Поезд ушел в неизвестном направлении

Казалось, грозы остались позади, но 21-ый год принес уже небывалые природные испытания – пришла засуха. За лето с неба не упала ни одна капля живой влаги, во всей природе пахло тленом и прахом, даже цветы производили запах металла. Мутная жара сухого лета душила и мучила. Земля пересохла, в ней образовались глубокие трещины, которые казались ребрами павшего животного, а на самом деле стали могилами для гибнущего народа. По пыльным дорогам потоками шли голодающие в поисках хоть какой-нибудь еды. Шли, падали и умирали под ногами очередных несчастных.

Мельница Осиных стояла на пригорке недалеко от дороги. Летом семья переселялась в землянку, вырытую рядом с мельницей. Здесь было прохладно, тихо. Природа щедро одаривала своими богатствами: ягодами, грибами, рыбой в речке, разными травами от болезней. Агафья тут отводила свою душу. Она любила природу, ходила в ближние леса на сборы ягод и орехов, срывала с гибких деревьев шишки хмеля, заготавливала березовые и дубовые веники для бани, мягкие липовые для ягнят. Веники из широколиственных веток деревьев считались зимой самой лучшей подкормкой для молодых ягнят. Обычно с собой в лес брала дочерей и учила их, как пользоваться щедрыми богатствами природы. Также учила их человеческой доброте. С участием наблюдала, как покорно брели голодающие в поисках спасения, и каждый день отправляла детей вынести им какую – нибудь еду. Иногда она видела, как некоторые попрошайки находили приют у жалостливых людей, особенно у вдов, страдающих от нехватки мужских рук, и радовалась этому: хоть живы останутся.

Зигзаги судьбы

Дремучий лес еще недавно покрывал всю возвышенность, но год от году деревья вырубали, корчевали, жгли, по метру отвоевывая землю под пашни, оставляя, как защиту от ветров и морозов, узкие полосы леса. А там уж и первые избы появились. Как было уже сказано ранее, всех расторопней оказался Прокоп Ковалев. Да и как не торопиться? Семья его родителей была многочисленна и жила в большой избе, которую поставил отец перед своей женитьбой. Жили не бедно, лошадей держали до пяти – шести голов, и коров немало, свиней там, овечек. Макар, отец Прокопа, всю жизнь кузнечил, его добротные изделия из железа знала вся округа. Вместе с женой Юлией, взятой из деревни Онисимова Поляна, нажили семерых детей. В избе всегда было шумно, то и дело между ребятней вспыхивали ссоры, жалобы. Прокопа, старшего сына, к кузнечному делу не тянуло, он больше тянулся к земле, не менее любил заниматься охотой. И женился он, когда пришло время, но не по сговору родителей, а по любви. Встретив однажды на молодежной вечеринке в Петровке, куда зазвал его друг, миловидную бойкую и говорливую девчонку со светлыми волосами, Прокоп сразу в нее влюбился и напрочь отверг ту, которая была сговорена родителями. Отец с матерью, как ни старались, не смогли переубедить сына. Так и привел в дом без родительского благословения и с нищенским приданым свою юную жену Улюшку. Привлекательной она была женщиной, но и, что греха таить, легковатой и расточительной. Свекровь часто ворчала на нее, корила молодушку за то, что пришла в дом с бедным приданым, ругала за неумение экономить добро: молока не в меру плеснет теленку, не бережет дров для печки, много кладет масла в пироги, пшена в похлебку, не зольным настоем, а мылом стирает белье – и за другие проступки. Особенно не по душе ей было, что приданое у невестки малое: не рукодельничала, не готовилась к замужней жизни, не принесла в дом мужа живности, кроме подаренных на свадьбе родителями двух поросят да десятка кур. Ульяна беззлобно огрызалась, а по ночам втихомолку жаловалась мужу. Родители ее жили небогато, но не были скаредниками, а тут Ульяна попала в семью, где все держали под замком. Ключ же от ларей с продуктами носила на груди свекровь и сама расчетливо распределяла, сколько пшена выдать на ужин, сколько картошки бросить в суп, сколько добавить в хлеб лебеды ради экономии муки. В этом доме берегли каждую копейку, знали ей цену. Свекру верткая и веселая невестка нравилась, он ее старался обычно уводить из-под гнева жены и говорил, посмеиваясь:

– 

Радуйся, Юля, что бесплатно досталась. Дешевле жены ничего нету. При нашей бедности и она добро. Спасибо, хоть рождается и вырастает сама, нарочно ее не сделаешь. Хоть и приданого у нашей Улюшки с кулачок, зато детей рожает без срыва графика.

Прокоп отмалчивался, но старался как можно скорее уйти из родительского дома. К осени на его усадьбе в новой деревне Юность стоял уже не только дом, но и баня, и даже хлев для скота. Вскоре за ним переехал в свой дом Лаврентий Петров, за ним Гаврилов Афанасий и Михаил Осин. Николай же Петров, который когда-то открыл это место и показал потом сверстникам, не поспел за ними: его мобилизовали на службу в Красную армию. Как раз во время кулацкого восстания он находился дома в отпуске и тоже еле успел скрыться от бандитов. Но через год, вернувшись со службы, перевез из леса уже давно заготовленный при его сторожке сруб и присоединился к первым переселенцам. В его отсутствии за лесом присматривал отец.

В самый разгар сборов к переселению на Новотроевку навалилось неотвратимое бедствие. Рыдания и поминутный плач раздавались из многих домов. Сначала весной оспа скосила с десяток ребятишек, а за нею вслед накинулся тиф, и, уже не разбирая, где взрослый, а где ребенок, унес в могилу десятка два людей. Почернели лица людей, осиротели дети. Некоторые поспешно покинули село. В доме Василия Кузьмича уже собирались к переезду в новую деревню. Сыновья Савелий и Георгий складывали хозяйственный инвентарь и домашнюю утварь в ящики. Дарья с заметно пополневшим животом – была опять на сносях – перетряхивала одежду, тряпки, перебирала посуду. Хозяин разбирал на бревна сарай, баню: пригодятся на новом месте. Когда Дарья позвала его на ужин, он, бросив работу, посидел некоторое время на крыльце, потом зашел в дом, но от еды отказался, сказал, что ему что-то нездоровится, и лег в постель. Не думала Дарья, что больше муж не поднимется с последнего ложа. Она привыкла к частым недомоганиям мужа и смирилась со своей ролью основной работницы в семье. Как вернулся он с плена, так и не окреп до конца. Крестьянским трудом занимался вполсилы, быстро уставал. Чуть что – открывался нудный кашель: сказывались газовые атаки фрицев и фронтовые ранения. Дарья по частым и долгим расставаниям с мужем приспособилась к самостоятельному хозяйствованию, работала и за себя, и за мужа, вытягивалась на работе, как лошадь. Лишь по сезонным работам нанимала помощников, чтобы поле вспахать, урожай убрать, дров и сена заготовить. Да не всегда эти помощники приходились ко двору. Особенно тяжело было ладить с одним из них, с Тихоном Кудряшовым. Это был известный в округе бездомный бессемейный пропойца. Летом он не бедствовал: нет дома – под кустом переспит, работу же за сытную еду можно найти в любом крепком хозяйстве, особенно в страдную пору. Тяжелее приходилось ему зимой. Как только выпадет снег, Тихон униженно просился на зиму к кому-нибудь в работники. Сговорившись, в первое время работал на хозяина справно и с охотой, но через пару, другую недель запивал и исчезал из дому, пропадал в кабаках, где целый день губы мочил. Одно божье наказание, а не работник. На упреки хозяина он отвечал:

– 

На свои пьем, а работа от нас не уйдет. Еще почище терёзвого – то сработаем.

И правда, цены не было ему, когда он приходил в сознательное состояние и ворочал хозяйством так, как будто со своим хозяйством управлялся. Ни от какой работы не отказывался, тянул, как бык, и платы большой не требовал – был бы в тепле и сыт. Дарья, часто нанимавшая его по отсутствии мужских сильных рук, знала, что с ним не прогадает, поэтому терпеливо сносила выходки работника.

И сегодня она с грустью подумала, что трудно будет ей переезжать без мужской поддержки. Хорошо, что братья рядом живут, в случае чего, на них можно положиться. Да и Саве уже немало лет, во многом ей помогает, надежный помощник вырос. И Георгию уже двенадцать, со скотом возится, и покормит, и напоит, и уберется в сарае. Арсений еще ребенок, и то помощь от него: гусей и свиней пасет, иногда и недоглядит, сбегают от него подопечные. Самый маленький, Семушка, только недавно начал говорить, растет под присмотром отца, заласканный им, не то, что другие, которых отец видел наскоком от службы до службы, от войны до войны. А тут вот-вот наступят новые роды. Деревенская знахарка – повитуха сказала, что по всем приметам у нее будет двойня. Когда Василий узнал про это, заметно повеселел, обрадовался:

– 

Вот, мать, не заметишь, как подрастут у нас помощнички, лучше всех заживем!

Но неожиданно нагрянувший тиф не дал сбыться их мечте. Он стал косить сперва тех, кто послабее, а потом взялся и за других. Не обошел он и дом Василия, который, вернувшись с плена больным, немощным, еще не успел окрепнуть. Зараза его одним из первых одолела. Второй день Василий, задыхаясь, проговаривая с трудом каждое слово, лежал в постели и горел. Когда пришли обеспокоенные братья, по слабому знаку его руки Дарья с трудом подняла с постели, подложила под голову подушку. Братья и сыновья собрались вокруг. Василий что-то хотел сказать, но долго собирался силами.

– 

Не встать уж мне с постели, чую, жизнь уходит. Видно, наступила пора расставаться с вами.– И, видя, как напряглись от его слов, продолжил: – Друг друга держитесь, от родни не отделяйтесь. Никакой народ не может жить врозь. Люди питаются друг от друга не только хлебом, но и душой, чувствуя радость и боль другого. Когда живешь только для себя, душа сама себя разъедает, пропадешь в унынии. Держитесь родни, живите дружно,– и замолчал в бессилии. Дарья приблизила к нему лицо, прислушалась. Он прошептал:

– 

Трудно будет тебе без меня. Прости… Братьев проси, помогут. Похороните меня в новой деревне, где будете вы – моя семья, братья…

Больше не смог ничего сказать, хоть и силился. Заросшая сухим волосом грудь тяжело поднималась и опускалась. Голова бессильно упала на подушку. Матовый, покрытый холодом лоб стал разглаживаться, лицо стало синеть, дыхание становилось беспорядочным. Думали, что уже конец, но он отдышался и что-то прошептал – поняли по движению губ, слова не разобрать. Дыхание прекратилось. Напрасно ждали вздоха, но все кончилось.

Утром родственники собрались в доме покойника, чтоб поддержать семью и решить вопрос, где похоронить. Сват Харитон предложил не мудрить и не осложнять дело, а похоронить на сельском кладбище, где родители лежат, где земли еще много свободной. Дядя Яков, как всегда, решил вопрос справедливо:

– 

Земли, конечно, хватает. Но нельзя человека закопать где попало. Земли не жалко, и похороны достойно прожившего человека – не обуза, а великое, хотя и горестное событие. С подобающими почестями должны предать мы Василия той земле, где его род. А где его род?– Там, где будет его продолжение – в сыновьях. Сыновья его будут жить на новом месте, вот-вот переедут на новую землю. Вот там и надо положить Василия, чтобы душа его спокойна была.

– 

Воля покойного была такая же,-

вмешалась Дарья, сдерживая плач.– Перед смертью так наказал.

– 

Вот и ладно. А ты, невестушка, не терзай себя сильно, не давай воли горю, смирись с утерей. Муж для жены и после своей жизни еще долго жив будет. Вы, мои племяши,– сказал, посмотрев на притихших Никодима и Прокопа,– съездите туда и выберите место для родового кладбища. Пусть молодежь подготовит место погребения. Все мы когда-то там будем. Настанет время – каждого туда пригласят, ворота каждому вовремя откроют, с земли вовремя проводят,– закончил разговор старик, привыкший уже думать о недалекой своей кончине. Видать, и его жизнь подходит к концу. Хватит, нажился, пора и честь знать.

– 

Не зря старики говорят, что смерть одна не приходит,– включился в горестный разговор брат Дарьи, как бы прочитав мысли дяди Якова.– Года не прошло, как померла сваха наша, мать Василия. Не успели забыть это горе, как пришла новая беда.

– 

Да, пришла беда – отворяй ворота. Примета такая: если покойник в доме, ворота держат настежь открытыми,– подхватил разговор старший брат Гурий.– Чтоб, значит, все могли прийти и попрощаться с покойником. Эх-эх-эх,– пригорюнился старик,– не тебе бы лежать в гробу, брат, а мне, жить бы тебе и радоваться жизни, детьми своими любоваться, землю новую поднимать, дом новый ставить. А теперь вот лежишь в домине, которую не сам построил, а родня сколотила и в последний путь собирает.

Слушая такие жалостливые слова старика, мужчины смахивали слезы, женщины тихо плакали.

В том году по всей округе сильно свирепствовали голод и тиф. Тиф обычно приходит в голодный год. Продолжительная засуха начисто погубила неокрепшие ростки хлеба. Высушенная безжалостным солнцем земля стала твердой, как камень. Пожухлую траву слабо шевелил ветерок. Хлеб быстро дорожал. Богатые прятали хлеб со страха, не зная, что будет завтра, а ростовщики и перекупщики прятали его в ожидании, пока на него еще больше вырастут цены и наступят еще более тяжелые времена. Голод выгнал многих из дому на поиски пропитания. По дороге, что пролегла рядом с деревней, как и в прошлом году, непрерывным потоком шли голодающие, Христа ради выпрашивали кусок хлеба. Некоторые на ходу падали замертво и остывали. Полина Осина как-то стояла на крылечке и жалостливым взглядом провожала несчастных путников, потом сказала матери:

– 

Смотри, бабка с внуком шагают. Бабка совсем обессилела, еле ноги передвигает, вот-вот упадет. Давай вынесем им каши или хлеба, которые остались после обеда.

– 

Разве напасешься на всех? У самих запасы кончаются, дотянуть бы до нового урожая. И потом, знай: если сразу тех, кто долго голодал, накормишь досыта, они тут же и умрут от еды. Вот, вынеси картошечки, и хватит, – отрезала Агафья.

Когда Полина протянула мальчику две картофелины, он с жадностью набросился на еду, вмиг проглотил неочищенную картофелину, а вторую бабка припрятала в котомку про запас.

В сельсовете создали похоронную команду, которая подбирала мертвых и хоронила рядом с кладбищем.

На месте, где должна была обосноваться деревня Юность, стояло уже несколько домов, но на бумаге ее названия еще не было, хотя желающих переселиться прибавилось. Молодые строили себе новую страну для долгой будущей жизни, отказывались от всего, что не ладилось с их мечтой о счастье.

– 

Горе и печаль от нас не отстанут, но пусть горе будет не такое жалкое, какое было у нас,– говорила Агафья, сидя на телеге с добром, въезжая на косогор к месту своего нового дома.

– 

О каком горе ты говоришь, мать? Советская власть обещала нам новую жизнь, светлую, радостную. Мы будем жить по новым порядкам, – уверенно ответил Петр, управляя лошадью.

Незаметно подкралась очередная осень. Начались крепкие заморозки. Земля по утрам глухо гудела под ногами. Последняя трава топорщилась отдельными кустиками, замерзала и хрустела. Осень – это медленная агония умирающей природы. Бесконечные темные ночи, голые опустевшие поля и леса, темная вода в реке, осторожный шорох опавшей листвы, дождь, грязь, тоскливая песня осеннего ветра, гуляющего над остывшей землей… Но в то же время для деревенского жителя осень приносила немало радостей и увеселений. Осенью, когда управлялись с летними заботами, в деревнях друг за другом начинали играть свадьбы. А где свадьба, там и веселье под наигрыши гармони хорошего гармониста. Лучшим гармонистом в деревне слыл Софрон Ковалев, внук дяди Гурия. Ни один праздник, ни одна свадьба не обходились без него. Сам высокий и стройный, с приятным улыбчивым лицом, с ласковым взглядом, легко носил гибкое тело на стройных ногах и легко умел завораживать женщин, чем упрочил за собой славу человека, неустойчивого к женскому полу. Женили родители его рано на тихой и покорной девушке Антонине из деревни Дмитриевка, дочери друга семьи. Жена за пять лет их совместной жизни родила троих детей, была хорошей хозяйкой, работала и за себя и за вечно гулявшего по свадьбам мужа, не осуждала его за это, была с ним по-своему счастлива. После очередной отлучки из дома Софрон нехотя втягивался в работу и опять оживал, когда его звали на следующую свадьбу. Так беспутно и бестолково проживал он свою жизнь, но зато и играл на своей гармони лихо: не было так, чтобы его наигрыши не находили созвучия с человеческим чувством в сердцах. И сам при этом получал полное удовольствие, и слушателей привлекал своей одухотворенностью и искусством игры.

Однажды на одной из свадеб в Григорьевке его внимание привлекла красивая статная девушка, лихо веселившаяся на свадьбе своей подруги. Казалось, ничто не могло омрачать ее душу. Глаза играли озорно и многообещающе. Пропев частушку, притопнув ногой в новых ботинках, девушка остановилась перед гармонистом, молодая, красивая, свежая, зазывно и в то же время смиренно глядя ему в глаза. Софрон, хоть и не был пьян, тут же почувствовал, что сердце его дрогнуло, душа распахнулась, потянулась к красавице. Дальше он, проигрывая знакомые мелодии, не спускал с нее взгляда, следил за тем, как она шумно отплясывала и кокетничала не только с гармонистом, но и с другими танцорами, которые вились вокруг нее. Многие женщины смотрели на нее с неприязнью, завидуя ее успеху, а она бросала на них победный взгляд без всякого сочувствия к их переживаниям. Из-под ее красного платья выглядывали пестрые чулки с подвязками, видно, не самовязанные, а фабричные, модные. Софрону в ней казалось все мило: светлое красивое лицо, кокетливо повязанный платок, карие плутоватые глаза. Вот она, проплывая в танце мимо гармониста, медленно повела кончиком языка по румяным губам, незаметно для других подмигнула ему, не мешая разглядывать себя. Нарочно, чтобы он заметил ее достоинства, легонько качнула бедрами, выставила вперед обтянутую плотным ситцем грудь, потом стыдливо откачнулась в сторону, на ходу как бы нечаянно расстегнула верхнюю пуговичку платья. Софрон, опытный в сердечных делах мужчина, давно понял, что девушка намеренно распаляет его воображение, соскочил со своего места и стал, играя на гармони, кружить вокруг нее, а она опустила вниз глаза: ой, как стыдно, как неловко получилось!

Как только танцы и пляски закончились и гости расселись за столом, Василиса – так звали девушку – выскочила за дверь, а Софрон, не расставаясь ни на миг со своей гармонью, юркнул за ней, только мелькнули в дверях его начищенные хромовые сапоги.

Через три дня утром Антонина услышала, как в сени вошел ее муж, стряхнул веником с сапог ранний снег, потоптался и вошел в избу, бросил на ходу:

– 

Там тебя соседка для чего-то к себе зовет.

Антонина удивилась:

– 

Чего ей в такую рань понадобилось? Ай что случилось? Ладно, побегу. Завтрак на загнетке, поешь.

Выходя во двор, она и не заметила, что за углом дома прячется женщина. Как только за ней закрылись ворота, Софрон, следивший из окна за женой, выскочил во двор, завел раскрасневшуюся Василису – а это она пряталась от взора хозяйки дома – в избу и накинул на дверь крючок. Василису ничуть не смутило, что на печи спять двое ребятишек, а в люльке качается грудной ребенок. Она по-хозяйски обвела взглядом убранство избы, осталась довольна. Не богато, но и не бедно. Софрон же обволакивал ее ласковым взглядом. Увидев, что жена возвращается домой, он сунул сверток с заплакавшим ребенком Василисе, а сам подошел к двери. На стук жены он, не открывая дверь, сурово бросил:

– 

Перестань ломиться в дверь! Уходи, Антонина, ты теперь не хозяйка здесь. И дети теперь не твои. Возвращайся к родителям. Неприятна ты мне, разлюбил я тебя.

Антонина кинулась к окну, закричала:

– 

Ты что, с ума сошел от своей пьянки? Отопри сейчас же дверь, мне ребенка надо покормить.

Но тут увидела, как какая-то молодая женщина стоит у окна, держит ее младенца и подкидывает на руках, дразня мать:

– 

На – кося, выкуси! Теперь это мой ребенок, и я тут хозяйка.

Сколько ни грозилась, сколько ни плакала законная жена, правды не добилась. Никто в деревне не заступился за нее, все считали, что нечего влезать в чужую семью, и растерянная и подавленная женщина вынуждена была вернуться в дом родителей. Уходя, напоследок послала мужу и разлучнице самые крепкие проклятия, которые только могли прийти в голову несчастной. Она стояла против дома, в котором она отдала свою первую любовь законному мужу, родила и растила своих ненаглядных детей, строила планы на их будущее, а тут все это отнято самым наглым образом. Тяжело расставаясь с прошлым и настоящим, из которого ее так безжалостно выбросили, в исступлении кричала, окруженная молчаливой толпой сочувствующих ей соседей:

– 

Проклинаю вас за мой стыд и унижение, за отнятых у меня детей! Будьте вы прокляты на семь поколений вперед! Пусть мои проклятия падут вашим детям и их потомкам на головы! Пусть усохнут ваши руки и ноги, ослепнут ваши бесстыжие глаза! Пусть впереди ждут вас только несчастья и беды! Пусть и на том свете не будет вам покоя. Горите ярким пламенем в огне ада!

Но никто не откликнулся из дома с закрытой на крючок дверью. Никто из родни и соседей не заступился за отринутую жену и не осудил открыто бессовестного мужа и его наглую любовницу. Лишь женщины перешептывались между собой и жалели Антонину, а некоторые мужики даже завидовали Софрону и ухмылялись, глядя, как, покачивая бедрами, без тени смущения поднимается Василиса от родника с полными ведрами воды и улыбается всякому встречному мужику, а на баб смотрит с чувством превосходства.

Но ничто не проходит даром. Многие проклятия униженной и растоптанной женщины сбылись. Забегая вперед, можно сказать, что не стали счастливыми Софрон и Василиса. Хотя и зажила Василиса полноправной хозяйкой в доме мужа, но к детям не почувствовала тяги, не проявила любви и заботы. Софрон попервоначалу, слепой от нахлынувших внезапно чувств к шестнадцатилетней девушке, все ей прощал, тонул в ее умелых ласках. Родители Софрона пытались образумить сына, но он и их вытолкал за дверь, только разрешил забрать к себе старшего внука, которому уже минуло четыре года. А младшие, шестимесячный Саша и двухлетний Юрик, вскоре умерли. Поговаривали в деревне, что их сгубила Василиса, что пока не было мужа – а он по-прежнему, прихватив гармонь, надолго исчезал – она холодной зимой ушла к соседке рукодельничать и оставила дверь настежь открытой. Дети сильно простыли и, недолго проболев, скончались друг за другом. Нелепая смерть, как бы наказывая за грехи беспутного родителя, настигла и старшего сына Софрона Захара, хотя он рос безбедно у дедушки и бабушки, которые в нем души не чаяли. Однажды, придя с огорода в дом, бабушка, удивившись тишине, насторожилась, позвала внука, которого оставила играть на деревянной лавке за печкой. Не дождавшись его ответа, заглянула за печь и с ужасом отпрянула: внук не подавал признаков жизни. Захар застрял вниз головой в проеме между досок и задохнулся. Вытащив трясущимися руками ребенка, бабушка убедилась, что тот мертв. Как он туда попал, почему застрял, не смогли объяснить. Горько оплакав внука, похоронили и скоро о нем забыли, увлеклись другими заботами и делами. Василису же совесть нисколько не мучила. Она жила как ни в чем не бывало, рожала мужу каждый год по ребенку, пристрастилась к ворожбе, принимала женщин, которые не хотели детей, и избавляла их от плода, гнала самогонку, продавала ее, в отсутствии мужа без разбору предавалась плотским утехам. Софрон, наигравшись в любовь, к ней со временем остыл, стал смотреть на нее пустыми глазами, потом вовсе ее бросил с девятью детьми и, связавшись с другой женщиной, исчез из их жизни. Дети стали подрастать, их надо было кормить, поить, и Василиса приучила их к воровству. Днем пройдется по деревне, высмотрит, у кого что плохо лежит, а когда деревня засыпает, отправляет старших сыновей на воровство, указав, где что можно стянуть. А если кто-то из них из страха или стыда отказывается, она их ругает и бьет, грозится выгнать из дома.

Деревня Юность разрасталась и притягивала к себе своей новизной тех людей, которые хотели начать жить по-другому. Подрастали сыновья, и, чтобы обновить кровь, им старались подыскивать невест из других сел. Не в каждой семье могли отделить молодую семью в новый дом. Чаще всего жили большими семьями, в тесноте и сутолоке.Так получилось и в семье Осиных. Хотя они и поставили дом в деревне, но не новый – собрали его из старых бревен разобранного прежнего дома. Пока дети подрастали, можно было довольствоваться и таким жильем. Но вот уже сыновья вошли в тот возраст, когда им захотелось создать свои семьи. Сначала, как и заведено было, привел в дом свою жену старший сын Лука. А тут не за горами и прибавление в молодой семье. И точно, на Троицу невестка Груня родила мальчика. Лука, начитавшись газет, в которых утверждалось, что главным революционером был Карл Маркс, назвал своего первенца Марксом. Вечерами молодой отец, стесняясь своих чувств – не мужское, мол, дело – неприметно сажал сыночка на колени, легонько подбрасывал. Младший, Петр, пристрастившись к чтению, обычно уходил за ситцевую перегородку и читал свежие газеты. Он старательно избегал разговоров о семье старшего брата, казалось, завидовал его отцовскому счастью, держал себя с братом отчужденно, уклонялся от разговоров с ним, хотя раньше не было для него, наверное, человека ближе, чем его старший брат. В семье знали о причинах такого резкого отчуждения, но помалкивали, стараясь не бередить душевные раны Петра. Страдала и мать от чувства своей вины перед младшим сыном, оттого что так грубо и безжалостно растоптали в нем задатки рано проснувшейся любви. Она понимала, что еще не перебродили чувства младшего сына от первой своей любви, связанной с женой Луки Груней.