Однажды ты раскаешься

– Пусть слышит! Пусть знает, как на свет появилась! По пьяни! По ошибке! Её не должно было быть, ты понял? Никакого ребёнка я не хотела! Ты мне даже выбора не оставил! Сам живёшь в яме, и меня за собой в неё потянул! Ни амбиций, ни нормальной работы, ни денег, чтобы переехать из этой дыры!

– ХВАТИТ! – его голос прогремел негромко, но с такой силой, что мать на мгновение отшатнулась. Он сделал шаг вперёд, и его лицо, обычно такое мягкое, стало строгим и твёрдым. – Получилось, как получилось. Никто тебя ни к чему не принуждал, сама ко мне пришла! А теперь, как бы ты ни ненавидела меня, тебе пора понять, что она наша дочь! И я не позволю называть её ошибкой в её же доме. Никогда. Поняла?

Мать открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть, но в её глазах вдруг мелькнул не страх, а растерянность. В этот момент моё сдавленное всхлипывание прорвалось наружу. Я не могла больше сдерживаться.

Отец тут же забыл про неё. Его взгляд метнулся ко мне на лестницу, и вся суровая твёрдость с его лица слетела, сменившись безмерной нежностью и болью. Он опустился передо мной на колени, и его большие, тёплые руки осторожно обняли мою дрожащую спину.

– Тссс, Лекси, солнышко, не плачь, – прошептал он, прижимая мою голову к своему плечу. – Ничего страшного не происходит. Мама просто… устала. Всё хорошо. Я с тобой.

Но его глаза, когда он смотрел на меня, были полны той самой бездонной грусти и обещания, которое я не могла тогда понять: «Я с тобой. Всегда». Он сгрёб меня на руки и понёс вверх, в мою комнату, подальше от криков и битой посуды.

Тогда, в шесть лет, я не понимала смысла этих слов. «Один раз», «по пьяни», «не должно было быть» – они были просто страшными, незнакомыми звуками, от которых хотелось спрятаться. Но с годами осколки той сцены сложились в чудовищную, ясную картину. Её неприязнь, её холодность, её вечное «ты всё испортила» обрели корни. Я была не дочерью. Я была той самой «ошибкой», случайностью, которую мой отец не позволил исправить. И его любовь, его жертва – стать мужем женщины, которая не хотела ни его, ни меня, – стали для неё не спасением, а пожизненным приговором. Он выбрал меня. И она никогда не смогла ему этого простить.

«Прости, пап, – прошептала я в ледяную тишину кладбища. – Из-за меня нам обоим пришлось жить в аду».

Молчание вокруг стало ещё глубже, вбирая в себя эти слова. Снежинка упала мне на ресницу и растаяла, как та самая детская слеза.

«…но я так счастлива, что ты есть у меня, – добавила я уже тише, почувствовав, как ком в горле наконец рассасывается, уступая место тихому, болезненному теплу. – Спасибо, что выбрал меня. Прости, что моей благодарности тебе не хватило на всю жизнь».

Потом я медленно, через силу, перевела взгляд на соседний камень. Никаких чувств. Ни скорби, ни ненависти. Лишь густая, бездонная пустота, как тогда, когда я всё дальше и дальше уезжала прочь от неё. Как можно тосковать по тому, кто отравлял каждый твой день? Как можно простить того, кто вырвал из твоей жизни все корни, оставив лишь выжженную землю?

Мысленно я говорила с отцом, пыталась вдохнуть в камень хоть каплю его тепла. «Пап, если бы ты мог что-то сказать сейчас… – думала я, и губы сами сложились в беззвучный шёпот. – Что бы это было? «Держись»? Или… «Прости её»?»

Ответом был лишь свист ветра в голых ветвях. И тогда до меня наконец дошло. Он никогда не говорил «прости её». Он говорил «не бойся». И «я с тобой». Он не просил меня примириться с хаосом. Он просто пытался стать щитом между мной и им. Он был плотиной, сдерживающей чёрную воду. А когда его не стало, вода хлынула и смыла всё, что он так бережно защищал. Включая меня.

Я скучала по отцу до физической боли под рёбрами. По его спокойной силе. По той твёрдой тишине, которая была крепче любых криков. По тому, как его рука, ложившаяся мне на голову, могла одним прикосновением остановить внутреннюю дрожь. Теперь этой руки не было, как и сил оставаться здесь дольше.

По пути назад с кладбища я замедлила шаг перед тяжёлыми дверями церкви. Они были приоткрыты, а внутри слышались детские озорные голоса. Я никогда не ходила в церковь по собственной воле, но сейчас мне внезапно стало интересно, что там делают дети в этот рождественский день. Я медленно поднялась по ступеням и, приоткрыв посильнее двери робко, вошла.

Огромный зал церкви был погружён в мягкий полумрак, освещённый многочисленными горящими свечами – от малых до больших, расставленными по всему периметру. Но настоящий эпицентр этого тепла и движения находился справа от алтаря. Там, у скромно украшенной ели, толпилась небольшая группа детей – человек семь-восемь, самых разных возрастов. Их лица, озарённые внутренним сиянием, были обращены к двум знакомым фигурам: к пастору и… Тэйту.

Они стояли в самом сердце этого детского кружения, но не читали проповедей и не говорили торжественных речей. В руках пастора была корзина, полная мандаринов и шоколадных конфет в золотых обёртках. А Тэйт… Тэйт держал стопку небольших, детских книг. Это были не простые сказки – я разглядела на обложках лики святых и библейские сюжеты, пересказанные для детского сердца. Он вручал их каждому ребёнку, наклоняясь, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и что-то тихо спрашивал. И когда в ответ звучал детский смех или слышалось радостное «спасибо», его лицо озаряла улыбка – тёплая и непривычно искренняя, какой я у него никогда не видела.

Дети, перебивая друг друга, щебетали что-то, их голоса звенели, как рождественские колокольчики, наполняя пустоту храма жизнью. Один мальчуган, самый озорной и активный, с восторгом потянул Тэйта за рукав, показывая на картинку в уже полученной книге. Парень рассмеялся, и этот звук – лёгкий, свободный – показался мне самым невероятным чудом в этот день.

Я стояла в тени у стены, всё ещё промёрзшая до костей от кладбищенского холода, но картина, открывшаяся мне, заставила кровь снова побежать по жилам. Я невольно залюбовалась, не в силах пошевелиться.

Вдруг отец Тэйта поднял взгляд и заметил меня в дверном проёме. Его глаза, наполненные светом и добротой, словно смотрели прямо в душу. Он не удивился, не спросил, что я здесь делаю. Он просто кивнул мне, и его голос, тёплый и бархатный, легко преодолел расстояние:

– Проходи, Алекса.

Я сделала несколько неуверенных шагов вперёд по старому каменному полу. Тэйт, услышав моё имя из уст отца, сразу одарил меня взглядом. Но тот был совсем иным – быстрым, скользящим, на мгновение задержавшимся на моём лице, на моей новой, слишком яркой для этого дня куртке. Затем он снова опустился на колено, чтобы выслушать восторженную историю маленькой девочки с двумя хвостиками, показывающую ему новую книжку, словно меня здесь и не было.

Не успела я сделать и пары шагов, как отец Тэйта мягко и бесшумно приблизился ко мне. Его высокая, чуть сутулая фигура казалась воплощением спокойствия.

– С Рождеством, Алекса, – произнёс он, и в его голосе не было ничего, кроме искренней теплоты.

– С Рождеством, – выдохнула я в ответ, чувствуя, как мой голос звучит чуждо и тихо в этом пространстве. – Я не хотела мешать…

– Ты ничуть не помешала, – перебил он мягко, жестом приглашая меня следовать за собой к ёлке. – Сегодня Рождество. Мы с сыном решили порадовать ребятишек из приюта. Им особенно важно знать, что о них помнят.

Он шёл медленно, его стопы удивительно бесшумно скользили по каменным плитам.

– В этот день Бог явил миру величайший дар – любовь. И каждый, от мала до велика, имеет право на свой маленький дар, как знак того, что его любят и о нём помнят.

Мы подошли к группе детей, которые, затихнув, смотрели на пастора с обожанием. Он ласково положил руку на плечо самому маленькому мальчику.

– А теперь, дети мои, давайте поблагодарим Господа за этот день, за радость, которой мы можем делиться друг с другом, и за те дары, что мы получили. Попросим Его благословения на ваш дом и на ваш путь.

Дети, кто шёпотом, кто уверенно, произнесли короткие, идущие от сердца благодарности, а затем, получив последние порции конфет и ободряющие улыбки, словно стайка воробьёв, весело и шумно хлынули к выходу, унося с собой частичку этого тепла. Их звонкие голоса затихли за тяжёлыми дверями, и в зале вновь воцарилась тишина, теперь лишь подчеркнутая потрескиванием свечей.

В это время Тэйт, отвернувшись к алтарю, начал гасить высокие свечи. Его спина была напряжена, а движения стали нервными и отстранёнными.

Я постояла ещё мгновение, чувствуя себя лишней.

– Я тоже пойду, – тихо сказала я пастору.

Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.

– Я говорил, что сегодня подарок полагается каждому. Верно, Тэйт?

Тэйт замер на полпути к очередной свече. Не поворачиваясь, он лишь коротко бросил через плечо:

– Верно, отец.

И после сказанных слов быстро скрылся в дверях небольшого кабинета, примыкавшего к алтарю.

Пастор мягко указал мне на одну из скамей в первом ряду.

– Присядь, дитя мое. Он скоро вернется, – с этими словами он сам медленно удалился из церкви, оставив меня наедине с тикающими где-то в углу часами и шепотом собственного сердца.

Я сидела, глядя на огонек последней незагашенной свечи, и не заметила, как Тэйт вернулся. Он присел рядом на твердую деревянную скамью, не слишком близко, но так, что я снова ощутила то тепло и спокойствие, когда была в его обществе. Парень не смотрел на меня, и я на него не смотрела. Мы молчали несколько минут, пока каждый думал о своем, и тогда я вспомнила.

– Зачем ты приходил ко мне? – наконец сорвалось у меня, нарушая божественную тишину. – Я видела тебя.

Тэйт вздохнул, все еще глядя куда-то в пространство перед собой.

– Я слышал про ту историю с Шоном. Хотел спросить… все ли в порядке.

Я горько хмыкнула, сжимая пальцы.

– Как же все-таки быстро новости разносятся в этом городишке, – прошептала я, глядя на его профиль, освещенный мерцающим пламенем.

– Слышал от миссис Хиггинс, – пояснил он тихо. – Она утром заходила в церковь.

– Ну конечно, – вырвалось у меня с горькой усмешкой. – Кто же еще.

– Не вини ее, Алекса.

– Винить? – я горько усмехнулась, и в голосе зазвенела старая, знакомая боль. – Я просто констатирую факт. Она, как соседка, точно слышала крики и все же делала вид, что не замечала. И не только этой ночью. Зато в распространении слухов ей нет равных.

Тэйт медленно повернул голову, и его взгляд наконец встретился с моим. В его глазах не было оправданий, лишь глубокая, усталая печаль.

– Иногда людям действительно проще не замечать и не лезть. Не потому, что они злые, а потому, что они слабые. Им страшно столкнуться с чужой болью, в которой они не знают, как помочь. Нельзя за это винить – за свое бездействие они уже ответят перед Богом. И однажды они раскаются.

Я не стала ему противоречить. В этом не было смысла. Не сейчас, не здесь, в этой тихой церкви, где пахло прощением, которого я не чувствовала. Скоро я покину этот город навсегда. И больше никогда не увижу никого из этих людей – ни миссис Хиггинс, ни соседей, прятавшихся за дверьми своих домов, ни других жителей этого городка. Я даже имен их не вспомню.

Я снова выдохнула, чувствуя, как злость понемногу отпускает, но не торопилась уходить. Помолчав еще немного, Тэйт, первым поднявшись, протянул мне маленькую, обернутую в простую крафтовую бумагу коробочку.

– С Рождеством, Алекса, – он произнес мое полное имя с какой-то пронзительной серьезностью. – И пусть Господь направит твои шаги, – его голос стал тише, но от этого только весомее, – чтобы тебе никогда не пришлось каяться в чем-то, что уже не исправить.

Эти слова прозвучали не как пожелание, а как предостережение. Глубокая, непонятная мне боль звучала в его голосе. Он смотрел на меня так, словно видел сквозь годы, сквозь все мои побеги и брони, и знал какую-то страшную правду обо мне, которую я сама от себя скрывала. Он протянул коробочку. Его пальцы едва коснулись моей ладони, и это прикосновение было обжигающе-коротким. Затем он резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, и его тёмный силуэт быстро скрылся за дверью кабинета.

– С Рождеством… – прошептала я ему вслед, но мои слова он уже не мог услышать.

Я осталась сидеть одна, сжимая в руке подарок. Сердце бешено колотилось от необъяснимого напряжения. Холодными пальцами я неаккуратно разорвала бумагу. Внутри, на бархатном ложе, лежал маленький серебряный крестик на тонкой цепочке. Он был простым, почти аскетичным, но даже в тусклом свете ярко поблёскивал. Я взяла его в ладонь, а затем снова обвела взглядом всю церковь. Тэйта больше не было видно.

Он унёс с собой то спокойствие, что я ощущала рядом с ним. Ту тихую гавань, где буря внутри меня наконец успокаивалась. Он и сам был этим умиротворением – живым, дышащим, с тёплыми руками и понимающим взглядом. А теперь… теперь он словно передал эту обязанность Богу. Вручил мне этот холодный серебряный символ как напоминание: ищи утешения не в моих глазах, а в вере. Но смогу ли я испытать такое же умиротворение, говоря с Богом?

Я посмотрела на крестик, лежавший на моей ладони, но он был чужим. Таким же чужим, как и эта церковь, как все эти люди, годами шедшие мимо моего дома с каменными лицами.

Бог Тэйта был для него источником силы и прощения. А кем Он мог быть для меня? Что Он мог мне дать? Я сунула коробочку с крестиком в карман куртки и направилась прочь, ругая себя за то, что вообще сюда зашла.

Глава 12

Неделя, отделявшая Рождество от Нового года, пролетела в странном, зыбком состоянии. Я почти не выходила из дома, не считая дня, когда мы с Эби съездили в соседний город, чтобы купить необходимые продукты для новогоднего стола. Коробочка с крестиком лежала на тумбочке в гостиной у окна, и я старалась не смотреть в её сторону.

Тридцать первого декабря ранним утром телефон завибрировал настойчивым звонком от Эби.

– Лекси, если ты уже встала, то можешь приходить, не сиди дома одна, – её голос звучал бодро и непринуждённо. – Я тут немного не успеваю по готовке, а Лиза от восторга носится по потолку. Мне нужна помощь, иначе к полуночи мы будем есть хлеб с майонезом.

У меня не было причин отказываться. Да и не хотелось. Мысль о том, чтобы провести этот вечер в одиночестве в пустом доме, пугала куда больше, чем перспектива суеты на чужой кухне.

– Я уже выхожу, – сказала я, и в голосе моём прозвучала искренняя, пусть и усталая, готовность.

Через десять минут я стояла на их пороге с рюкзаком, в который спрятала новогодние подарки. Дом Эби и Джона, в отличие от моего, был наполнен жизнью до отказа. По всему дому были развешаны гирлянды, а на полу валялись обрывки мишуры, которую Лиза, видимо, пыталась нацепить на кота. Сама виновница торжества, в платье с блёстками, тут же вцепилась мне в ноги.

– Тётя Лекси! Смотри, какие у меня серёжки! Как у принцессы!

– Очень красиво, – улыбнулась я, снимая куртку.

Эби вышла из кухни, вытирая руки о фартук. На её лице была та самая, знакомая по последним неделям, смесь усталости и решимости быть сильной.

– Спасибо, что пришла, – она обняла меня быстро, по-деловому. – Вся кухня завалена, я уже ничего не понимаю.

И мы погрузились в готовку. Я стала её тенью, безропотным помощником, который делает самые простые действия: чистит картошку, режет овощи на салаты, взбивает сливки. Здесь, на этой кухне, всё было ясно: чтобы получился торт, нужно замесить тесто. Чтобы на столе было уютно, нужно расставить тарелки. Никаких скрытых смыслов, никаких болезненных намёков.

Эби, словно чувствуя моё состояние, болтала без умолку – о смешном случае в садике, о новой забавной привычке Лизы, о планах на январь. Она создавала вокруг нас кокон нормальности, и я была безмерно благодарна ей за это.

– …а она взяла и говорит воспитательнице: «А мой папа не на работе, он супергерой, он тушит пожары!» – Эби, стоя у плиты и помешивая соус, залилась смехом. – Представляешь? Джон теперь у неё официально пожарный.

Я улыбнулась, нарезая огурцы почти ровными ломтиками. Эти простые, житейские истории были как бальзам.

– Он и правда супергерой, – сказала я. – Отважно справился с Шоном в тот вечер.

Эби на секунду замерла, её взгляд стал серьёзным.

– Да уж… Я до сих пор вздрагиваю, когда вспоминаю, – она вздохнула и, словно сбрасывая с себя тяжёлые мысли, решительно распахнула ближайший шкафчик. – А знаешь, что ещё хорошо тушит пожары? Особенно внутренние?

Она достала оттуда бутылку красного вина, поймав мой удивлённый взгляд.

– Не смотри на меня так! Джон в командировке, Лиза уснёт без задних ног от предпраздничного перевозбуждения, как только поест. Это самые что ни на есть законные девичьи посиделки, – она лукаво подмигнула и потянулась за штопором. – Нам ведь нужно поднять боевой дух. Иначе как мы этот кулинарный марафон выдержим?

Хруст пробки прозвучал невероятно соблазнительно. Эби налила вино в два простых бокала, проигнорировав мои слабые попытки отказаться.

– За нас, – сказала она, протягивая мне один бокал. – За то, чтобы в этом году всё сложилось. Ну, или чтобы мы были достаточно сильными, если опять не сложится.

Мы чокнулись. Вино было терпким и обволакивающим. Первый глоток разлился по телу спокойным теплом, смывая часть напряжения.

– Знаешь, – сказала Эби, прислонившись к столешнице и наблюдая, как я заворачиваю голубцы. – Я до сих пор не могу поверить, что мы вот так вот, спустя столько лет, стоим на одной кухне и болтаем.

Я фыркнула, чувствуя, как вино делает меня чуть более разговорчивой.

– Да уж, кто бы мог подумать, что я буду дружить с одноклассницей! Неслыхано! – театрально сказала я, заставляя Эби улыбнуться.

– А помнишь нашу старую школу? – её глаза блеснули озорным огоньком. – Вот скажи честно, ты когда-нибудь пробиралась на третий этаж, в тот самый заброшенный кабинет химии?

Я чуть не поперхнулась вином от неожиданности.

– Ты знаешь?!

– Ещё бы! – рассмеялась Эби. – Я тебя как-то раз видела. Ты неслась по коридору с видом заговорщика, а из кармана у тебя торчала какая-то книжка в потрёпанном переплёте. Я тогда подумала: «Вот это да, Лекси читает что-то тайком!»

– Это был Стивен Кинг, – призналась я, чувствуя, как по щекам разливается краска. – «Оно». Я его под партой на уроках читала, а потом прятала в том кабинете, потому что боялась, что мать найдёт и сожжёт. Она считала, что такие книги – от дьявола.

– О Господи, «Оно»! – Эби закатила глаза, но смеялась. – Я после этой книги месяц к унитазу боялась подходить, думала, что оттуда клоун вылезет. А ты одна в заброшенном кабинете его читала! Ну надо же!

– А ты? – поддразнила я. – Небось, идеальной девочкой была? Учила уроки и яблоко учителю на стол клала?

– Как бы не так! – фыркнула Эби. – Я с Джоном на задней парте на уроках истории целовалась! А однажды мы так увлеклись, что миссис Кларк нас с ним к доске вызвала и заставила изображать Марка Антония и Клеопатру. Весь класс ржал, а мы красные, как раки, стояли.

Мы расхохотались, и смех наш был лёгким и очищающим. Эти воспоминания, такие далёкие и беззаботные, на мгновение стёрли все взрослые проблемы.

– Знаешь, я иногда думаю о них. О одноклассниках. О том же рыжем Брендане, который с тебя на уроках литературы глаз не сводил. Или о тихом Нейте, который писал тебе ту самую записку перед выпускным. Неужели никто из нормальных парней по-настоящему тебе не нравился? Хоть капельку?

Я засмеялась, наливая себе ещё вина. Алкоголь делал воспоминания менее острыми, почти ностальгическими.

– Брендан? Он пускал слюни на каждую девушку в радиусе километра. А Нейт… та записка была с просьбой списать домашку по алгебре. Моя романтическая биография в Гарретте начинается и заканчивается на Шоне, увы. – я пожала плечами, чувствуя лёгкость, которую давало вино. – Но хватит обо мне. Твоя история куда интереснее. Ну, так почему Джон? Первая любовь, школьная сладкая парочка… это же так приторно и банально. Неужели не хотелось чего-то нового, неизвестного?

Эби задумалась, медленно вращая бокал в руках.

– Не знаю. Наверное, нет, ведь Джон был… постоянным. Когда всё вокруг рушилось, а мои родители постоянно ссорились, он всегда был рядом. Просто и без лишних слов. В его любви не было никакой драмы, никаких намёков. Только «я здесь». В нашем мире это дорогого стоит. – она вздохнула, но на её губах всё ещё играла тёплая улыбка. – Да, он вечно в разъездах, да, иногда я готова убить его за упрямство, но этот дом… он построил мне дом в прямом и переносном смысле.

Мы продолжили готовить в комфортном молчании, прерываемом лишь щелчком ножа и шипением чего-то на сковороде. Вино делало своё дело, размягчая острые углы и смывая последние остатки скованности. Было легко. По-настоящему легко. И вот, когда мы уже ставили в духовку последний противень, а Эби мыла посуду, вопрос, который я боялась задавать все эти недели, сам сорвался с губ, подогретый вином и внезапно нахлынувшей откровенностью.

– Эби… ты однажды сказала, что тоже хотела уехать, но осталась. Это из-за Лизы?

Она замерла, её спина на мгновение напряглась. Затем она медленно выключила воду, повернулась ко мне, облокотившись о раковину. Её лицо было серьёзным.

– Да, я узнала, что беременна через месяц после выпускного, – выдохнула она. – Мы с Джоном планировали, что я приеду к нему и поступлю в его колледж в соседнем штате, поселюсь в том же общежитии, что и он. У меня даже были билеты на автобус уже на руках и письмо о поступлении. А потом две полоски, и всё. – она обвела рукой их уютную, наполненную жизнью кухню. – Вместо общежития – этот бывший магазин. Вместо лекций – пелёнки и ночные кормления. Джон бросил все свои планы, устроился на стройку, чтобы нас содержать. Вот и весь секрет моего «выбора». Никакого героизма. Просто жизнь распорядилась иначе.

Она посмотрела на меня, и в её глазах читалась не просьба о жалости, а что-то другое – понимание, что наши судьбы, такие разные, в чём-то оказались похожи. Мы обе были заложницами этого места, каждая по-своему. Она – из-за любви и долга, я – из-за боли и наследия.

И в этот момент в кухню с топотом ворвалась Лиза, нарушив тяжёлое, но необходимое молчание.

– Мама! Тётя Лекси! Уже стемнело! Когда же подарки?

Эби и я обменялись улыбками, в которых была и лёгкая грусть, и огромное облегчение. Ребёнок своим простым, прямым требованием вернул нас в безопасное русло праздника.

– Прямо сейчас, солнышко, прямо сейчас, – засмеялась Эби, вытирая ладонью уголки глаз. – Бери свою коробку из-под ёлки в гостиной. Мы идём!

Лиза с визгом умчалась, а Эби повернулась ко мне.

– Ну что, готова к главному событию вечера?

– Думаю, да, – улыбнулась я, чувствуя, как тяжёлый осадок от нашего разговора понемногу рассеивается, уступая место тёплому, винному веселью.

Мы прошли в гостиную, где под ёлкой уже лежали несколько скромных, но ярко упакованных коробок. Лиза сидела перед ними в позе лотоса, едва сдерживаясь от нетерпения.

– Вот, держи, – Эби протянула мне небольшую, плоскую коробку в серебристой бумаге. – От нас. И не смей говорить, что тебе ничего не нужно.

Я взяла подарок, чувствуя лёгкую неловкость и радость одновременно.

– А это – вам от меня, – сказала я, достав из рюкзака два пакета: один – с мягким пледом, другой, поменьше, с конфетами для Лизы.

– Ух ты! – девочка схватила свой подарок и принялась рвать бумагу с энергией торнадо.

Я развернула свой подарок медленнее, стараясь не порвать красивую упаковку. Под бумагой оказалась рамка для фото, и даже не пустая. В неё было вставлено наше общее школьное фото, то самое, что стояло у меня на полке. Но кто-то – очевидно, Эби – аккуратно вырезала из других снимков наши с ней лица повзрослее и поместила их рядом с нашими шестнадцатилетними улыбками. Получился трогательный коллаж: тогда и сейчас.

– Эби… – я посмотрела на неё, и комок снова подкатил к горлу, но на этот раз от чего-то хорошего. – Это… невероятно. Спасибо.

– Чтобы помнила, что не всё так плохо, – улыбнулась она, уже разворачивая плед. – Ой, Лекс! Это же просто прелесть! – она прижала к себе мягкую ткань. – Джон вечно мёрзнет, вот обрадуется!

В этот момент Лиза наконец, добравшись до конфет, подбежала ко мне и вручила листок бумаги, свернутый в трубочку и перевязанный ленточкой.

– Это тебе от меня! Я сама нарисовала!

Я развернула его. На рисунке были три кривоватые фигурки… Подпись гласила: «Моя мама, я и моя тётя Лекси». В горле встал ком. Простое, детское признание оказалось сильнее любых слов.

И вот, сидя на полу в гостиной, с рисунком в одной руке и фоторамкой в другой, под смех Эби, пытавшейся закутаться в новый плед, и довольное чавканье Лизы конфетами, я подумала, что, возможно, у семьи бывают самые разные, самые причудливые формы. И эта – несмотря на всю боль, на все несказанные тайны и неопределённое будущее – была одной из самых тёплых, что я когда-либо знала.