Поезд ушел в неизвестном направлении

– 

Строевой – то лес как достанешь? Дорого он нынче обходится.

– 

Иван сокрушенно покачал головой:

– 

Ума не приложу. Так-то немного запасов досок сделал, продал выгодно на ярмарке нынешний урожай меда, а вот строевой лес… Как прикупишь при нашей бедности?

Филипп догадывался, что сосед – любитель прибедняться, необидно ухмыльнулся и продолжил:

– 

Слыхал я от старшины, что Николай Исаевич, управляющий поместьем барина Глезденева, ищет лесника сторожить его лес понизу нашей деревни. Работа не из легких, тревожная: ночами не спать, днями добро барина считать. Обязанность сторожа

– надо

углядеть и сберечь каждое дерево от порубки. А наш народ , сам знаешь, своего не упустит, так и норовит что-нибудь утащить из леса. Да и как без леса прожить? И дровишек на зиму заготовить, и строения не кирпичные строим, и всякую там домашнюю рухлядь из дерева выстругать – без леса никак.

Иван заметно оживился:

– 

Вот такая работа как раз по мне! Ни забот, ни хлопот. Деревья ведь не коровы, не лошади, их ни поить, ни кормить, ни купать не надо. А честь

немалая -

самому барину служить. Валяйся себе с утра до вечера на лежанке, раза три лес обойди. Разве это труд? Может, мне попробовать? – и тут же сник: – Да как-то и боязно. Говорят, что управщик на посулы слишком щедр – обещает много, растравливает людей, натравливает их друг на друга. Сунешь голову в его лапы – не знаешь, чем обернется.

– 

Тебе – то что до его дел? Ходи в лесу и следи за порядком, порубщиков выслеживай, пугай их.

– 

Я бы с этим справился. Пугать я умею. Как бы мне к этому дело пристроиться? С кем бы переговорить, Филипп? Уж я бы справился,-

повторил он,– я бы день и ночь исправно сторожил, не дал бы никому в лесу разбойничать.

– 

Да знаю я тебя, уж ты – то своего не упустишь. Не зря я этот разговор с тобой затеял. Ладно, по – соседски помогу, и ты не забудешь моего участия, где-нибудь да пригодишься. Жизнь – она такая:

ты мне

, я – тебе, тогда будет справедливо. Ну, старшина – то мне кумом приходится, замолвлю о тебе словечко, а он уж с управляющим переговорит. Не горюй, со мной не пропадешь,– дружески хлопнув соседа по плечу, закончил Филипп разговор.

Дело выгорело. Иван стал сторожить помещичий лес. Одно слово «помещичий»: сам хозяин сюда и носа не показывал, а всеми его угодьями владел управляющий Николай Исаевич, который раз в год пересылал хозяину в Шахтинск деньги от продаж или аренды земель и лесов, не забывая, конечно, и о своей выгоде. Поэтому жил он в волостном селе Акбарис в достатке, имел большой авторитет перед начальством. Иногда он приезжал с ревизией лесных угодий, и люди издалека кланялись ему и скидывали перед ним шапки. Ивана он принял нехотя: зная, что живут в деревнях в большинстве по – родственному, не доверял местным в охране помещичьих богатств. Не успеешь оглянуться, как всей родней начнут грабить хозяина. Разве уследишь, все ли деревья целы, не срублены ли они. Не было уверенности, что к местному сторожу не сунется сосед или брат, не попросит поделиться барским добром. Но старшина волости, бывший с ним в приятельских отношениях, убедил его, что этот мужик, нелюдимый и неуступчивый, будет хорошим сторожем, не допустит в лес воров, не будет потакать таким занятиям даже родственникам. Так и случилось. Лет десять Иван, оправдывая доверие Николая Исаевича, неусыпно охранял барский лес, ни днем ни ночью не давал никому без разрешения входить в лес хозяина. За это ему платили копейки, но разрешали самому в меру пользоваться дарами леса. Не прошло и года, как во дворе дома, где он поселился, уже высилась куча строевого леса. Из-под навеса выглядывали заботливо сложенные заготовки на столбы, на телеги и сани, на деревянную утварь и другое. Семья его разрасталась не по дням, а по часам, поэтому край как надо было ставить новый дом. Верная ему жена каждый год приносила очередного дитя. Через пару лет справили новоселье. Время шло, дети росли дальше. Вскоре пришла пора отделять старшего сына Лаврентия, а там Федора проводили на царскую службу. Старшие дочери Агафья и Евдокия недолго в девках засиделись, на хорошее приданое женихи быстро нашлись. Землицы, правда, имел Иван немного, негде стало общине ее выделять. На ней Иван понемногу занимался хлебопашеством, завел пасеку, постепенно уступив работу по охране хозяйского леса среднему сыну Николаю. Жена его Акилина оказалась плодовитой женщиной, дети сыпались друг за другом: Лавр, Федя, Коля, Агата, Прасковья, Семен, Авдотья, Евдокия… В одно время в семье было до двенадцати человек, а работников всего двое. Глядя на мелькавших то тут, то там дочерей, Иван ворчал:

– 

Корми их, воспитывай, а она, глядишь, и улетела. Чужой товар эти девки, и больше ничего. Парни – другое дело: и помощники отцам, и земли на них положено, и жену -работницу приведет в дом на бесплатный труд.

С горечью вспоминали в семье рано ушедшего в мир иной сына Семена, не успевшего даже семьей обзавестись: сыпной тиф. А уж сколько их померло во младенчестве, даже сама мать не помнила и не оплакивала, может, в душе даже радовалась: бог прибрал лишний рот, освободив от лишних забот. Легко ли женщине всю жизнь вынашивать, рожать, не спать ночами, пестовать дитя, оберегать его от смерти и болезней, к тому же еще быть помощницей мужу в хозяйственных делах, на пашне, покосе, в уходе за скотом – не пересчесть всего, что должна делать жена. Рано уходила молодость, терялись красота и свежесть, рано превращалась цветущая женщина в неприветливую старуху. Акилина была еще не стара, а уже с выцветшим лицом, жилистой худой шеей, высохшей костлявой грудью выглядела как баба, у которой и годков не различить.

Пришла зима, холодная, неуютная, но дававшая изношенному от крестьянских работ мужику отдых и покой. Хотя какой покой? Готовь летом сани, зимой – телегу. Иначе ничего не успеешь сделать. Иван, как бывалая мышь, натаскавшая в свою нору немало снеди на зиму, всю кладовку с осени завалил материалом для плотницких дел, и как только земля покрылась свежим снегом, занялся по-стариковски ремонтом инвентаря, починкой и заготовкой обуви для многочисленных детей. Валенок на всех не успевали катать, приходилось под зиму лапти сажать на деревянные колодки. Акилина с дочерьми -подростками села рукодельничать. Начиналась метель, ветер посвистывал над печной вьюшкой, подвывал в печной трубе. Скрипнула дверь, и в дом ввалился Николай, торопливо стряхнул с одежды налипший снег. Мать с любовью посмотрела на сына: какой статный и крепкий вырос! Совсем взрослый стал. Худо, что все в лесу пропадает, все сторожит лес помещика. Правда, теперь, говорят, народу он принадлежит, лес – то. Но хоть и народный, нельзя лес без присмотра оставлять. Опять поставили его лесником, доверили народное добро стеречь. Как бы в холостяках из-за этой работы не засиделся.

Отец кашлянул, потянулся за трубкой, набил ее табаком, закурил. Сын быстро разделся, сел к столу, мать стала накрывать ужин. Засуетились, забегали сестренки, помогая матери.

– 

Ну, что так припозднился? Ночь на дворе, а ты только с работы?– угрюмо спросил отец, не любивший поздних приходов сына, подозревая, что впустую проводит тот время, когда дома так много дел.– Опять девки убирались в хлеву, кормили – поили скот. Где тебя черти носят?

– 

А ты, отец, разве не слыхал, что сегодня мужиков созвали на собрание в сельский дом?

– 

Дак, мы и со двора не выходили и ничего не слыхали. Что еще за собрание?

Повадились советчики

попусту тревожить народ. Что ни день, то сходки, – и тут высказал свое недовольство отец.

Мать позвала за стол. Ужин был скромный, без мяса. Зима еще не вступила в свои права и не успела пригнать морозы, чтобы резать скот и морозить мясо про запас. Приходилось довольствоваться картошкой с овощами, капустой, молоком, иногда, если настреляет Николаша, зайчатиной или мясом лесной птицы.

– 

Ну, почему попусту? Нет, не попусту,-

решительно заявил Николай, садясь за стол против отца. – О серьезном, нужном говорили. Давно народ уже жалуется, что тесно стало жить в деревне, негде развернуться ни с посевами, ни с угодьями и сенокосными лугами. Как лето, так и война. Спорят до хрипоты, кому и где выделить покосы, а то и до драки доходят. Весной всяк норовит ухватить соседские пашни. А сколько молодых семей живут в тесноте с родителями и родственниками, сколько не могут найти вольное место, чтоб отделиться и поставить свое жилье?

– 

Так – то оно так,– согласился отец.– И тебя бы женить пора, да куда приведешь молодку в такую тесноту? Можно бы и домик поставить, да опять же, куда? Лепимся друг к другу, сараи и бани вон стали за двор выводить, к реке ближе. И каждую ночь бойся: вдруг какая нечисть нападет, приберет к рукам нажитое? А завистливые еще и поджечь могут. Ну, и что решили на вашем собрании?

– 

Решили начать искать место, подходящее для переселения. Пять – шесть семей уже созрели, а вот где – думают. Не ошибиться бы,– сказал Николай, продолжая работать ложкой.

– 

Что его искать, это место?– прервал сына отец.– У меня бы спросили. Давно уже я присмотрел его. Кто, кроме меня, лучше знает эти места? Сколько я исходил их вдоль и поперек! Знаю все овраги и родники. Знаю, где легче вырубить лес, где проложить дороги и тропинки. Только не хотел другим показывать, хотел сам на хутор отделиться, думал, освою новое место, без докучливых соседей и подальше от чужих глаз поживу, а пока думал да прикидывал, и годы ушли. И эта революция, когда не знаешь, кто будет хозяйничать на этих землях… Теперь на тебя вся надежда,– внимательно посмотрел на сына, хотел увидеть, как тот отнесется к сказанному отцом. Николай оживился, спросил:

– 

И где же этот райский уголок?

– 

Помнишь, я тебя еще мальцом несколько раз выводил из леса к оврагу с западной стороны, показывал, как тянется в овраге речка, а в ней рыбы полно, а по краям оврага ключи несметно выбиваются? Помнишь, спускались туда за родниковой водой? Какая она вкусная, холодная, аж зубы ломит, а какая чистая!

– 

Как не помнить? Мы с Федькой там нашли волчью тропу и по ней ходили на охоту за зайцами,– оживился Николай.– Но там же сплошной лес да кустарники. Где там ставить дома, а пашни где завести? Это сколько поту пролить надо, пока чего-то путного добьешься?

– 

Ну, без большого труда ничего не заработаешь. Пока кишки не вылезут, ничего не получится. Дома можно поставить прямо на холме близ спуска к реке. Туда никакие половодья не доберутся. Не

как в

Новотроевке: нижний конец каждую весну под воду уходит. Добрые-то хозяева заранее к половодью готовятся, поднимают все, что можно, повыше от реки, а ленивцы всегда на бога надеются: авось пронесет. Ан, нет. На бога надейся, сам не плошай. Сколько, бывало, со двора вода утаскивала все, что на пути попадется: бревна, телеги и сани у нерадивых хозяев, которые не успели прибрать свое добро в клети да сараи! А там, куда я глаз положил, на холме, никакая вода не опасна, вся вниз по оврагам уносится. И лес не так трудно будет корчевать, потому что на этом холме много липы, а крепкие дубы и березы меньше встречаются. Эх, был бы помоложе, так бы развернулся! Теперь тебе – дорога, начинай. Глаза боятся, руки делают.

На другой день Николай переговорил со своими сверстниками, рассказал о разговоре с отцом. Заинтересовавшись услышанным, решили не тянуть резину. Пока было светло, вскачь на лошадях добрались до нижних склонов, облазили все кругом. Хотя многим эти места были знакомы, теперь они особо притягивали взор, раскрывались по-новому.

– 

А почему бы и не тут начать строиться?– сказал Прокоп, сын Макара Ковалева, молодой мужик, быстро зажигающийся на новые предложения.– Простор какой! Богатств тут природных не счесть. Главное, рядом губернский тракт проходит, известная дорога, накатанная. Говорят, что по нему в прежние времена ссыльных под конвоем водили в далекую Сибирь.

– 

Она и сегодня не пустует,– подхватил мельник Михаил Осин.– По ней можно не только до волости, но и до уезда доехать, до самого Белебея.

– 

Самое главное, надо от властей выхлопотать разрешение, – вступил в разговор старший брат Николая Лаврентий. Он был женат, год назад стал отцом, а жена его Галя опять была на сносях. Пока молодая семья

ютилась в

маленьком домике, перестроенном из отцовского амбара, и мирилась с теснотой и непрочностью избенки. Но Лаврентия давно точила мысль о своем дворе.

– 

Я думаю, с бумагами нам поможет дядя Василий. Не зря ведь он в волости сидит, близко к начальству. Был разговор среди родни, что и он не прочь переселиться. Семья – то его растет не по дням, а по часам. Невестка наша опять полнеет, вот-вот родит, а в доме и так тесно,– сообщил Прокоп.

– 

Да, герой наш дядя Василий, везде успевает, – подхватил Леонид, брат Прокопа.

Вскоре документы от советской власти, благодаря хлопотам Василия Кузьмича на право рождения новой деревни, были получены, и с осени началось ее строительство. Зима же стала самым подходящим временем для вырубки густых лесов, для заготовки срубов под будущее жилье. Попадались не только липы и березы, но и кряжистые дубы. Их корни уходили далеко в глубь земли, переплетались меж собой, не поддавались корчевке. Тогда прибегали к силе огня, разводили огонь на пнях. Так понемножку побеждали природу. Первым перевез свой сруб Прокоп, Макара сын, за ним – Лаврентий Петров. Оба молодые, недавно женатые, у обоих были первенцы. Жить в тесных домах родителей, где и кроме них невпроворот, стало совсем невмоготу. Поодиночке, может, долго бы колотились мужики, да помогали родственники. Уже весной на пригорке появились два небольших домика – начало деревни. Прокоп успел поставить и хлев для скота и готовился к переезду. Только вот какое название придумать для будущей своей деревни, не могли прийти к согласию. Долгими зимними вечерами, когда, бывало, завьюжит, запуржит и работу приходилось останавливать, собирались будущие переселенцы в школе у учителя Степана Никифоровича почитать свежие газеты, поговорить о новостях, которые поступали скупо в далекие заснеженные деревни, и тут уж волю давали своим фантазиям, придумывая ладное название. Хотелось чего-то красивого, чистого, манящего своей неповторимостью. Сразу отвергнуты были названия по именам основателей деревень, таких, как «Петровка», «Григорьевка», «Ивановка»:

– 

Куда ни повернешь – все «Ивановки» да «Васильевки», – с пренебрежением сказал молодой парень Лука Осин. – Вот наши родители гораздо интереснее придумали, когда здесь поселились: «Новотроевка.» Рядом строится деревня с прекрасным названием «Три Ключа», с другими ни за что не спутаешь. Нам тоже что-то такое необычное, неповторимое бы придумать.

– 

Принято считать,– подключился к спорам Степан Никифорович,– что наименования местности, впрочем, как и имя человека, формируют определенный характер, влияют на дальнейшую судьбу людей. Еще замечено, что наименование деревни соответствует характеру людей, живущих в ней. Или наоборот? Вот, возьмите Ивановку: русский Иван не может без матюгов обойтись, вот и в соседней Ивановке мужики, да что скрывать, даже женщины на матюги очень способные. Петровка- та по части любви горазда. Говорят, что первым туда переселился какой-то Петров, и у него было несколько жен. Рождественка любит богатых и запасливых, к тому же крепко верующих, название будто им подтверждает, что они под богом ходят. В деревне Три Ключа скромные, терпеливые. Помыслы чистые, наверное, у них от тех ключей. Так что тут надо найти что-то особое, связанное с вашим будущим, с вашими надеждами. В народе говорят: «Как лодку назовешь, туда она и поплывет». И о времени новом, революционном, в котором живем, не забудьте.

Возникали яркие названия вроде «Березовки», «Липовки», «Грибовки», но и эти отогнали.

– 

А может, «Молодежная» ?– несмело предложил Иван Евгеньев, полноватый мужик с румянцем на загорелых щеках, с маленькой чернявой бородкой и веселыми серыми глазами – очень был похож на спелое яблоко, хотя и причин вроде бы не было у него радоваться: жена его , с которой он жил уже не менее пяти годков, родила всего одного сыночка, и то хиленького и слабенького, и больше детей не было.

– 

Нет, длинновато и как – то не цепляет слух, натянуто звучит. И старики могут обидеться,– отверг Степан Никифорович.– Согласен, что надо с молодостью связать, с будущим. А что, если «Юность»?

Все переглянулись, потом зашумели, заулыбались, дружно согласились, что и коротко, и приятно звучит, и по возрасту им подходящее, и еще никто не слыхал, что есть деревня с таким притягательным названием. Ну и молодец Степан Никифорович! Крепко у него голова работает!

Так появилась новая деревня с наименованием «Юность», первая в округе подхватившая новые революционные идеи, первая, где возникло новое сообщество в ведении совместного хозяйства – ТОЗ, на основе которого потом вырастет колхоз под этим же названием, объединив уже несколько деревень. А пока еще мечтатели о новой жизни хотя и не имели четких представлений о своем будущем, но горячо верили, что оно будет другим, не таким, что прожили их родители, а светлым, счастливым, сытным, надежным.

«Черный орел». Крестьянский бунт

Но мечты пока прошлось отодвинуть в сторону, потому что на село надвинулись новые непредвиденные беды и разочарования. На созванном спешно сходе сельской общины председатель Григорий Гаврилов зачитал новое распоряжение советской власти: в стране объявляется продразверстка. Крестьяне зашумели, заволновались, пытались строить догадки, что это такое и что она им принесет. Волнение их прервал вышедший к столу Степан Никифорович, член правления:

– 

Товарищи!-

так он обратился к сходу, чем вызвал недовольные окрики из кучи богатеев: – Нашел товарищей!

– 

Гусь свинье не товарищ!

– 

Наживи богатства, тогда будешь товарищем!

– 

Но оратор не испугался, уверенно и резко ответил:

– 

Да, товарищи! Так отныне будем обращаться друг к другу и тех, кто нами пренебрегает, тоже научим так нас называть. Политика продразверстки как раз рассчитана на уравнение крестьян, чтобы не было угнетателей и угнетаемых. А объявлена она потому, что страна наша после страшной губительной войны лежит в разрухе. Армию – нашу защитницу

– нечем

кормить. В одной газете я прочитал: «Кто не кормит свою армию, будет кормить чужую». Очень верно и справедливо сказано. Рабочие и их семьи тоже голодают. По всей стране разбрелись нищие и голодные. Поэтому правительство объявило особое положение в стране: добровольный принцип сдачи хлеба от крестьян отменяется и

вводится обязательный

, отдельно на каждое хозяйство. Объявлена норма потребления хлеба на каждого члена семьи: на работника – полтора пуда зерна на месяц, а на иждивенцев – пуд с четвертью.

В толпе зашумели, замахали руками. Особенно разволновались те, у кого зерна всегда было заготовлено про запас на многие годы вперед, а тут, оказывается, за них решили, сколько им съесть можно, сколько нельзя. Как это: нельзя продавать его? И даже обмен продуктами теперь карается?

– 

Это же выходит чистый грабеж!– заорал лавочник Ермолай.– Мужик будет горбатиться год за двадцать пудов зерна? А скот на что содержать? Лошадей чем кормить? На что остальные товары приобретать?

– 

Как плуги купить, гвозди, топоры? Нам и чай теперь придется не пить, и соль не сыпать в еду?– волновался Савелий, растерянно разводя руками.

– 

Поймите, это не навсегда, временно, пока не защитим страну и не заживем по-людски,– продолжал убеждать Степан Никифорович.– А на скот тоже предписан план: на рабочую лошадь восемь фунтов овса в день, на крупный рогатый скот, на свиней – по четыре фунта зерна.

– 

Дожили до хорошей жизни. Вот вам все по справедливости, – съязвил Иван Петров.– Да я лучше брошу сеять на своем поле, чем бесплатно буду горб гнуть на чужого дядю. Ишь, какие хозяева объявились!

– 

Не страдайте, мужики, будем самогон гнать и лежать на печи, попивать его,– пытался развеселить соседей Ефим, все еще гнувший спину на лавочника.– Чем не житуха? И скот не будем разводить. Зачем нам, коли и так отберут?

– 

Да что у тебя отбирать? Посмотрим, как будешь веселиться на голодный желудок и под плач детей своих,– ответил его сосед Ларион. – А я ни за что добровольно не пойду бесплатно сдавать хлеб. Это что ж выходит? Значит, чтоб кто-то был сыт, а сами мы по нормам хлеб ели? А нормы кто подсчитал? Мы же все разные. Вот, к примеру, Ефим,

– продолжал

, показывая рукой на щуплого веселого мужичка, – он мал росточком да щуплый, а я и ростом повыше и телом справнее, значит, моя норма должна быть побольше. У Ефима свиньи еле до зимы доживают, а у меня они всегда справные. А теперь, значит, все поровну? Это как можно? Даже при царе до того не додумались, чтобы подчистую грабить мужика. Не сдадим добровольно хлеб, как хотите, – решительно объявил свое несогласие Платон под шумок толпы.

– 

А тебя никто и не будет спрашивать,– осадил его Степан Никифорович. – Забыл, что теперь

народ хозяин

земли? Сами будем распоряжаться. Вот для этого надо создавать комитеты бедноты, короче, комбеды, из своих общинников, они будут составлять списки, кому что и сколько оставлять. А если кто будет зерно припрятывать, тот под суд пойдет, значит, под конфискацию и имущество его. Надеюсь, сознательные соседи будут подсказывать комбедам, кто сколько чего вырастил. А члены сельсовета всех возьмут на карандаш. Если докажут факт укрывательства, то им перепадет половина спрятанного.

– 

Выходит, доносить

друг на друга надо?– спросил Ларион. – Ну и ну! А как после этого в глаза смотреть друг другу? Совесть куда спрятать?

– 

Совесть тут ни при чем. Сознательностью это называется. Если не проявим этой сознательности и не будем бороться с укрывателями излишек, то никогда не станем хозяевами,– ответил уверенно Степана Никифорович.– А теперь давайте выбирать комбед. Он и будет заниматься всеми вопросами продразверстки.

Многие мужики были подавлены таким поворотом жизни, но в открытую протестовать боялись. И начались по деревням бесчинства и грабежи. Созданные комбедами продотряды врывались в дома крепких хозяев и по грабительским спискам употребления нормы питания иногда забирали все подчистую, даже семенной фонд. Если находились те, кто припрятывал хлеб или оставлял излишки, их отдавали под суд, а суды почти всегда такого хозяина, объявив кулаком и вредителем, отправляли в тюрьмы или на каторгу. Были случаи расстрелов.

Из-за такой недальновидной политики партии по отъему продовольствия стали твориться вокруг неслыханные дела. В феврале 1920-го года в Башкирии вспыхнуло восстание кулачества. К ним примкнули и недовольные продразверсткой крестьяне, в основном кулаки и середняки. На стихийных сходках недовольные, выражая протест, громко кричали, что опять мужика грабят, все это проделки коммунистов, и надо их бить, калечить, убивать, а власть обратно взять в свои руки. В Новотроевку весть о начавшемся бунте привез крестьянин Софрон Алексеев, тайно возивший картофель на продажу в село Маты. Тайно потому, что его имя стояло в списке зажиточных крестьян, у которых могут быть излишки зерна. В любой момент могли к нему прийти и отнять то, что вырастил в своем хозяйстве, на своем поле. Софрон был противником новой власти и скрытно стал распространять среди таких же, как сам, тексты прокламаций. Получил он прокламацию от друга, у которого побывал в гостях. Тот вполголоса, чтоб не слышали сказанного чужие уши, познакомил Софрона с прокламацией – летучкой, написанной от руки на листе бумаги, где содержались громкие призывы: «Долой коммунистов! Всем, кто пострадал от них: задержать и арестовать коммунистов – проводников и руководителей и вооружить крестьян против коммунистов!» В тот же день Софрон, вернувшись домой, стал распускать среди своих надежных друзей и знакомых слухи о возможном бунте. По ночам эти люди от руки переписывали листы – летучки и приклеивали липким тестом к заборам и воротам. Кто-то проходил мимо, а кто-то их внимательно читал. Недовольных продразверсткой было в деревне немало. Скоро уже в открытую стали говорить о приближении бунтовщиков.