Все рассветы – твои…

«Рузвельт: Пустая голова – это прекрасный повод наполнить ее всякой ерундой! Например, вопросом: если бы ты была пиццей, то какой именно? Я, например, сегодня чувствую себя «Четыре сыра» – насыщенный, предсказуемый и немного жирный».

«Варюша17: засмеялась Тогда я сегодня «Маргарита» – простая, без изысков, и от меня немного сыр тянется, когда пытаешься встать с дивана».

Он вытягивал ее из трясины уныния, заставлял смеяться, спорить, думать. Он стал тем самым «виртуальным другом», скрашивающим монотонность выздоровления. Это было легко, безопасно и приятно. Слишком приятно. Порой, отложив телефон, она ловила себя на мысли, что с нетерпением ждет его следующего сообщения. И это осознание вызывало легкую тревогу. Она привыкла полагаться только на себя. А теперь кто-то незримый стал занимать в ее жизни все больше места.

Возвращение в офис

Шестнадцатое января встретило Воронеж колючей, пронизывающей стужей. Воздух сухой и звонкий, выхватывал из легких облачка пара, которые мгновенно замерзали на воротнике крошечными кристалликами. Ледяной ветер сбивал с ног, норовя забраться под полы пальто и обжечь кожу до мурашек. Варвара ехала на работу на своей «Октавии», медленно пробираясь по заснеженным, еще не до конца расчищенным улицам. Дорога, знакомая до каждого светофора, в этот раз казалась бесконечно длинной и утомительной. Каждый поворот колеса, каждая кочка отзывались в ее ослабленном теле глухой усталостью. Она все еще чувствовала себя хрупкой, словно фарфоровой куклой, которую неосторожное движение может разбить вдребезги.

Офисное здание «AFG Technologies» возвышалось над улицей холодным стеклянным монолитом. Войдя внутрь, ее обдало волной сухого, прогретого кондиционерами воздуха с привычным устойчивым запахом кофе и… чем-то чужим. Будто за время ее отсутствия здесь поселился новый, незнакомый дух.

Ее кабинет встретил ее молчаливым, но красноречивым укором. Стол, который она всегда содержала в идеальном порядке, был завален горами папок, файлов и кип распечаток. Они лежали стопками, наваленные друг на друга в хаотичном беспорядке, как свидетельство трех недель жизни, которая кипела здесь без нее. Взгляд автоматически выхватил знакомые шапки отчетов, пометки Людмилы Семеновны красной ручкой, новые, незнакомые вкладки. Гора выглядела устрашающе, неподъемно.

Не успела она снять пальто и повесить его на вешалку, как почувствовала за спиной легкое, почти бесшумное присутствие. Оборачиваться не пришлось.

– Варвара Алексеевна! О, как я рада! Выздоровели! Прекрасно выглядите, просто цветёте! – Голос Анны Игоревны прозвучал с той сладкой, медовой проникновенностью, от которой замерзала кровь.

Варвара обернулась. Анна стояла в дверях, безупречная, как всегда, в строгом костюме цвета утреннего неба. Ее улыбка была ослепительной и абсолютно бесчувственной.

– Спасибо, Анна Игоревна, – глухо ответила Варвара, чувствуя, как эта улыбка впивается в нее тысячью мелких иголок.

– Ну, конечно, конечно! – Анна сделала легкий, воздушный жест рукой, словно отмахиваясь от пустяков вроде тяжелой болезни. – Мы вас очень ждали. Без вас, знаете, просто беда! Всё как-то не так, не с того конца. – Она сделала паузу, давая этим словам просочиться в сознание и оставить свой ядовитый след. – Но теперь-то все наладится! Вот, – она указала на заваленный стол, – собрала для вас все самое важное, что накопилось, пока вы… восстанавливались. И, кстати, Арсений Георгиевич ждет предварительный отчет по МСФО к концу недели. Он очень торопит. Так что, я уверена, вы с головой окунетесь в работу. Добро пожаловать назад!

С этими словами, еще раз сияя ледяной улыбкой, она развернулась и выпорхнула из кабинета, оставив после себя шлейф дорогих духов и ощущение ледяного кома в груди Варвары.

Та медленно опустилась в свое кресло. Оно показалось ей чужим, неудобным. Она провела ладонью по столешнице, смахивая невидимую пыль. Ощущение было странным и гнетущим: будто она выпала из обоймы, из общего ритма. Мир здесь крутился без нее, подстраивался под новых лидеров, обрастал новыми делами и тайнами. Эти три недели пролегли между ней и коллективом глубокой, невидимой пропастью. Она снова была чужаком. Новенькой, которой предстоит наверстывать упущенное в бешеном темпе и доказывать, что она все еще на своем месте.

Она взяла в руки верхнюю папку. «Отчет по МСФО. Предварительный». Срок – до конца недели. Пять дней. Она открыла ее. Цифры и термины прыгали перед глазами, отказываясь складываться в привычные логические цепочки. Голова, еще не до конца прояснившаяся после болезни, тупо гудела.

Где-то за стеной смеялись. Кто-то прошел по коридору, бодро обсуждая вчерашний матч. Жизнь кипела. А она сидела одна посреди бумажного хаоса, чувствуя, как тяжесть этой горы отчетов медленно, неумолимо придавливает ее к земле. Добро пожаловать назад. В ад.

Рабочие будни и помощь Максима

Конец января и февраль растворили время в сплошном, безразличном потоке. Дни потеряли индивидуальность, слившись в череду унылых, морозных сумерек. Варвара приезжала в офис затемно, когда город только просыпался под лиловым, холодным небом, и уезжала глубокой ночью, когда за окном «Октавии» оставались лишь одинокие огни рекламных вывесок да далекий вой ветра в проводах. Ее мир сузился до размеров кабинета, заваленного папками, и мерцающего экрана монитора, испещренного бесконечными таблицами.

Офисное пространство жило своей, отдельной жизнью. Искусственный свет люминесцентных ламп выбеливал лица, стирая время суток. Постоянный, ненавязчивый гул системных блоков стал саундтреком ее существования, сливаясь со стуком десятков клавиатур, доносящимся из-за тонких перегородок. Воздух утомлял, запахами кофе из пластиковых стаканчиков, бумажной пылью и общим напряжением, витающим перед закрытием отчетного периода.

В этом каменном мешке рутины и цифр главным и неожиданным якорем спасения стал Максим. Он словно чувствовал ее состояние на расстоянии. То появлялся с кружкой свежего, горячего чая с мятой именно в тот момент, когда голова уже отказывалась соображать.

– Варвара, на, выпей. Сахар и лимон, как ты любишь. Вижу, ты уже на нуле, – говорил он, ставя кружку на стол рядом с грудой бумаг.

То приносил пакет с печеньем или сушками.

– Подкрепись, мозги без глюкозы не работают, – шутил он, и его улыбка была искренней, без подвоха.

Но самая существенная помощь была профессиональной. Он регулярно заходил «проверить базу», под предлогом обновления ПО или профилактики, и всегда находил время быстро решить какую-нибудь накопившуюся IT-проблему: то файл не открывался, то глючила программа, то принтер отказывался печатать сложный отчет.

– Дай-ка посмотреть, – он присаживался на край стола, его пальцы быстро пролетали по клавиатуре. – Ага, я так и думал. Кривой апдейт. Сейчас починим. В отчетный период это просто катастрофа, я знаю.

Обеденные перерывы, если они вообще случались, они часто проводили вместе в почти пустой в это время столовой. Отодвинув в сторону подносы с пресными котлетами и гречневой кашей, они говорили.

– Представляешь, вчера наш стажер пытался «починить» сервер, переставив все провода в патч-панели, потому что ему показалось, что «так красивее», – смеялся Максим, рассказывая забавные случаи из жизни своего отдела. – Мы полдня потом расшифровывали, что куда было подключено. Подняли логии аж за прошлый год!

Варвара, впервые за день, расслабляясь, улыбалась в ответ.

– А у меня этот отчет по МСФО, кажется, скоро сам начнет мне сниться в кошмарных снах. Никак не сойдутся остатки по одному субсчету, уже все перепроверила десять раз. Чувствую, тут Людмила Семеновна со своим «контролем» наворотила.

Он слушал внимательно, кивал, иногда давая чисто технические советы, как проще выловить ошибку. Их разговоры носили дружеский, доверительный характер, но Варвара чутко держала дистанцию. Однако формальности постепенно исчезли – теперь они общались чаще всего на «ты» в неформальной обстановке.

Как-то раз, заканчивая сок, он осторожно, будто невзначай, спросил:

– Алена-то как? За время твоей болезни не разленилась окончательно? Небось, уроки прогуливала?

– Да нет, – Варвара покачала головой, с теплотой думая о дочери. – Она у меня молодец. Сама уроки делает, за собой следит. Только на волейбол рвется, а я никак не могу ее отвезти на тренировки, все тут…

– Понимаю, – кивнул Максим, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее участие. – Если что, я могу помочь. У меня машина всегда на парковке.

– Спасибо, – мягко, но твердо отказала она. – Как-нибудь справимся. Не хочет пропускать, пусть с подружками на маршрутке ездит.

Она ценила его поддержку, но интуитивно отодвигала любые попытки впустить его в свое личное пространство глубже необходимого. Он был союзником, коллегой, приятным собеседником, но пока не более.

Ее главным способом отвлечься от давящей рутины стали короткие, как глоток свежего воздуха, виртуальные переписки с «Рузвельтом». Сообщения приходили в течение дня, вырывая ее из цифрового ада на пару минут.

На экране телефона порой всплывало:

«Рузвельт: Варюш, я тут контракт с одним упрямым родителем провалил. Хочу в тапок к твоему начальнику-вампиру, пусть меня заберет к себе в темницу навсегда, а то жить надоело».

Она, не отрываясь от графика, отвечала:

«Варюша17: Не советую, Артур. В темнице Wi-Fi отвратительный, кофе вообще нет, только отчеты несчастные жуют. Держись там. И с родителем договорись, ты же мастер убеждения, как сам говоришь».

Она давно уловила его привычку иронизировать над ее работой и начальством, но всякий раз мягко, но настойчиво сворачивала эти разговоры. Обсуждать Арсения Георгиевича с виртуальным незнакомцем, каким бы симпатичным он ни был, казалось ей весьма дурным тоном. Вместо этого она переводила разговор на него.

«Варюша17: Ладно, про мой ад лучше не напоминать. Как там твои победы на спортивном фронте? Уже кого-нибудь нового заставил полюбить физру?»

«Рузвельт: Да вот, семиклассникам на днях скакалку на время крутил, чуть-чуть не хватило на рекорд. Зато теперь я в их глазах почти супергерой. А одна девочка, Катька, так ей понравилось, что она теперь на тренировки ходит, как на праздник. Ради такого и стараюсь, Варюш. Прикольно бывает».

Эти истории из жизни простого школьного физрука были такими земными, такими далекими от ее мира корпоративных интриг и миллионов, что действовали лучше любого антидепрессанта. Они напоминали, что где-то есть другая, нормальная жизнь. И пока он рассказывал о своих школьных подвигах, а Максим помогал разобраться с очередным глюком, она чувствовала, что может продержаться еще один день. Еще одну неделю. До конца этого бесконечного февраля.

Вечер дома

Февраль бушевал за окном настоящей, классической метелью. Плотные, густые хлопья снега кружились в свете фонарей, залепляя стекла, укутывая город в плотное, звукопоглощающее одеяло. Мир за окном сузился до размеров белого вихря, и это даже было кстати – он отсекал все лишнее, оставляя лишь маленькую, теплую вселенную квартиры.

Внутри пахло уютом и детством – сладковатым духом яблочного пирога, который накануне испекла и привезла Алевтина Федоровна, «чтобы побаловать моих девочек». Запах домашней выпечки смешивался с тонким ароматом чая и едва уловимым, горьковатым запахом земли от цветов на подоконниках. Они, эти цветы, были единственным ярким, живым акцентом в серо-белой промозглости зимы за стеклом. Фиалки, упрямо цвели синими и розовыми звездочками, алое тянулось к свету мясистыми зелеными щупальцами, напоминая о том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что все замерло.

Варвара, сняв домашние повседневные одежды и облачившись в мягкий, уютный и теплый халатик, проверяла домашнее задание у Алены. Дочь, свернувшись калачиком на диване, что-то увлеченно чертила в тетради по геометрии.

– Все сходится, – констатировала Варвара, закрывая учебник. – Молодец. Учительница хвалит за последние контрольные.

Алена сияла.

– Ну, так я у тебя! – подмигнула она. – К тому же, надо успевать, скоро весенние соревнования. Тренер сказал, будем усиленно готовиться с марта.

Гордость и та самая, знакомая вина шевельнулись в груди Варвары. Дочь взрослела, становилась самостоятельной, стабильной. И так мало требовала от нее, кроме самого простого – присутствия. Присутствия, которого вечно не хватало.

Когда Алена ушла в свою комнату спать, в квартире воцарилась та особая, глубокая тишина, которая бывает только во время сильного снегопада. Варвара осталась одна с чашкой чая и своим телефоном. Экран светился как портал в другой мир.

Она зашла в чат. «За 30+» гудел, как улей. «КотУченый» спорил с кем-то о политике, «МарьИванна» выкладывала рецепт блинов с невероятными начинками, «Жорик» сыпал анекдотами про отношения. Фоном текли сплетни, обсуждения сериалов, жалобы на жизнь. Это был привычный, шумный фон. Но ее взгляд сразу выхватил ник «Рузвельт».

Их общение в эти недели стало глубже, вышло за рамки простого обмена шутками. Артур оказался прекрасным рассказчиком. Он рассказывал ей о своих буднях школьного физрука – смешных и не очень историях с детьми, о конфликтах с завучем, о своей любви к старому мотоциклу, который он никак не мог починить. Говорил о книгах, которые читал, о музыке, которую слушал. Он был… располагающим. И в ответ она, сама того не замечая, начала делиться с ним. Обезличенно, без имен и деталей.

«Варюша17: Сегодня был один из тех дней, когда кажется, что гору сдвинуть проще, чем разобраться с бумагами на столе. Иногда так устаешь от этой беготни по кругу».

«Рузвельт: Расскажи мне об этом. Я сегодня десять кругов по залу с семиклашками отбегал, пока они футбол гоняли. Мои ноги тебя понимают и сочувствуют. Что там за гора?»

«Варюша17: Обычная. Из отчетов, претензий и чужого бардака, который приходится разгребать. Чувствуешь себя этаким Сизифом в юбке и с калькулятором».

«Рузвельт: Сизиф – это круто! Представляю, какая у тебя там мускулатура! Шучу, шучу. Знаешь, а я бы тебе посоветовал… не тащить этот камень. Пусть он немножко полежит и подождет. Мир не рухнет».

Он присылал ей музыку – то что-то бунтарское, из 90-х, то нежное, меланхоличное, на иностранном языке. Скидывал картинки – смешные мемы про понедельники, красивые пейзажи с горными вершинами (намекая на свой ник), абстрактное искусство, которое, как он утверждал, «лечит душу». И шутки. Среди которых стали появляться и пошлые, с намеком.

«Рузвельт: …Я, конечно, не годовой отчет, но меня ты тоже можешь разложить на столе… Ха-ха-ха!»

«Варюша17: Артур, ну что за детский сад! Я тебя сейчас забаню за такие «бухгалтерские» шуточки!»

«Рузвельт: Не сможешь! Ты же меня любишь! Немножко! Как интересного собеседника с плохим чувством юмора!»

Он постоянно переходил грань, его флирт становился все более явным и настойчивым. И хотя Варвара парировала шутками и делала вид, что не замечает, ей немного… льстило. Легкое, щекочущее нервы чувство, но слишком переходить грань она бы не позволила такой манере.

«Рузвельт: Варюш, а давай как-нибудь… голосовыми обменяемся? А то я уже забыл, как ты смеешься. Напиши мне, что я дурак, но своим голосом».

«Варюша17: Ты и правда дурак. И останешься без моего голоса. Довольствуйся буквами».

Она отшучивалась, но внутри что-то отзывалось сладким и тревожным эхом. Она ловила себя на мысли, которая проносилась яркой вспышкой: «Странно… здесь, в этой шумной цифровой толпе, под маской анонимности, так легко. Можно быть не идеальной, не собранной, не сильной. Можно быть просто собой. Не Варварой Алексеевной, не главным бухгалтером, не мамой Алены. Просто Варюшей. Смешной, уставшей, иногда злой, иногда сентиментальной. И этот виртуальный незнакомец принимает ее именно такой».

Это осознание было одновременно освобождающим и пугающим. Она засыпала поздно, с телефоном в руке, под мерный стук метели о стекло, с ощущением, что в ее жизнь вползло что-то новое, соблазнительное и совершенно непредсказуемое.

Прошлогодний квартальный отчет был сдан в срок в январе и, ко всеобщему удивлению, включая ее собственное, – практически без замечаний. Даже Людмила Семеновна, чуть погодя, все же одобрительно хмыкнула за глаза: «Неплохо. Не закисла на больничном». Эта скупая похвала в коллективе значила больше, чем любая благодарность от Анны. Годовой отчет был в работе, кипел, но уже не вызывал того животного ужаса, что в первые недели после возвращения. Варвара вошла в ритм, почувствовала почву под ногами. Она была молодец, и это осознание грело изнутри, придавая уверенности…

Февральская стужа сменилась мартовской слякотью оттепели. Снег почернел, осел, обнажив грязный асфальт и прошлогоднюю траву. С крыш капало назойливо и монотонно. Казалось, весь город вздохнул с облегчением, но вместе со снегом куда-то испарилась и энергия. В офисе воцарилась странная, непривычная атмосфера.

Ее источником стало одно значимое событие: Арсений Георгиевич Фирсов исчез.

Он не просто уехал в командировку. Он отсутствовал. Физически и метафизически. Его кабинет на верхнем этаже был заперт, свет в нем не зажигался. Первые дни ходили шепотом самые невероятные слухи: то ли заболел, то ли его похитили конкуренты, то ли он участвует в секретной правительственной программе.

Но потом, через неделю, все прояснилось. Слухи, как водится, в большинстве своем, оказались чушью. Официальная версия, озвученная Анной на планерке, была лаконичной: «Арсений Георгиевич улетел на отдых для восстановления ресурсов. Все оперативные вопросы ко мне».

Ключевым стало то, что Эльвира Ёвич осталась в городе. Она забегала в офис пару раз – озабоченная, чуть растерянная, без привычного владельческого лоска. И это красноречивее любых слов говорило о том, что отдых Фирсова был строго без нее. Это маленькое открытие будоражило умы сотрудников куда сильнее, чем само отсутствие шефа.

Анна Игоревна Лашина, оставленная «за главного», расцветала на глазах, как экзотический цветок в вакууме. Исчезла ее сладковатая, подобострастная вежливость. Ее указания стали резкими, лаконичными, лишенными привычных «может быть» и «как вы думаете». Она занимала его место на совещаниях в большом конференц-зале, и ее прямая спина и четкий, холодный голос не оставляли сомнений – она наслаждалась этой властью. Без харизматичного, непредсказуемого и порой пугающе импульсивного Фирсова работа в «AFG Technologies» стала стерильной, рутинной и до одури предсказуемой. Эффективный, но бездушный механизм.

И что самое удивительное – Варвара почти забыла о существовании Арсения. Его угнетающее присутствие, его тяжелый, оценивающий взгляд, его способность одним словом поставить под сомнение всю твою работу – все это растворилось в мартовской серости. Дышать стало легче. Голова болела только от цифр, а не от постоянного ожидания подвоха сверху. В его отсутствие и подковерная война Анны сразу стихла, стала на паузу.

Эту новую, хрупкую стабильность скрепляло общение с Максимом. Оно стало не просто приятным бонусом, а неотъемлемой частью ее рабочего дня. Они почти постоянно обедали вместе, если, конечно, не случался аврал. Их разговоры за столиком в углу столовой текли легко и непринужденно. Он рассказывал о своих проектах, она – о сложностях с новым налоговым ПО. Он жаловался на глупых юзеров, она – на занудство аудиторов.

Она ловила себя на том, что невольно сравнивает его с Артуром. И сравнение было не в пользу виртуального физрука. Максим был здесь. Реальный. Теплый. Он не сыпал пошловатыми шутками и не пытался кокетничать в лоб. Его интерес был выражен не в словах, а в делах: он мог случайно поднести ей кружку чая именно в тот момент, когда она была нужнее всего; задерживался после работы, если видел, что она засиделась, под предлогом «доделать свои дела»; как-то раз сам предложил помочь с сложной выгрузкой данных, потратив на это два часа своего времени.

Он был интересным собеседником, умным, ироничным, но без едкой циничности Артура. И его помощь была не виртуальной, а самой что ни на есть реальной и осязаемой.

Их общение явно перешло в стадию теплой, почти дружеской близости. Они общались на «ты», его взгляд на ней задерживался чуть дольше необходимого, в его улыбке появилась новая, мягкая нота. Он начинал показывать свой интерес – осторожно, ненавязчиво, но вполне явно.

Однажды, провожая ее до машины под мелким моросящим дождем, он сказал:

– Знаешь, Варь, с тобой как-то… спокойно. Редкое сейчас качество.

Она промолчала, лишь кивнула, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

Но, несмотря на явное потепление, Варвара держала дистанцию. Ее опыт, ее жизненные шипы не позволяли расслабиться окончательно. Она ценила его поддержку, ей было с ним комфортно и интересно, но мысль о том, чтобы позволить чему-то большему случиться, вызывала внутренний трепет. И Максим, будто чувствуя ее невидимые барьеры, не пытался их штурмовать. Пока. Он был рядом. И этого, в этом новом, странном мире ей, пока что, хватало.

Весенние изменения

Зима сдавала позиции неохотно, уступая место весне, которая подкрадывалась не ярким солнцем и пением птиц, а тихой, сырой, промозглой хмарью. Март пришел с оттепелями, которые были больше похожи на обострение хронической болезни, чем на выздоровление. С крыш целыми днями назойливо капало, этот монотонный стук заменял пение синиц. На асфальте, под ногами прохожих, вязли бесконечные лужи, грязные и маслянистые, в которых скучно отражалось низкое, свинцовое небо. Воздух потерял зимнюю колючую свежесть, став влажным, тяжелым и пронизывающим до костей. Это была та самая погода, когда заболеть проще простого.

Варвара снова пересела с машины на маршрутку. Ездить по разбитым, залитым жидкой кашей дорогам было мучением – «Октавию» свою она все же жалела. Общественный транспорт, душный и пропитанный запахом мокрой одежды и тоски, стал еще одним символом этого переходного, неприятного периода.

Единственным островком стабильности и настоящего тепла стали выходные у мамы. Каждую субботу они с Аленой проделывали путь на другой конец города, в Северный, в ее добротную квартиру, где пахло всегда одним и тем же – пирогами и другими вкусняшками, и уютом, не зависящим от времени года.

Во дворе еще лежал снег, но это было жалкое зрелище – грязное, рыхлое, просевшее покрывало, испещренное следами собак и проталинами. Он не сверкал, а тускло бурел, умирая под натиском капели.

Но внутри маминой квартиры царил свой, неизменный миропорядок. Алевтина Федоровна встречала их сиянием и столами, ломящимися от угощений: пироги с капустой и яйцом, с вишней из прошлогодних запасов, плюшки с корицей, творожные ватрушки. Казалось, она всю неделю только и делала, что готовилась к их визиту.

– Ешьте, ешьте, мои хорошие, – хлопотала она, подкладывая Алене самый румяный кусок. – На улице слякоть, надо согреться изнутри.

Алена, раскрасневшаяся от дороги и маминой заботы, уплетала все за обе щеки, с удовольствием рассказывая бабушке о школьных новостях и предстоящих соревнованиях. Варвара сидела рядом, с теплой чашкой чая в руках, и просто слушала, чувствуя, как накопившаяся за неделю усталость медленно отступает, растворяясь в этом простом семейном тепле.

Мама уже строила планы на будущее, ее мысли уже были на даче.

– Снег сойдет – надо будет просеять золу для рассады, – рассуждала она, разливая по чашкам свежезаваренный чай. – И теплицу проветрить. Рассаду помидоров и перцев уже посеяла на окне. Варя, ты как, надо бы как-то проехать до дачи, посмотреть как там все?..

И вот, в один из таких вечеров, когда Алена ушла смотреть телевизор, а они с мамой остались на кухне допивать чай, Алевтина Федоровна посмотрела на дочь своим мудрым, проницательным взглядом и снова, как и всегда, вернулась к главному.

– Дочка, я на тебя смотрю… Ты вся в работу эту свою ушла с головой, – начала она мягко, но настойчиво. – И с Аленой возишься, и дом тянешь… А про себя забываешь. Вся молодость в эти отчеты уходит. Может, с кем-нибудь сходить куда? Хоть с Ниной своей в театр, на выставку какую… Развеяться надо. Нельзя так, в четырех стенах.

Варвара, ожидавшая этого, лишь вздохнула и отмахнулась, как от назойливой мухи.

– Мама, ну что ты. Некогда мне. Годовая отчетность висит, потом аудиторы нагрянут… Алена, уроки, тренировки… Голова кругом идет. Какие театры?

Но, даже произнося эти слова, она мысленно увидела два совершенно разных образа. Первый – это виртуальное мельтешение, бесконечный поток шуток, часто пошловатых, и настойчивый, порой давящий флирт Артура. Его сообщения грели самолюбие, но были как яркая, но безвкусная конфета – сладко, но не питательно и быстро приедается.

И второй образ – Максим. Его спокойная улыбка в столовой, надежная рука, подающая ей кружку чая именно в нужный момент, умные, живые глаза, внимательно слушающие ее рассказ о проблемах с налоговой программой. Это реальная, осязаемая помощь, а не виртуальные слова поддержки. Его ухаживания были ненавязчивыми, но постоянными, как весенняя капель за окном.