепиано, или даже танцевать. А вместо этого… – Эби замолчала, давая мне понять всё остальное. Вместо этого – посредственный садик, ужасная школа и та же самая улица, с которой мы когда-то мечтали сбежать.

– А если попробовать поговорить снова? – осторожно предложила я. – Может, привести конкретные примеры? Показать программы школ в том же Балтиморе…

Эби горько усмехнулась.

– Ты думаешь, я не пробовала? Я показывала и рейтинги школ, и расписания кружков. Он просто отмалчивается, а через день приносит Лизе новую игрушку – как бы говоря: «Смотри, как я её люблю, чего тебе ещё надо?»

Я молчала, давая ей выговориться. Это была не жалость к себе – это было горькое сожаление матери, которая видит потенциал своего ребёнка, но бессильна его реализовать.

– Он не понимает, – прошептала Эби, сжимая крепко бокал. – Или не хочет понимать. Для него «нормально» – это крыша над головой и еда на столе. Всё остальное он считает капризами.

Она откинулась на спинку дивана, закрыв глаза.

– Иногда мне кажется, я сойду с ума от этой тихой войны. Каждый день просыпаюсь с мыслью: «А что если мы рискнём? Что ждет меня там в новой жизни? Какой она будет?» Но…он как скала. Неподвижная, надежная, душащая скала. Я его люблю. Я люблю этого упрямого идиота. Но иногда эта любовь чувствуется как самая дорогая тюрьма в мире.

Она тяжело вздохнула, пока я подбирала слова, а затем тихо сказала:

– Вот бы мне быть такой же сильной, как ты. Чтобы собрать вещи и просто уехать…

– Я не сильная, Эби, – покачала головой я. – Я просто быстро бегала. В прямом и переносном смысле.

Атмосфера стала тяжёлой, но вино делало своё дело – я почувствовала, как меня разморило и потянуло в сон.

– Оставайся сегодня здесь, – попросила Эби, поднимаясь и смотря на меня с мольбой в глазах. – Диванчик не роскошный, но спать можно. – она показала рукой на то место, где мы сидели.

– Спасибо, Эбс… – сказала я, помогая убирать посуду со стола.

– Мне бывает одиноко, когда я остаюсь без Джона, – поделилась она, ставя тарелки в раковину. – Подруг здесь почти не осталось – все разъехались. Изредка заезжает его младшая сестра из университета… – Эби улыбнулась. – Но она, конечно, не ты. Мне кажется, ближе тебя у меня никого никогда и не было.

– А мне не кажется, – ответила я. – Я это точно знаю.

Мы обменялись улыбками, но через мгновение её улыбка растаяла, сменившись грустью. Эби опустила глаза, её пальцы нервно провели по краю столешницы.

– Что же я буду делать, когда ты уедешь? – прошептала она так тихо, что слова едва долетели до меня.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Я почувствовала, как снова сжимается горло. Вино больше не помогало.

– Мне здесь нечего делать, Эби, – сказала я мягко, но твёрдо. – Я здесь лишняя. Этот город… он меня душит. Каждый угол, каждое здание напоминает о том, кем я была и от чего бежала, – я посмотрела в окно на тёмную улицу. – Здесь нет ничего и никого для меня.

Эби молча кивнула, понимая каждое слово.

– Как только закончатся праздники, – продолжила я, – найду риелтора, выставлю дом на продажу и вернусь в Айову. Там у меня осталась моя съемная квартира, пусть и не самая лучшая, но в ней намного проще дышать.

– Я понимаю, – выдохнула Эби, и в её голосе была не обида, а горькая покорность. – Просто… жаль. Казалось, ненадолго, но ко мне вернулась часть самой себя, – она смахнула непрошеную слезу. – Но я рада за тебя. Правда. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой.

Мы стояли в тишине кухни, и это молчание было нашим прощанием – преждевременным, но необходимым. Обе знали, что некоторые двери, однажды закрывшись, уже не откроются снова.

На следующее утро я проснулась с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем. Эби, уже бодрая и хлопочущая на кухне, не отпускала меня домой, пока я не проглочу хотя бы яичницу и тост.

Пока она суетилась, готовясь к приезду Шерил, младшей сестры Джона, я чувствовала себя лишней. Вчерашний разговор висел между нами невысказанным грузом. Эти душевные излияния под вино всегда кажутся такими правильными ночью и такими неловкими утром.

– Обязательно приходи, – сказала Эби, завязывая фартук. —Шерил ненадолго, всего на несколько дней.

Я кивнула, натянула куртку и вышла на холодный утренний зимний воздух. Мороз сразу обжёг лицо, но это было кстати – помогло протрезветь и собраться с мыслями.

По дороге домой в голове прокручивался вчерашний вечер. Признания Эби о её запертой жизни и её слова: «Что же я буду делать, когда ты уедешь?»

Чёрт. Я чувствовала, как между нами возникает крепкая дружеская связь. Та самая, из-за которой больно будет уезжать. Я начинала привязываться. А привязанности – это роскошь, которую я не могла себе позволить.

«Как только праздники закончатся, – твёрдо пообещала я себе, ускоряя шаг, – первым же делом найду риелтора. Надо уезжать, пока не стало ещё тяжелее. Пока эти распахнутые двери и искренние улыбки не заставили забыть, почему я сбежала отсюда».

Но они не дадут мне забыть….

Мой дом уже виднелся в конце улицы. Серый, неухоженный, но всё ещё пока мой. Я подняла глаза, чтобы бросить на него привычный взгляд, и вдруг замерла.

Сначала мозг отказался обрабатывать то, что видят глаза. Потребовалась пара секунд, чтобы картинка сложилась воедино.

Два окна на фасаде, выходящие на дорогу, были разбиты. Не просто с трещинами, а именно разбиты. Тёмные дыры зияли на месте стёкол, и из них торчали острые, безобразные осколки, а шторы колыхались на ветру. Место, в котором была поменяна дверь и которое должно было стать для меня безопасным, снова вселяло страх. Сначала дверь, теперь окна. Он решил зайти с другой стороны. На снегу под окнами темнели следы – чьи-то ботинки. Кто-то стоял там. Кто-то намеренно это сделал.

Я замерла на месте, не в силах пошевелиться. Вчерашнее вино, тёплый завтрак, мысли о скором отъезде – всё это разом улетучилось, оставив после себя только леденящий ужас и горькое, знакомое чувство. Чувство, что от своего прошлого не убежишь. Оно всегда найдёт тебя и напомнит о себе вот таким вот – жестоким и безмолвным способом.

И я знала, что только один человек мог сделать это. Шон. Это был его почерк. Грубый, примитивный, рассчитанный на запугивание. Он не оставит меня в покое, как и говорил, и я снова готова была пасть в отчаянье и, забрав свои вещи, если они остались ещё в доме, загрузить всё в свою машину, которая спала в гараже Джона, и уехать отсюда сейчас же.

Но вместо этого я глубоко дышу, стараясь успокоиться, и принимаю самое логичное в тот момент решение. Я просто иду дальше, мимо своего жилища к соседнему дому. Дому миссис Хиггинс. Может, она что-то видела? Или слышала? Без доказательств я не могла даже мысленно обвинить Шона. Без свидетелей я была просто истеричкой, которая сама разбила окна в разгар новогоднего празднования и теперь ищет виноватого.

Я постучала в дверь, чувствуя, как дрожь пробирается сквозь куртку. Та открылась не сразу, лишь с третьего звонка. Сначала щёлкнул замок, потом она приоткрылась на цепочке, и в щели показалось недовольное лицо соседки.

– Миссис Хиггинс, доброе утро, – начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Простите, что побеспокоила. Вы случайно не видели сегодня ночью или утром кого-то подозрительного возле моего дома? Или не слышали звука бьющихся стёкол?

Та прищурилась, её взгляд стал колючим и недобрым.

– Слышать? – фыркнула она. – Ты что, издеваешься? Да как тут можно что-то услышать, когда вы ночью небо сотрясали своими салютами! Взрывы да хлопки! Решила былое вспомнить, да? – скрипя зубами, спросила она.

Не успела я и рта открыть, как соседка продолжила:

– Я знаю, что это ты, даже не отнекивайся! Только вы со своим отцом и сотрясали тут всё, когда он ещё был жив. Яблочко от яблони, видно, недалеко падает.

– Да это я, не спорю, но речь сейчас не об этом. В моём доме разбиты окна, и я пришла, чтобы…

Та взмахнула своей тонкой жилистой рукой и принялась закрывать дверь.

– Ничего я не видела и ничего не слышала, благодаря тебе! – на этой ноте она хлопнула дверью перед моим носом. Последнее, что я услышала, был её ворчливый голос из-за двери: – Вот же приехала…

Супер. Отличное напоминание того, что здесь никто, абсолютно никто мне не рад. Повернувшись, я медленно побрела обратно к своему дому, к тёмным глазницам разбитых окон. Они смотрели на меня теперь с немым укором, словно говоря: «Добро пожаловать домой, Алекса. Ты никуда не уедешь».

Остановившись, я ещё раз осмотрела свой дом. Теперь мне было страшно даже заходить в него, поэтому я опустилась на верхнюю заснеженную ступеньку крыльца и села, закрыв лицо ладонями.

Я так устала. Каждый день – это борьба с прошлым, которое не отпускает. С этим местом, которое высасывает все соки. С людьми, которые смотрят осуждающе или с жалостью. Даже с самой собой – с воспоминаниями, которые всплывают, как трупы из глубин.

Я просто хочу тишины в своей голове. Хочу, чтобы эти голоса – матери, Шона, всех тех, кто осуждает, – просто замолчали. Хочу перестать чувствовать эту вечную вину. Вину за то, что уехала. За то, что не смогла спасти мать. За то, что я жива, а их нет. За то, что вообще родилась на свет.

Дав себе слабину, я позволила стечь одной слезинке, а мысли понеслись вдаль, в тёплые воспоминания об Айове, о тихой квартире, где никто не ждёт от меня силы. Но в эту хрупкую реальность врезался тихий, но твёрдый голос, произнёсший моё имя.

– Алекса?

Я вздрогнула и резко подняла голову. На дорожке, напротив моего дома, стоял пастор. Кажется, он шёл в церковь. Я быстро, почти грубо, вытерла ладонями слёзы и поднялась с холодных ступеней, стараясь придать лицу хоть какое-то подобие спокойствия.

– Здравствуйте, – произнесла я, а он, повернувшись, медленно побрёл ко мне навстречу.

– Всё хорошо? – его спокойный, глубокий взгляд скользнул по моему заплаканному лицу, а затем медленно перешёл на фасад дома, задерживаясь на тёмных провалах разбитых окон, на свежих царапинах на косяке двери. Он всё видел. И он всё понял.

– Я… – начала я, но не знала даже, что ему сказать.

– В участке сейчас пусто, все дома, и даже дежурный. Мне очень жаль, Алекса, твой дом… – он сказал это, тяжело вздохнув, и новая волна отчаяния накатила на меня.

Я хотела снова разреветься, но держалась из последних сил, лишь отвернула от него свой взгляд, делая вид, что рассматриваю дом.

– Всё случается не просто так, – начал он задумчивым и философским голосом. – Видимо, на то воля Божья, что наши пути снова пересеклись, – я смотрела на него с непониманием. – Скажи мне, тебе есть куда пойти?

В памяти всплыл лишь один человек, чьи двери дома были для меня открыты. Но, вспомнив вчерашний разговор, я поняла, что сегодня к Эби приедет сестра Джона, а их маленький домик, пусть и вместит несколько человек, но добавит неудобства другим его жителям. Получается, мне некуда идти. Есть ещё вариант переночевать в машине, но его я не озвучила пастору.

Когда он подошёл ещё ближе, то медленно покачал головой, и на его губах появилась лёгкая, печальная улыбка.

– Позволь мне помочь тебе, как тогда, когда ты появилась в нужный момент и помогла не только мне, но и нуждающимся.

Я попыталась что-то промолвить, сказать, что всё в порядке, что я справлюсь, но слова застряли в горле. Он жестом, не допускающим возражений, указал на разбитые окна.

– Попрошу рабочих, которые занимаются ремонтом в церкви, их заменить. Тут всего-то два окна, дело недолгое. Но только придется подождать несколько дней, им надо отдохнуть и побыть с семьями, всё-таки праздники. А тебе… тебе сейчас не место здесь, в этом холодном и небезопасном доме. Поживи у нас, пока не наведут порядок.

Жить у них несколько дней? В одном доме с Тэйтом? Мысль ударила с такой силой, что я чуть не отшатнулась. После того дня, после того неловкого, поздравления с Рождеством, он буквально убежал от меня. Его сдержанность, его быстрый уход – всё кричало о том, что он хочет дистанции. А теперь я буду жить под одной с ним крышей и встречаться с ним за завтраком?

Пастор, видя моё замешательство, добавил мягко:

– Ты не помешаешь.

Мысль о том, чтобы стать обузой для человека, который ясно дал понять, что не хочет моего присутствия, была тягостной.

– Я не могу, – выдохнула я, и голос мой дрогнул от нахлынувшей жалости к себе и к нему. – Это слишком… Я не хочу создавать неудобств. Ваш сын… – я запнулась, не в силах подобрать слова, чтобы объяснить всю глубину нашего молчаливого непонимания. – Мы с ним не особо ладим. Он не будет рад.

Я посмотрела на пастора, ожидая, что он согласится, отпустит меня. Но в его глазах не было ни капли сомнения.

– Он поймёт, – сказал пастор, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая уверенность, что у меня на мгновение перехватило дыхание. – Тэйт может казаться замкнутым, отстраненным, но в нём нет ни капли жестокости. Он не оставит человека в беде. Особенно того, кто однажды ему помог.

Он помолчал, давая мне осознать его слова, а затем его взгляд снова стал практичным и решительным.

– Давай я зайду с тобой, – предложил он, сделав шаг к крыльцу. – В доме небезопасно после всего случившегося.

Его предложение было таким простым и естественным, что у меня не возникло и тени сопротивления. Просто кивнув, я развернулась и повела его в свой холодный, разгромленный дом. Переступив порог, я замерла, впервые за сегодня осознавая весь масштаб разрушения при дневном свете. Стекло хрустело под ногами, ветер гулял по комнатам, завывая в разбитых окнах. Было стыдно за этот хаос.

– Извините, – тихо сказала я, но пастор лишь покачал головой.

– Тебе не за что извиняться, Алекса. Собирай вещи. Я подожду здесь.

Я кивнула и побрела наверх, в свою комнату, чувствуя его спокойное присутствие где-то внизу. Оно, странным образом, не давило, а наоборот – придавало сил. Словно кто-то наконец взял на себя часть этой неподъёмной тяжести, пусть даже просто стоя в дверях и охраняя моё одиночество.

Поднимаясь по скрипучей лестнице с рюкзаком в руке, я отметила про себя странную вещь: рядом с пастором, так же, как и рядом с Тэйтом, на душе становилось непривычно, почти неестественно тихо. Видимо, это и есть та самая благодать, о которой все говорят. Они действительно были ближе к Богу, если могли так усмирять внутренний шторм.

Я брала с собой самое необходимое – джинсы, свитера, белье. Рука сама потянулась к тому самому тёмно-синему платью матери, в котором я тогда была в церкви. Вряд ли я смогу расхаживать по чужому дому в своих коротких шортах и майках. Надо же хоть немного соответствовать. Это платье никого не смутит.

Оказавшись внизу, я мгновенно оценила обстановку. На первый взгляд, ничего не пропало. Ноутбук, который я спрятала под подушку дивана, лежал на месте. Его я тоже сунула в рюкзак, прихватила зубную щётку и средства личной гигиены из ванной, забрала папку с документами и деньги. Шон, видимо, решил просто припугнуть. Думал, я дома, хотел услышать мои крики отчаяния. Грабёж в его планы не входил, и я почти с облегчением выдохнула.

Но потом мой взгляд упал на тумбочку у разбитого окна, и сердце вдруг замерло. На ней лежала пустая открытая коробочка, а цепочки с крестиком в ней не было. И вдруг стало очень неприятно. Хоть я и не собиралась его носить, но это был его подарок.