Все рассветы – твои…

Она вспомнила, как на прошлой неделе он задержался с ней после работы, чтобы помочь настроить сложный макрос, и потом молча проводил до парковки под своим зонтом. И как его плечо случайно коснулось ее плеча, и она не отодвинулась.

Но это были просто воспоминания. Факты. Как строки в ее бухгалтерском отчете. Она анализировала их со стороны, холодно и отстраненно, не позволяя себе погружаться в чувства. Она была благодарна Максиму. Ей было с ним комфортно и интересно. Возможно, даже симпатично. Но ее сердце оставалось запертым под надежной защитой, словно самый ценный актив в самой защищенной ячейке. Оттаивать оно не спешило. Пока.

Тепло маминой кухни и ее настойчивые, но добрые советы будто запустили в Варваре невидимый механизм. Возвращаясь в свою тихую квартиру, погружаясь в привычный круговорот работы и забот, она с удивлением обнаружила, что общение с «Рузвельтом» стало не просто случайным развлечением, а ежедневным ритуалом, таким же обязательным, как вечерний чай. Это был ее личный, тайный способ переключиться, выпасть на несколько минут из роли ответственного сотрудника и заботливой матери.

Артур, почувствовав ее возросший интерес, стал смелее. Его виртуальные ухаживания потеряли былую игривую легкость и приобрели оттенок настоящей, неподдельной заинтересованности.

«Рузвельт: Варюш, я тут сегодня на детях тренировался – пытался объяснить девочкам азы баскетбола. А они смотрят на меня как на инопланетянина. И вдруг я подумал – вот ты бы меня точно поняла. Ты не такая, как все эти… ну, неважно. С тобой не скучно».

«Рузвельт: Знаешь, я обычно не пишу первым. А тебе – пишу. Сам не пойму, почему. Наверное, потому что твои ответы – единственное, что заставляет мой телефон вибрировать не от рабочих уведомлений, а от чего-то настоящего».

Эти признания, обезличенные экраном, трогали ее больше, чем она готова была признаться. Они льстили ее женскому самолюбию, пострадавшему после развода и погребенному под грузом обязанностей. Он видел в ней не просто «бухгалтершу», а женщину. Интересную, особенную.

И вот однажды вечером, когда Алена уже спала, а за окном шел назойливый мартовский дождь, размывая отражения фонарей в лужах, пришло сообщение, которое перевело их общение на новую ступень.

«Рузвельт: Варюш, а давай голосовыми сообщениями поболтаем? А? Ну пожааалуйста. Хочу услышать, как ты меня отчитываешь за мои пошлые шутки. Должно быть эпично! Твой текст такой колючий, интересно, голос такой же ёжиный?»

Сообщение зависло в чате, яркое и неудобное. Варвара замерла с телефоном в руке. Голосовые сообщения… Это был уже совершенно другой уровень близости. Это было почти как звонок. Голос выдаст слишком много: усталость, нервозность, невысказанные эмоции, ту самую уязвимость, которую она так тщательно скрывала ото всех, включая саму себя.

Она ощутила внутренний протест. Это было слишком быстро, слишком навязчиво. Ее пальцы привычно потянулись было написать очередную шутливую отмашку, но что-то остановило. Он был настойчив, и ей не хотелось его обижать – их виртуальная дружба стала для нее ценна.

Она долго колебалась, глядя на мигающий курсор. В конце концов, ее пальцы вывели короткую, но однозначную фразу. Она старалась сделать тон не грубым, а твердым, словно мягко, но недвусмысленно отстраняя назойливого щенка.

«Варюша17: Артур, не надо меня провоцировать. Довольствуйся тем, что есть. Мне так комфортнее».

Ответа не последовало. Ни через минуту, ни через пять, ни через час. Молчание затягивалось, становясь звенящим и пугающим. Она несколько раз заходила в чат, проверяла соединение с интернетом – все работало. Но его нигде не было. Он просто исчез. Словно ее отказ, мягкий, но четкий, выключил его.

И тут она с удивлением обнаружила, что ей… немного скучно. Вечер вдруг показался длиннее и тише. Привычный ритуал нарушился, оставив после себя чувство легкой пустоты. Она ловила себя на том, что машинально берет телефон в ожидании знакомой вибрации с новой шуткой или вопросом. Его виртуальное присутствие, его настойчивое мельтешение стали частью ее серых будней, добавляя в них каплю непредсказуемости и ожидания. Теперь этого не стало.

Однако это была именно легкая скука, а не тревога или тоска. Она не полезла писать ему первой, не стала извиняться. Ее рациональный ум подсказывал, что это игра, а в игры она не любила играть на чужих условиях. Нине она про эту маленькую виртуальную драму не рассказала – как можно всерьез обсуждать обиду какого-то анонима из интернета? Это было бы смешно. Это была просто болтовня. Забавная, порой даже увлекательная, но не настолько серьезная, чтобы по-настоящему задевать чувства или менять что-то в реальной жизни. Ну, уж не в данном случае, по крайней мере.

Рутина как опора

Апрель пришел на смену мартовской слякоти не ярким триумфом, а тихим, постепенным отступлением зимы. Снег окончательно сошел, обнажив промокшую, пожухлую траву и неприглядный прошлогодний мусор, который копился под белым покрывалом все эти месяцы. Воздух по-прежнему был свеж и порывист, но в нем уже угадывались слабые, едва уловимые нотки сырой земли и чего-то живого, пробивающегося к свету. Если приглядеться, на голых ветках деревьев во дворе виднелись первые, самые смелые и липкие почки, обещая скорое буйство зелени.

Жизнь Варвары, как и природа за окном, вошла в фазу странного, затишья. Ее дни выстроились в четкий, почти идеально отлаженный график, ставший ей надежной опорой. Ранний подъем, маршрутка в переполненный, сонный офис, погружение в цифры и отчеты. Обеденный перерыв, который все чаще превращался в приятную паузу для разговоров с Максимом. Его присутствие на работе стало для нее не просто помощью, а даже неким удовольствием, разбавляющим унылую рутину. Он был интересным, увлеченным своим делом собеседником, с чувством юмора, которое не переходило в пошлость, и с той долей внимания, которая согревала, но не обжигала.

После работы – дорога домой, где ее ждала Алена, повзрослевшая, самостоятельная и стабильно радующая ее школьными успехами и спортивными достижениями. Вечера были посвящены урокам, тихим разговорам и, когда дочь уходила спать, – виртуальному чату.

Артур, обидевшись на отказ с голосовыми сообщениями, пропадал дня три, а затем вернулся – будто ничего и не произошло, но с несколько приглушенным пылом. Их общение вошло в удобное русло (даже его буйный флирт стал тише), обмен новостями, обсуждение книг и фильмов. Он стал привычным фоном, развлечением, цифровым довеском к ее жизни.

Даже Анна Лашина, оседлавшая бразды правления в отсутствие Фирсова, казалось, немного успокоилась. Ее указания стали более предсказуемыми, менее язвительными. Возможно, она настолько уверовала во свою временную власть, что перестала видеть в Варваре угрозу. Или просто копила силы для чего-то большего.

Возникла иллюзия, почти идеальная в своей законченности, что так может продолжаться всегда. Эта мысль была обманчиво сладкой.

Как-то раз, в один из таких спокойных вечеров, Варвара стояла у окна, глядя на темнеющий двор, где суетились возвращающиеся с работы люди. В руке она держала теплую кружку с чаем. В квартире пахло готовящимся ужином, из комнаты доносился ровный гул голоса Алены, учившей стихотворение. На телефоне лежало несколько новых сообщений от Артура – смешной мем и вопрос о ее дне.

И ее внезапно накрыла полная, оглушительная тишина. Но не тишина отсутствия звуков, а тишина отсутствия бурь. Никаких страстей, выворачивающих душу наизнанку. Никакого Арсения Фирсова с его пронизывающим взглядом, от которого бежали мурашки по коже и перехватывало дыхание – то ли от страха, то ли от чего-то другого, что она боялась себе признать. Никаких изощренных интриг Анны, заставлявших постоянно быть начеку.

Была только работа, которую она знала и любила. Была дочь, которая была ее гордостью и смыслом. Был приятный коллега, скрашивающий будни. Был безобидный виртуальный друг, заполняющий пустоты времени.

Она глубоко вздохнула, и в груди что-то болезненно и сладко сжалось.

«Может, это и есть оно? – подумала она, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. – Настоящее, взрослое счастье? Не взрывная страсть, не головокружительные взлеты, а вот эта тихая гавань. Эта предсказуемость. Этот маленький, но такой прочный и надежный мирок, где все зависит только от тебя».

Это ощущение было таким соблазнительным, таким мирным, что ей захотелось в него верить. Захотелось забыть, что затишье – это чаще всего, лишь затишье перед бурей. И что самые прочные на вид опоры, чаще всего, оказываются всего лишь картонными декорациями.

Звонок

Это был самый обычный четверг, ничем не отличавшийся от предыдущих. Апрельский вечер мягко стлался за окнами, удлиняясь с каждым днем. Воздух, напоенный влагой от подсохших луж и обещанием будущей зелени, был прохладен и свеж. Варвара допивала последний глоток остывшего чая, размышляя, зайти ли в чат сейчас или сначала проверить у Алены уроки. В квартире пахло яблоками и спокойствием. На диване, свернувшись калачиком, дремал кот Шустрик. Из-за двери доносился ровный гул голоса дочери, повторявшей параграф по истории.

Все было так, как она любила. Так, как она, обманывая себя, начала считать своей новой, постоянной реальностью. Ее маленький, идеально отлаженный мирок работал как швейцарские часы.

Идиллию разорвал резкий, настойчивый виброзвонок мобильного телефона. Он застучал по стеклянной поверхности журнального столика, словно внезапный, нетерпеливый стук в дверь. Варвара вздрогнула, оторвавшись от созерцания заоконных сумерек. На экране горел незнакомый номер. Ни имени, ни организации. Просто набор цифр.

Она нахмурилась. Кто это мог быть? Рекламщики? Обычно она такие звонки игнорировала, но сейчас, движимая каким-то смутным предчувствием, провела пальцем по экрану.

– Алло? – произнесла она, и ее голос прозвучал немного глухо в тишине комнаты.

В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздался голос. Мужской. Низкий, бархатный, абсолютно уверенный в себе и до боли, до ледяного озноба знакомый. Каждая интонация, каждый тембр этого голоса были врезаны в ее подкорку, будто выжжены раскаленным железом. Сердце ее пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой, пытаясь вырваться из груди.

Это был Арсений Георгиевич Фирсов.

– Варвара Алексеевна, здравствуйте, – произнес он. Его голос был ровным, деловым, без тени эмоций. В нем не было ни вопросов, ни приветствий. Была лишь констатация факта и приказ.

Она не успела ничего ответить, застыв с телефоном у уха, словно парализованная. Он не ждал ответа.

– Завтра ко мне в кабинет, – продолжил он, и слова падали, как отточенные стальные лезвия. – С итоговым отчетом по работе бухгалтерии за мое отсутствие. Со всеми выводами по последним проверкам налоговой и, – он сделал микроскопическую паузу, в которой повеяло ледяным сквозняком, – прокуратуры. С подробным докладом. К девяти. Без опозданий.

Щелчок в трубке. Короткий, сухой, как выстрел. Он положил трубку, даже не попрощавшись. Разговор длился не больше пятнадцати секунд.

Варвара медленно опустила руку с телефоном. Он выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на мягкий ковер. Но она не слышала этого стука. В ушах стоял оглушительный звон.

Идиллический пузырь, который она так тщательно выстраивала все эти недели, лопнул в одно мгновение. Не с хлопком, а с едва слышным, шипящим звуком схлопнувшегося воздуха, за которым последовала абсолютная, звенящая пустота.

По ее спине пробежал ледяной холодок, сменившийся резкой волной жара. В горле пересохло. Все ее уютное, предсказуемое существование – планы на вечер, чат с Артуром, завтрашние мирные планы на работу – рассыпалось в прах, уступая место старому, знакомому ужасу и давящему ожиданию.

Ее размеренная жизнь, ее иллюзия контроля и спокойствия закончились. Прямо сейчас. В этот самый миг.

Все возвращалось на круги своя.

Рыбалка

Апрель в Воронеже в этом году выдался, на редкость, щедрым на тепло. Снег сошел стремительно, почти за неделю, обнажив землю, жадно впитывающую солнце и влагу от прошедших накануне дождей. Воздух свежий, прозрачный и пьянящий, пах талой водой, прошлогодней листвой и сладковатым дымком где-то далеко сжигаемой травы. Идеальный день, чтобы сбежать.

Вертолет «Sikorsky S-76» Арсения Георгиевича уверенно вел свой курс, легко разрезая лазурное апрельское небо. Машина слушалась его малейших движений, будто была продолжением его воли. В салоне, залитом солнечным светом, царила расслабленная, по-мужски несуетливая атмосфера.

На борту, кроме него, были двое – его давние друзья : Леон Крутов, подполковник полиции в ГУ МВД города, хорошо сложенный атлет, с живыми, чуть хитроватыми глазами, и Олег Юшаков, зампрокурора города, человек более сдержанный, грузноватый, с умным, немного усталым лицом и врожденной ленцой в движениях.

Внизу проплывал еще спящий, серый от зимней спячки Воронеж, потом его сменили бескрайние, темные поля, прочерченные первой, изумрудной ниткой озимых, и темнеющие на горизонте массивы леса. Впереди, сверкая на солнце, как разлитая ртуть, зазмеилась лента реки.

Арсений был расслаблен, уголки его губ тронула редкая, спокойная улыбка. Работа, отчеты, стресс – все это осталось где-то там, далеко, за границей этого неба.

– Ну что, мужики, – его голос, прозвучал бодро, – берем сегодня «царь-щуку» или, как всегда, только пиво ловить будете на удочки вешать?

– Сень, а помнишь, как мы того ректора сельхоза в прошлом году прокатили? – фыркнул Крутов, откинувшись на кресле. – Он такой важный, в строгом костюме, а после второго захода на бровку его так приложило, он чуть за борт не грохнулся! Ой, не могу! До сих пор смешно!

В салоне раздался сдержанный, довольный смех. Вспоминали другие случаи, не связанные с работой, только свое, мужское.

Юшаков, лениво наблюдая за проплывающими под крылом пейзажами, произнес с теплой усмешкой:

– Сень, а на твоей усадьбе мангал новый, тот, итальянский, настроил? Светка хочет в субботу шашлыков. Говорит, Эльвиру позвать? Будет?

Арсений на мгновение поморщился, едва заметно.

– Мангал – огонь, дрова уже заготовлены. Эльвиру… зови, если хочет. Только пусть своего шеф-повара не везет, надоело уже это пафосное палаццо. На шашлыках надо душой отдыхать, а не вилкой для устриц работать.

Крутов не удержался, подколол:

– Эльвира-то к тебе как мотылек на огонь, давно уже. А ты холоден, как айсберг посреди ее выставочного зала. Или какая-то новая пассия запала в душу? Признавайся, от нашего рентгена не скроешься!

Арсений фыркнул, слегка корректируя курс.

– Какая еще пассия? И откуда у тебя, Леон, слухи, как у старой сплетницы? Поводов для вашего беспокойства нет! Эльвира… Эльвира – друг. И все.

Но в его тоне сквозь шутку пробивалась явная усталость от ее постоянного, навязчивого внимания.

– Да ладно, – не унимался Крутов, – у нас другое беспокойство, что столько лет ты в своей скорлупе заперся и как сыч сидишь один в своих хоромах.

– Э, только не начинайте свою старую песню, – отрезал Арсений, но без злости. – Мне и так хорошо, это вы от зависти, наверное, жены дома запилили, а я вот себе жизнью наслаждаюсь преспокойно.

– Да, совсем заплесневел в своей берлоге, – подхватил Юшаков, – на рыбалку и то стал реже выбираться. И не говори, что бизнес требует больше внимания, это все отмазки. Не канает давно.

– Да, да, – поддержал Крутов, – не канает. Скажи прямо – лень тебе с женщинами возиться, одичал совсем в одиночестве.

– Так, все, хватит мне мозг выносить, – притворно строго сказал Арсений, – вы мне не жены. А то сейчас за дверь выставлю и без парашюта.

– Только попробуй! – расхохотался Крутов. – Ты без нас совсем зачахнешь. Мы хоть тебе разрядку устраиваем, а то будешь рыбу один ловить, скукотища, и уху некому заценить будет даже.

– Походу, темнит наш Сеня, – не унимался Юшаков, – не просто так он нас пугает сбагрить за борт. Чую, все-таки пассия завелась.

– Сейчас точно вылетишь за борт, – предупредил Арсений, – последнее китайское предупреждение!

– Все, понял, шеф, молчу, – сдался Крутов, поднимая руки в притворном ужасе.

– Ты там мимо не пролети, товарисч летчик, – добавил Юшаков, – следи лучше за маршрутом, а то залетим не туда.

– Залетим – это не ко мне, – парировал Арсений, и салон снова взорвался смехом.

Через полчаса они уже стояли на берегу, забрасывая удочки. Наступила та самая мужская тишина, прерываемая лишь шепотом воды, редкими подколками и советами. Арсений, сняв куртку, в одном свитере, сосредоточенно следил за поплавком. Лицо его стало спокойным, почти отрешенным. Но даже здесь, в этом раю, мысль, как назойливая муха, пробилась сквозь расслабление: «Отчет по сделке "Меркурий" не готов… Анна вчера докладывала о задержке с выверкой от Ярковой? Надо будет в понедельник спросить подробнее…» Работа не отпускала полностью. Но здесь, с друзьями, он был другим – более живым, способным на простой, глупый смех.

Улов был скромным – несколько плотвичек и небольшой окунь, но на наваристую уху хватало. Посыпались традиционные шутки про «рыбацкое счастье» и «клевало бы лучше, если бы не болтали». Заговорили о предстоящих в субботу шашлыках на усадьбе у Арсения.

– Так, слушайте сюда, – Арсений взял на себя привычную роль лидера, естественно и без напора. – Крутов, мясо бери, маринуй, ты у нас в этом ас. Юшак, овощи и пиво на тебе, у меня его, как всегда запасов нет, и в нужный момент не оказывается. Я – место, мангал и хорошее настроение обеспечиваю. Ну, а если ваши девчонки напекут пирогов или пирожков, – он улыбнулся, и в улыбке этой мелькнула легкая, едва уловимая тень чего-то похожего на грусть, – я буду искренне польщен. У меня нет такого удовольствия, как домашняя выпечка.

– Вот!! – снова оживился Крутов, тыча в него пальцем. – Я про то и говорю! Сыч ты и есть, в своем кабинете на «вечной» работе! Нормальный мужик должен с пирогами домой возвращаться, а не с папкой отчетов!

Арсений лишь отмахнулся, но в его глазах на мгновение промелькнула глубокая, неподдельная мысль. «Им не объяснишь… Они думают, дело в лени или в том, что "одичал". Они не поймут, что дело не в женщинах вообще. А в той, одной-единственной, которой нет. Рядом нет человека, который мог бы быть не пассией, не светской тушкой, а спутницей. Равной. Чтобы смотреть в одном направлении. Чтобы даже молчание с ней рядом было комфортным, а не неловким. Чтобы пироги были не "удовольствием", а частью общего дома, которого нет…» Он устал от пустоты светских красавиц вроде Эльвиры, от их наигранности и вечной игры. Ему нужна была глубина, личность, а не маска.

– Все, прекращаем прения, – он прервал свои мысли и дружеские нападки. – Олег, бери рыбу, будем варить уху, а то разговорами сыт не будешь.

Последующие час-два прошли в неспешных разговорах уже обо всем подряд – о политике, о новых законах, о детях, о том, куда поехать летом. Уха, сваренная на костре, получилась на шикарно вкусной.

К вечеру похолодало. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Пора было возвращаться. Друзья, утомленные воздухом и смехом, на обратном пути в вертолете задремали. Арсений вел машину молча, погруженный в свои мысли. Снизу проплывала просыпающаяся земля: первые, ярко-зеленые пятна травы на проталинах, и в глубине лесов, словно разлитые лужицы, голубые ковры из бесчисленных пролесков – подснежников, его любимых цветов, таких хрупких и упрямых, всегда первых.

Рыбалка удалась. Настроение друзья подняли. Но их подколки, как иголки, засели глубоко. Они снова заставили его остро ощутить пустоту вокруг. Не было рядом той, настоящей, глубокой личности, которая бы не боялась его, не искала в нем кошелек или статус, а видела бы просто человека. Арсения. И от этого осознания даже красота весенней земли казалась немного горьковатой.

Контраст был разительным. Этот островок простого мужского общения, природы и тишины стал последним спокойным затишьем перед тем, как вертолет должен был вновь опустить его в повседневность, в кипящий котел офисных интриг, где его ждали отчеты, проверки и холодный, оценивающий взгляд той непонятной пока ему, загадочной женщины, которая пока была для него всего лишь компетентным, но проблемным сотрудником.

Новая искра раздора

Воронеж потихоньку сбрасывал с себя грузную, серую шкуру зимы. За окном кабинета Арсения Георгиевича, в строгом переплете кленовых ветвей, уже пульсировала молодая, липкая жизнь. Светало рано, и первый, еще робкий апрельский свет золотил крыши домов, заливал проталины в палисадниках и заставляет влажно поблескивать асфальт, отмытый ночным дождем. Воздух, даже здесь, на его этаже, если приоткрыть форточку, пах мокрой землей, талым снегом и той особой, щемящей свежестью, что бывает только в середине весны, когда природа делает свой решающий рывок к лету. Сам Арсений, впрочем, редко смотрел в окно. Весна происходила где-то за пределами его сознания, фоновым шумом к главному – работе.

Он сидел, откинувшись в кресле, и пальцами одной руки медленно водил по виску, в то время как другой – листал на планшете финансовую модель нового проекта. «Гиперион». Смелый, рискованный, способный либо удвоить обороты, либо похоронить под обломками репутации несколько менее удачливых конкурентов. И именно на нем, как на наковальне, он решил проверить сталь, из которой сделана его новый главный бухгалтер. Варвара Яркова. Тихая, невероятно собранная женщина с взглядом, который видел не цифры на бумаге, а саму их суть, их движение, их скрытую пружину. Он заметил это почти сразу. В ней не было ни капли показного, ни грамма желания понравиться – только холодная, отточенная профессиональность. Это и привлекало, и настораживало. После заскоков Анной, после ее демонстративных уходов и столь же театральных возвращений, эта тишина и надежность казались целебным бальзамом. Но доверять слепо он уже никому не мог. «Гиперион» требовал безупречного финансового чутья. Поездка в Москву по «Гипериону» – не самому крупному, но важному проекту – была идеальной проверкой. Полигон, как он мысленно ее назвал. Сумеет ли Варвара не просто отчитаться за цифры, а прочувствовать конъюнктуру, уловить настроение потенциальных партнеров, проявить гибкость? Или ее стихия – только отчеты и балансы? Ответ должен был быть исчерпывающим.

Дверь в кабинет открылась без стука – это была привилегия, дарованная лишь одному человеку. Анна Игоревна вошла, как всегда, – вихрем энергии и безупречного вида. Легкое пальто цвета беж было перекинуто через руку, в другой она держала плотную кожаную папку. Легкие каблуки уверенно отстучали по паркету, и весь ее вид кричал о готовности к броску.

– Арсений Георгиевич, по проекту «Гиперион»: все готово к поездке. Билеты, гостиница, встречи согласованы, переговорная стратегия утверждена и прописана вот здесь, – ее голос был ровным, уверенным, почти победным. Она положила папку на край его стола с таким видом, будто это не документы, а трофей, добытый в честном бою.

Арсений медленно поднял на нее глаза, оторвавшись от планшета. Взгляд его был тяжелым, уставшим. Он не стал брать папку.

– Спасибо, Анна. Но в Москву по «Гипериону» поедет Яркова.

Воздух в кабинете замер. Казалось, даже за окном смолкли птицы. Анна не шелохнулась, лишь веки ее дрогнули, а в глазах, широко распахнутых, промелькнуло что-то стремительное и острое, как лезвие бритвы. Она поймала это мгновение, не дала ему разрастись, втянула воздух и заставила губы сложиться в подобие недоуменной улыбки.

– Варвара Алексеевна? Но… она же новичок! «Гиперион» хоть и не ключевой сейчас, но его потенциал огромен! Риски его недооценки…

Он перебил ее, голос его был спокоен, но в этой спокойности чувствовалась сталь.

– Она главбух. Финансовая модель – ее зона ответственности. Ей и вести цифры. Ты здесь нужнее – «Глобал» на носу, «Атлант» требует ежечасного контроля. Не могу отпустить тебя на второстепенную задачу.

«Второстепенную? – пронеслось в голове у Анны с такой силой, что ей показалось, он должен был это услышать. – Это мой проект! Я его вынянчила, я выстрадала каждую его цифру!»

– Арсений Георгиевич, «Гиперион» – мой проект с самого старта! – голос ее снова зазвучал выше, слова посыпались быстрее, срываясь с предательской дрожью. – Я знаю все подводные камни, все нюансы переговорной позиции партнеров! Яркова… она, без сомнения, хороший бухгалтер, но стратегию ведения переговоров она не потянет! Это же не только цифры! Это психология, это умение чувствовать людей за столом! Передать ей проект сейчас? Она же в него даже не вникала как следует! Это… прямая потеря времени и денег!

Он смотрел на нее, и его раздражение росло с каждой секундой. Эта напористость, эта уверенность в своей незаменимости. Эта вечная борьба. Ему вдруг до тошноты надоел этот спектакль.